Rose of Empyrean | Роза Эмпирея

      Для любящих своего дитя родителей нет ничего важнее его благополучия. Заботиться о своей маленькой копии, самоотверженно защищать от любой напасти и отдавать всего себя без остатка, чтобы малыш действительно ни в чём не нуждался, заложено на уровне инстинктов. Если нужно, родитель готов терпеть бесконечные неудобства, если благодаря этому ребёнок вырастет лучше и способнее его самого, а значит и никогда не столкнётся с теми трудностями, с которыми пришлось справляться его предкам. Таковы правила жизни в круговороте Сансары. И среди людей эти правила зовутся одним простым словом – любовь.                От любви идёт желание заботиться и защищать, от любви берут корни самоотверженность и безвозмездность, любовь даёт начало жизни и помогает эволюции совершенствовать биологические виды. Такое прекрасное явление. Очень удобное. Удобное для того, чтобы заковать в оковы судьбы и запереть в тюрьме иллюзорной свободы ничего не подозревающих созданий. А даже если и заподозрят, что с того?                С самого рождения быть заложником своего собственного существования – незавидная участь, от которой избавиться – недостижимая, эфемерная мечта. И несмотря на это люди, пытающиеся воплотить её в жизнь, существуют. Прикладывают титанические усилия, чтобы достичь недостижимого, путешествуют по лабиринтам разума, чтобы познать непознаваемое, выходят за границы человеческих возможностей, чтобы коснуться неприкосновенного.               Истина постоянно витает где-то рядом, но всё ещё течёт сквозь пальцы, оставаясь неизведанным знанием, непостижимым и недоступным для людского разума. Удастся ли человечеству когда-нибудь выйти из эпохи тьмы и познать вечное нетленное счастье, осознать смысл жизни и смерти, обуздать Сансару и приручить свободу? Удастся ли преодолеть страдания и боль, победить ненависть и утихомирить бушующий океан страстей в сердце? Удастся ли выбраться из оков человечности?                Тысячи вопросов, десятки тысяч стремлений, сотни тысяч попыток, а итог – всегда один. Безысходность. Подавляющая отчаянием и пониманием своего бессилия. Некоторым мечтам, видимо, так и не суждено сбыться.               Но какими бессмысленными не были бы любые потуги, какого-то успеха всё же удалось достичь. Пусть небольшой, микроскопический и неощутимый, но прогресс был, и он – первый шаг человечества на пути к обретению спасительной истины, воплощённый всего в одном ребёнке.                Это дитя вырастили в абсолютно тепличных, идеальных условиях. Без горя и радости, в идеально равновесном состоянии, спокойствии и умиротворении. Эмоциональные тревоги и переживания – мусор, ненужные контакты и общение – пустая трата времени, обучение – единственное достойное занятие. Быть окружённым сотнями гениальных людей, что ежеденно готовы делиться своими знаниями и отвечать на вопросы по поводу устройства мира, но не проявляют ни капли сопричастности к жизни ребёнка, поначалу ещё пытавшегося отыскать немного тепла и любви в этом мире – таково было её детство. Курсы, занятия, кружки́, секции, уроки, лекции, семинары, тренинги, сессии – можно заниматься чем угодно, если это касается саморазвития. В этих маленьких ручках были ключи к бесконечным возможностям, стекавшимся в голову бесчисленными потоками благодаря привитой тяге к знаниям, приобретённой из-за скуки и отсутствия возможности делать что-либо ещё.               Больше, больше, больше знаний, больше информации, больше навыков, больше пользы. И ни секунды потраченного впустую времени. Ни секунды потраченного на жизнь времени.                Вырастить почти идеального ребёнка, которому под силу решать сложнейшие задачи из любых разделов науки, оказалось так просто. Но всего одно пресловутое «почти» встало костью поперёк горла всех её воспитателей. «Почти» идеальный человек – не награда, а клеймо, выжженное оковами на сознании и душе, страшное преступление, достойное смертного приговора, несмываемая вина против всего человечества. Какое разочарование. Какая неблагодарность. Какая потеря.                Кендзяку не выбирала свою судьбу, она лишь неудачно родилась с ней и оказалась её пожизненным заложником. Не то чтобы она была недовольна. В конце концов, она лучше любого из ныне живущих – это неоспоримый факт. За советом к ней обращаются все те, кто когда-то взращивал её, она находит ответы на задачи, считающиеся нерешаемыми, её уважают и ей восхищаются. Для всего научного сообщества она – гений среди гениев. И только те, кто растил её, знают, что она – всего лишь неудавшийся эксперимент. Но знаете? Если успеха в этом деле вообще возможно достичь, ей это непременно удастся. То, с чем не справились её учителя, вполне может быть решено тем, кто превзошёл их всех вместе взятых. Такую цель перед собой поставила Кендзяку.                Но идти тем же путём – медленным взращиванием нового поколения – она не хотела, поскольку время – не бесконечный ресурс. Да и доказательство того, что возможности естественной эволюции ограничены, уже имелось, причём в её лице, а значит единственный выход – создать новый вид более совершенного человека искусственно. Безумство ли? Ещё какое! Это же буквальное насилие над всем человеческим родом, его устоявшимися моральными принципами и самой собой. Это ужаснейшее преступление, на которое способен пойти лишь человек, готовый заплатить любую цену ради достижения своей цели, даже если эта цена – отказ от человечности.                Если не она, то никто не сможет.                Начинать исследования с нуля всегда сложно, особенно если не знаешь, в какую сторону идти, чтобы достичь необходимого результата. Именно поэтому Кендзяку старалась захватить все разделы наук, чтобы иметь возможность как можно чётче видеть общую картину и замечать любые детали, связующие все составляющие понятия «человек». Собрать подробнейшую карту на несколько томов со всесторонним объяснением – самое простое из того, что ей предстояло сделать. Беспристрастно отыскать прорехи в организме и сознании – уже сложнее. Найти способ устранить эти прорехи – на грани невозможного.                Лучшие годы своей молодости она посвятила этому делу, а потом мир погрузился в хаос, и стало сложнее. Однако и среди тьмы нашёлся луч света – то, что считалось небылицами и не более чем выдумками религиозных фанатиков, оказалось правдой, открывшей ещё одну, ранее нетронутую нишу в исследованиях. Ангелы. Не шутка ли? Разве могут эти существа действительно существовать? Существовать и игнорировать законы мироздания, которым люди просто обязаны подчиняться. Не это ли тот ответ, который она искала?                Если бы не Рёмен со своей настойчивой просьбой о помощи, её желание изучить крылатых созданий осталось бы невыполненным, но ей повезло. Образец, едва пойманный и названный ей KN-1, оказался удивительным и интересным подопытным, однако его ДНК настолько сильно отличалась от привычной человеческой, что вставал вопрос, а возможно ли вообще биологическое скрещивание двух видов? Не попробуешь – не узнаешь. Цель поставлена, начало положено, решимость в достатке. Разобрать на составляющие, извлечь и изучить каждый внутренний орган, разложить на ткани и распять на лабораторном столе, раскидав по колбочкам почти всё, что можно.               Оно регенерировало. Медленно, но верно восстанавливало своё тело по кусочку, вызывая широкую улыбку на лице Кендзяку, не верящую в то, что материалов для экспериментов у неё безграничное количество. Так те детские сказки оказались правдой? Ангелы действительно бессмертны? А то, что они ни за что не навредят человеку, тоже правда? Всему ли из того, что сохранилось в фольклоре, можно верить?               Тревожное чувство щекотало у затылка, не позволяя желанию проверить все легенды выйти из-под контроля. Ангела ей доставили в изувеченном, полумёртвом состоянии, и в таком же он пребывал до этих самых пор, а дожидаться его полного восстановления только для выяснения пары спорных моментов – слишком большой риск. Умные люди не любят риск. Кендзяку тоже. На некоторые вопросы ответам не суждено найтись, но пока они не так важны, пусть и остаются неизведанными. Впрочем, вскоре они самостоятельно отыскали её, совершенно случайно и неожиданно.                Тогда она впервые познакомилась с Итадори Дзином. Случайно забрела не в ту комнату после того, как допоздна просидела за медкнижками Рёмена, пытаясь разобраться в том, что уже удалось выяснить другим врачам – ересь чистой воды, если честно, голова раскалывалась после всего этого – а Дзин просто стоял у окна. Смотрел на луну. Увлечённо что-то разглядывал в небе и даже не заметил незваной гостьи.               Когда она начала закрывать за собой дверь, он обернулся и улыбнулся ей, бросив мягкое и нерешительное «Привет», словно извиняясь за то, что посмел побеспокоить. Она не обязана была отвечать, но почему-то кивнула напоследок и снова собралась уходить, а Дзин с такой большой и отчаянной грустью посмотрел на неё, что ком в горле застрял. И она осталась. Зачем же? Она и сама не поняла. Просто он выглядел одиноко и чем-то напоминал её саму в детстве – в ту пору, когда она ещё искала человеческого тепла и надеялась найти понимание у своих воспитателей. Хотела любви.                На удивление, с Дзином оказалось даже интересно. Болтал он обо всём и ни о чём на свете, а она внимательно слушала, не замечая, как приближается пора рассвета. Следующим вечером Кендзяку снова его навестила. И на следующий. А потом ещё. Объяснения своим действиям она и сама не могла дать, предпочитая много не думать и оправдываясь тем, что её просто успокаивала его болтовня. Голос у Дзина был очень приятным, как и манера речи. Так, как он, не говорили ни бесчисленные учёнишки, размышляющие о физических парадоксах, ни молодые ассистенты в её лабораториях, глуповатые и чудаковатые. Абсолютно все люди немного, но раздражали её. А Дзин почему-то нет. Он был каким-то особенным. Не до скучного умный, не до смешного глупый, просто искренний и светлый, как единственный луч света, настойчиво пробивающийся сквозь промозглые тучи.                Именно он оказался тем, кто случайно преподнёс ей ответы на все вопросы. Просто начав рассказывать о своих снах. Дзин и сам не подозревал о том, что всё это было не обычным плодом его фантазии, а проекцией реальных событий, которых он никогда не видел из-за того, что его держали взаперти, но которые он чувствовал. А всему виной – то божественное благословение, оставленное напоследок Господом человечеству, что не смогло воплотиться в Рёмене, а потому перешло на его брата вместе со всеми знаниями об эмпирейских порядках. Знаниях, что нашли выход во снах Дзина и к которым Кендзяку совершенно случайно получила теперь доступ. Каждый такой рассказ она запоминала и, возвращаясь к себе, досконально записывала в одном из блокнотов слово в слово. Подчёркивала нужное и выискивала непонятные места, чтобы потом уточнить у Дзина, а он всегда с радостью отвечал на её вопросы, считая, что ей просто интересно.                Со временем Кендзяку поймала себя на том, что частенько перечитывала эти записи не ради работы, а бесцельно. Представляя, словно это Дзин пересказывает ей свои истории его успокаивающим голосом. Улыбаясь мягко, едва лишь уголками губ, со счастливым блеском в глазах и замиранием сердца, она забывалась на долгие часы в ожидании следующей возможности встретиться. Научная ценность записей резко стала неважной, а та информация, ради которых они были сделаны, оказалась такой незаметной, всё время ускользающей из её мыслей.               Исследования сошли на нет, её эксперименты прекратились, а отчёты для Рёмена о подвижках в поисках решения его проблемы перестали писаться. Когда-нибудь он заметил бы, что она контактирует с Дзином. Разозлился бы. Запретил бы их встречи. Но на его беду, это произошло достаточно поздно, чтобы случилось непоправимое – она признала, что влюбилась, и во время одного из последних случаев близости забеременела. Непреднамеренно.                Ребёнка она не хотела и не собиралась рожать, особенно при том, что почти с самого начала периода ей было невыносимо плохо. Огромное раздражение на всё и на всех, необоснованные принципы агрессии и меланхолия, которых раньше никогда не было. Вся жизнь превратилась в один единый день сурка, болью пульсируя в висках и тяжестью давя на всё тело. Любая деятельность давалась с трудом. Ничего делать не хотелось, ничего не делать было невыносимо. А от одного лишь взгляда на Рёмена хотелось блевать, выворачивая внутренности наизнанку и выплёвывая желудочную кислоту на его аккуратно выглаженный костюм. Будь он проклят.                Кендзяку злилась на него. Очень сильно и безрассудно. Но понимала, что это не то, что она должна испытывать, эмоции и чувства – оковы обычного люда, и её они не должны сковывать. Ведь они никогда её не сковывали. Что же изменилось?                Своё недовольство она проглотила и переварила, свою злость выкорчевала из сердца, а отчаяние выцедила из разума. Всё, что противоречило её привычной жизни, она изничтожила, пусть и с огромным трудом, а то, что она обрела благодаря Дзину, она убила в себе, предпочтя забыть. Потому что то, насколько плохо она себя чувствовала после расставания с ним, оказалось настолько отвратительным, что нельзя было не возненавидеть любую возможность испытать это когда-либо снова. Не хочешь последствий – избавься от причины.                С тех пор Кендзяку ни разу не попыталась даже навестить Дзина – не из-за запрета Рёмена, но из своих убеждений – а любое воспоминание о нём загнала настолько далёко в своё подсознание, что и не подумала бы о нём ни разу, если бы не мельтешащие перед глазами блокноты.                Ребёнка она всё же оставила. Дала ему жизнь из рассудительности и надежды на то, что дитя Дзина просто обязано быть особенным. Потому что его отец тоже таким был. Не по субъективной оценке сердца Кендзяку, ни в коем случае, а из-за того, что человеческому разуму просто не дано осознать.               Юджи же был очень громким. Несуразным. Непоседливым, но крепким. Ярко-ярко улыбающимся при виде неё, будто один взгляд на мать делал его самым счастливым на свете. Отцовские рыжие волосы пушились на макушке, а маленькие, пухленькие ручки тянулись к ней так же, как Дзин тянулся к её обществу в первую их встречу. Одно сплошное напоминание. Но она сильнее всех этих сантиментов – Юджи нужен ей только для того, чтобы проверить гипотезу относительно природы «необычности» Дзина.               Казалось, именно в этом и крылся ответ на все вопросы и конечный успех в деле всей её жизни – всего в одном ребёнке. Который пропал быстрее, чем она смогла реабилитироваться после родов и приступить к изучению своего собственного сына. Единственное, что ей удалось узнать, это то, что в тот день на камерах в больнице был замечен Итадори Васуке, который, как ей известно, часто с ссорами посещал Рёмена, но после пропажи Юджи прекратил и пропал со всех радаров.                Кендзяку готова была проклясть всю их безумную семейку, но притворилась, что верит Рёмену на слово, будто бы он совершенно не в курсе мотивов дяди и сразу же послал людей усиленно искать младенца по её просьбе. Она уверена, что он не посылал. Что он сам с радостью и избавился от маячащего перед глазами факта своего проёба в обмен на спокойствие и отсутствие в своей жизни нравоучений старика Васуке. Проклятая семейка, благословлённая одним лишь Дзином.                Миллионы проклятий рождались в её мыслях и норовили сорваться с языка, но ни одно так и не слетело. На лице каменным изваянием застыла улыбка, насмехающаяся над всем миром и тем самым говорящая: что бы ни случилось, она всё равно добьётся своего, вырвет победу из рук Фортуны, несмотря и вопреки. Даже если всё в этом мире будет против неё… Пускай. Она примет этот вызов и преодолеет любые трудности.                Своего сына она, к сожалению, так и не нашла даже спустя годы, хотя нанимала собственных детективов. До сих пор она даже не знала, как Юджи выглядит будучи повзрослевшим, но одного лишь взгляда хватило, чтобы узнать его по шелковистым волосам, забывшим про укладку, но принявшим опрятную причёску благодаря любовным порывам ветра, по блеску в глазах, притаившемуся на дне колодцев-радужек, по прямым и аккуратным бровям, доставшимся от бабушки, и точёному лицу от дедушки. С самой собой она ни одного сходства не видела или просто не хотела видеть, поэтому переводила всё на своих родителей, чьи фотографии внимательно рассматривала в детстве, но которых ни разу так и не смогла встретить. Было уже некого.                Ринуться в самое пекло сражения ради того, чтобы защитить своего ребёнка, получилось как-то само. Ни одной мысли, ни одного желания найти и осознать мотивацию своим действиям, только одно единственное «Не позволю!» и готовность хоть ногтями разорвать Рёмену лицо, лишь бы только спасти. Лишь бы только все её и надежды и мечты, воплощённые в этом дитя, не рассыпались прахом. Больше десяти лет было потрачено ею на то, чтобы найти способ создать более совершенного человека, но ни один результат её экспериментов не мог считаться полноценно успешным.               Юджи – последняя возможность, что у неё была. Последний шанс. Пусть и случайный, пришедший в её жизнь не по её воле, подобный подарку свыше, но такой ощутимый и близкий.                Ей больше не нужны экспериментальные доказательства того, что этот мальчик – особенный. Она это и так чувствует и видит. Прямо на её глазах он с необъятной решимостью рвётся в бой с заведомо более сильным врагом, без страха и сомнений, только для того, чтобы отвоевать для своих друзей право на жизнь. Какое глупое дитя. Но о мотивации не спорят, пусть, если хочет, главное – он превзошёл все человеческие лимиты и бьётся почти наравне, а то и тесня иногда Рёмена. Рёмена, которому требуется чужое ангельское ядро, чтобы пользоваться украденными силами, Рёмена, который годами ковался в огнях битв без правил, Рёмена, который ничего от жизни не ищет кроме хороших драк и утоления своего всеподавляющего голода.               У Юджи, на удивление, ничего из этого нет, только знание того, что он обязан выстоять. Что он обязан победить, потому что его врагу нельзя позволить того же. Глупое, такое глупое, но сильное дитя.                В его кулаках искрит огонь, в его руках – сила, воплощённая из веры, в его глазах – знание об этой силе, сам он – глаз бури нового времени, решивший, однако, утихомирить начавшийся руками Кендзяку шторм. Потому что мир, созданный ею для него, способного единолично возвыситься над всеми, ему не нужен. Потому что сила – не основное превосходство, а дополнение к личности, умеющей сострадать и понимать, а потому дозволенной карать.                Возможно, именно в этом и состоял главный секрет существования ангелов, живущих в мире, где не за что ненавидеть и так легко быть просто счастливым. И Кендзяку вовсе не так представляла себе совершенство. Так же как и не подозревала, что случайно родит спасителя и в какой-то степени повторит судьбу святой девы Марии, будучи величайшей грешницей. Не слишком ли иронично даже для проказы судьбы? Или это последняя шутка Бога затянулась дальновидно и для него предсказуемо?               Как бы то ни было, круговорот событий уже запущен и она не властна над тем, что произойдёт вскоре, а каков будет итог – решать не ей, но тем, кто намерен сражаться за свои желания дальше. Жить дальше. Её же конец предрешён – удар Рёмена, пришедшийся по рёбрам, оказался сильнее, чем способно вынести смертное человеческое тело. Но значения это уже не имеет – своей цели она добилась и может со спокойной душой отдаться на растерзание Сансаре, жалея только о том, что не сможет попрощаться с Дзином.                Что-то всё же осталось в её сердце, раз оно сейчас так болит сожалениями и тоской. Что-то, чего не должно быть у неё, от чего она избавилась, что она отрицала в себе, сколько могла. Некоторые вещи принимаешь в себе только в самом конце пути, когда время уже ушло и ничего не вернуть, и потому всё сокровенно спрятанное становится таким необходимым и желанным, таким слезливо манящим и благодатным, словно проклятым сокровищем на затерянном в открытом океане одиноком острове. Забрать не сможешь, но всё же ищешь. Потому что по-другому не можешь. Просто люди по-другому не могут. Такова их природа, таково их отчаяние и таков их выбор.                Однако Юджи жив, и это главное. С огромным облегчением на сердце Кендзяку смотрит на пустоту, где ранее стоял мужчина, и впервые в жизни благодарит судьбу за её подарок. Впервые в жизни она чувствует удовлетворение из-за того, что всё так удачно складывается, и с довольной улыбкой опирается на стену, чтобы приподняться и подойти к самому особенному дитя из созданных ею.                Итадори же обеспокоенно осматривает раны Чосо, что почти затянулись до состояния, позволяющего хотя бы нормально передвигаться, после чего бежит к Инумаки, уже с минуту блюющему кровью и корчащему такое страдальческое лицо, что, кажется, ещё чуть-чуть, и его душа просто улетучится. Сам юноша, несмотря на порезы на ладонях, выглядит самым целым среди всей компании налётчиков на штаб-квартиру Рёмена, поэтому первым делом помогает справиться с ранами друзьям и только после этого решает обеспокоиться вопросом того, что же произошло и что делать дальше.               Ответом служит зазвонивший телефон Инумаки и Оккоцу на том конце, что сразу же принимается ругать Итадори за то, что пропал, заставил их волноваться да ещё и пришёл в такое опасное место драться с тем, кто явно ему не по зубам. И чуть-чуть за то, что едва не разрушил их план, из-за чего парень стыдливо просит прощения и клянётся, что не хотел делать ничего плохого.                – Господин Оккоцу, я просто хотел спасти Фушигуро… Я не специально… – Ангел вздыхает и переводит взгляд с экранов с происходящим в Токио на те, что проецируют зрение ворон Мей Мей, притаившихся в небе опустевшего Эмпирея.                – Знаю. Я сейчас скажу Ую забрать вас с Инумаки, а потом, не волнуйся, мы все вместе вернёмся за Фушигуро и остальными. Сейчас некогда, – гудки сброса обрывают дальнейшие слова, но Итадори и так всё понимает. Понимает, что сейчас все силы ангелы направили на главную причину бед Японии, а про ставших первыми жертвами этой катастрофы решили ненадолго забыть. Но он не хочет забывать. Не собирается мириться с чужим решением и отсиживаться вместе со всеми в безопасном месте, ожидая, пока закончится эта война.               Извинившись перед Инумаки за то, что уходит, и попросив сильно не волноваться, Итадори перекидывает руку Чосо через своё плечо и помогает ему встать, чтобы вместе отправиться ниже по этажам. Самоназванный старший брат вряд ли позволил бы ему пойти в одиночку, да и вскоре тот уже должен достаточно восстановиться для того, чтобы вновь вступить в бой или прикрыть юношу от новых противников. В здании всё ещё достаточно охранников, в том числе и на первом этаже, под которым – вход в подземную лабораторию, где предположительно и прячут пропавших ангелов. Помощь Чосо действительно будет ему кстати.                Почти у самого лифта Итадори неожиданно кто-то окликает по имени, и он оборачивается, замечая еле-еле передвигающуюся женщину, прижимающую ладонь к растекающемуся алому пятну на боку. Она тяжело дышит и, видно, терпит сильную боль при каждом движении, но юноша её не знает, так откуда его имя известно ей?                – П-подожди. Возьми… – Тонкие брови страдальчески сходятся к переносице, она достаёт из кармана ключ-карту и протягивает ему, – минус пятый этаж. Тот, кого ты ищешь, должен быть там. – И оседает на пол у стены, едва пластмасса с чипом оказывается в пальцах сконфуженного Итадори.               Кто это и почему помогает? Откуда знает, как тут всё устроено? Плохой ли это человек или союзник, и нужно ли ей помочь? Но времени на вопросы нет, поэтому он лишь бросает формальное «Спасибо» и заходит в открывшиеся двери лифта вместе с Чосо, также недоумённо поглядывающим на незнакомку.               Какое-то время они едут вниз с десяток этажей, и только после этого тот неожиданно вскрикивает прямо на ухо юноше, наконец, вспомнив Кендзяку. Однако предпринимать что-либо поздно, да и старший не знал, как младший отреагирует на новость об их матери и на то, каким человеком она была. Меньше знает – крепче спит. Поэтому больше он не издаёт ни одного звука и не произносит ни единого слова. До первого этажа они едут в странной тишине, где один не решается спросить, а другой не хочет объяснять.                Да и что объяснять? Как объяснять? Его воспоминания – сплошные пятна, среди которых только иногда прослеживаются нечёткие образы, но в себе он уверен на все сто. Эта женщина – причина всего того, что происходит, она его создатель, и вероятно Итадори тоже родился только благодаря ей. Их братья, не пережившие прошлую битву с ангелами в Токио, также были выращены ею в пробирках, это неоспоримый факт. И сейчас это чудовище так близко, но одновременно далеко, умирает в одиночестве, отдав ключ ко всем своим трудам Юджи… Для чего?               Лично у Чосо не было причин ненавидеть Кендзяку, но он предпочёл бы никогда не рождаться, если бы это означало, что все те, кто пострадал для этого, окажутся невредимы. Он бы самолично хотел убить эту женщину, но её исход и без этого понятен, а он нужен брату. Поэтому он останется здесь, с ним, и убережёт от всех бед, от каких сможет. Юджи слишком молод. Его психика ко многому не готова.                Кабина лифта останавливает движение, дисплей издаёт звонкое «пилик», предупреждая о достижении цели и предстоящем открытии дверей, но ровно за мгновение до этого, по спине Чосо пробегает бешеный табун мурашек. Его чуткий нос, привыкший к этому запаху, просто не мог ошибиться. Руки сами тянутся к лицу Итадори и закрывают ему глаза, не позволяя увидеть то, что предстало бы перед ним на первом этаже самого охраняемого здания в стране – штаб-квартиры легенды Новой эры и главного министра современной Японии, самого Рёмена Сукуны.                Перебитое стекло, потрескавшиеся и осыпающиеся стены, в полнейшем хаосе разбросанные по всему залу переломанные тела охранников и телохранителей, смердящих кровавой вонью и более не похожих на нечто человеческое, скорее на олицетворение фразы «мать родная не узнает». Потому что узнавать не по чему. Единственное из признаков: то, что осталось от костюмов, запачканные бейджи, плавающие в алых лужах на полу, и раскиданные тут и там огнестрелы служебного назначения.               Итадори даже не рыпается и не сопротивляется, с опозданием, но почувствовав стойкий и крепкий кровавый запах. Только сглатывает и добровольно отворачивается к стенке лифта, уставившись на кнопки, пока Чосо выходит и осматривается в зале, дабы выяснить местоположение существа, устроившего подобную резню. Выяснить и желательно обойти, чтобы не столкнуться. Какое чудовище вообще решилось бы ворваться через главные ворота, охраняемые сотней вооружённых солдат снаружи и изнутри?               Только нечто, знающее о своём превосходстве или до невозможного безрассудное. Или оба варианта. А ещё очень жестокое, судя по состоянию его жертв, разорванных с таким остервенением, что и Чосо стало ужасно не по себе, просто проходя мимо мясных мешков, местами вывернутых наизнанку, местами выпотрошенных, местами изуродованных словно когтями дикого бешеного зверя, а местами – растерзанных до состояния пережёванного фарша.                Чосо даже представить себе не может, кого разозлил Рёмен, но уже был бы готов сочувствовать ему, если бы не два нюанса: во-первых, тот уже давно покинул стены своей штаб-квартиры, а во-вторых, Рёмен и сам подобен монстру, с которым лучше не иметь никаких дел. Кто одержит победу, когда этим двоим удастся столкнуться? Интерес щекочет затылок, но здравый рассудок кричит: лучше быть подальше от места схватки в тот момент. Ещё лучше и сейчас поскорее закончить бы здесь все дела и скрыться от греха подальше, сам он сражаться с этим чудовищем не собирается. С Рёменом готов был – по крайней мере, тот лишь убивает, но не издевается над своими противниками, с особым наслаждением и креативностью разделывая каждого из них.                К счастью, на всём этаже было тихо и ничего, кроме следов отлично проделанной по зачистке работы, не присутствовало. Что, на самом-то деле, невероятно удобно для Чосо и Итадори – самим не придётся тратить силы на битву. Вернувшись к лифту, старший об этом и рассказывает младшему, но не то чтобы кто-то из них особо радуется такой удаче. Это, как минимум, неправильно с точки зрения морали – наживаться на чужом горе. Юноша в последний раз тяжело вздыхает, мысленно желая всем сегодняшним жертвам найти покой на той стороне, после чего достаёт ключ-карту из кармана.                – Как нам это использовать? Лифт вниз не едет. Снаружи не было ещё каких-нибудь особых дверей? – Чосо качает головой, подтверждая то, о чём уже подозревал. Просто так найти вход в лабораторию вряд ли удастся, и он уже начинает подумывать осмотреть подземную парковку, с которой Кендзяку и выпускала все свои неудачные эксперименты, как дисплей лифта снова пиликает, после чего на нём загорается синий прямоугольник на ранее пустом месте. Прямоугольник ровно того же размера, что и ключ-карта в руках Итадори. – Это оно? Почему только сейчас? Ты что-то сделал?                – Нет. Возможно, это та женщина. Предлагаю больше не думать об этом и направить все силы на то, ради чего пришли. – Юноша недовольно, но кивает, не понимая причины, по которой другой не хочет говорить о той незнакомке, но уважает его желания. Потому молча подставляет пластмасску с чипом к нужному месту, после чего дисплей одобрительно звякает и на нём появляются новые сенсорные кнопки с числами от минус одного до минус десяти. Старший с секунду сомневается, но всё же нажимает на тот этаж, на который им ранее указала Кендзяку, молясь про себя, чтобы это не было какой-нибудь ловушкой. Двери лифта закрываются, и они направляются вниз.                Чосо правильно угадал. Прямо сейчас, наверху, Кендзяку действительно еле-еле, но смогла добраться до своего телефона, с небольшой задержкой дистанционно активировав систему скрытого перемещения. Боль от сломанных рёбер, возможно вдавившихся во внутренние органы, но, благо, не пробивших их насквозь, сильно замедляла любые её действия, отвлекая нейронные связи от их привычной работы, но ей удалось, и она надеялась, что не сильно опоздала, а Юджи не успел покинуть стены безопасного лифта. В противном случае, он столкнулся бы с большими проблемами, выйдя на первом этаже. Лишь бы её удача ещё немного подсобила, лишь бы ещё не закончилась…                Собственные мысли смешат – всё-таки люди слишком сильно надеются на благое провидение в особо тяжёлые жизненные ситуации, и она не исключение. Быть человеком – ужасная насмешка судьбы. Хорошо, что это не навсегда. Хорошо, что всё в этом мире не навсегда, и всему когда-нибудь придёт конец, ведь даже отсутствие верховного карателя в лице Бога не означало, что потопу не быть. Что Судный час не начнётся одним прекрасным днём, когда человечество переступит черту и самостоятельно подпишет смертный приговор себе и всему живому в земном мире. Конец неизбежен. Конец необходим для того, чтобы что-то начать сначала.                Закрыв глаза, Кендзяку с особым спокойствием и умиротворением на душе улыбается. Конечности расслабленно расстилаются по полу, спина прислоняется к стене, она прислушивается к своим ощущениям, выжидая тот момент, когда начнёт терять сознание от потери крови, чтобы в последний миг суметь почувствовать смерть. Чисто в научных интересах. Рассказать, конечно, никому не сможет, но интересно же ведь, не так ли? Чувственное восприятие после отключения зрения обостряется, запах собственной крови бьёт в нос, бок притуплённо болит, а в ушах раздаётся звонкое «Кап… Кап… Кап…» Что-то протекает? Во время драки задели трубы?                Постепенно запах крови становится сильнее, звон капель, разбивающихся о кафель, громче и будто бы приближается – сначала в коридоре, потом у самых дверей и после их страдальческого скрипа уже внутри зала. И более никаких других звуков. Только гнетущее предчувствие опасности, знакомо рождённое в подсознании, и раздающийся прямо перед ней судорожный звон капель. Улыбка на губах Кендзяку ломается, за чем следует тяжёлый вздох, она открывает глаза и снизу вверх смотрит на гостя, чей визит ожидала давно, но явно не сейчас.                На удивление, она не встречает ненависти в выражении лица напротив. С такой безучастностью мстить не приходят, и даже кровавые капли на щеках не добавляли устрашения. Только стекающая с пальцев кровь, капающая на кафель, подавляюще воздействовала на ум, заставляя представлять то, что какие-то жалкие минуты назад вытворяли эти руки. Расслабленные и безвольно свисающие сейчас, но разрывающие жертв на части совсем недавно. Хорошо, что Юджи уехал на лифте. Значит, точно не столкнулся с ним на лестничной площадке.                – Ты припозднился, – короткое, но слишком всеобъемлющее начало последнего в её жизни диалога. Это «уже слишком поздно» в значении, что она и без его помощи скоро умрёт. Это и «уже слишком поздно» в значении, что всего, чего хотела, она уже достигла, и останавливать её смысла нет.               – Вижу, – в этот раз вздыхает уже он. Вздыхает и проходит мимо, в направлении разбившегося окна, с горечью уставившись на следы прошедшей битвы. Ни одной души, кроме Кендзяку. Действительно, он слишком сильно опоздал. С несколько секунд Гето, словно в прострации, стоит со стеклянным взглядом, переживая внутреннее крушение внутри, но быстро берёт себя в руки и начинает думать. Размышлять об имеющихся подсказках и возможных действиях, что могли бы помочь разрешить ситуацию. А в ушах всё звенит назойливое «Обманщик».               Обманщик. Обманщик. Обманщик. Оно по кругу повторяется снова и снова, тревожно засев на подкорке. Не даёт думать ни о чём, кроме отчаянного голоса, надломленного и не способного произнести других слов. Потому что остальное слишком болезненно отдаётся в груди, выводя душу из равновесия, а ему сейчас не до новых слезливых приступов – Годжо скоро уходить сражаться с Рёменом, а он решил навестить перед этим Гето, чувствуя, что должен сказать что-то, словно напоследок. Но ничего, кроме одного единственного слова, так и не сумел.       

«Я вернусь, обещаю».

«Остальное потом, клянусь».

      Лжец. Гето такой лжец. Где его «остальное»? Где?!                Годжо очень сильно злился. На всё. На Сугуру, на свои обязанности, о которых нельзя просто забыть, на ситуацию в Японии, на всю свою жизнь и на то, что он не может просто быть рядом с тем, кого любит. На своё отчаяние, которое он слишком привык прятать за улыбкой, а потому не мог даже облегчить себе душу, выговорившись кому-нибудь. Всё, что он мог – бессильно ругаться в пустоту, даже не надеясь, что Гето услышит. Единственный утешительный приз – возможность украсть одно или два прикосновения губ, не способных ответить ему взаимностью. Вот такое «остальное» и ждало его, да? Обманщик.               Гето не должен был просыпаться, не должен был ничего слышать – не должен был и не мог физически. Если бы Годжо резко не пришла в голову мысль попробовать достучаться через своё Расширение территории. Последние оставшиеся перед уходом минуты он потратил именно на это, но Гето так и не отреагировал, после чего шестиглазому, не добившись успеха, пришлось уйти с одинокой мыслью: «А чего я ожидал?»                Но Гето услышал. Не смог сразу осознать слова, не сразу и негодование поднялось в его душе, заставив через силу проснуться, чтобы вмешаться в весь тот чёртов план, что он случайно подслушал в Бесконечной пустоте. Что там придумало ангельское сообщество? Отправить одного лишь Сатору ради сражения с не пойми кем? Придурки. Ситуация не была бы настолько плоха, если бы он самолично уже не встречался с тем человеком в тот последний раз, когда ещё имел контроль над собственным телом. Рёмен Сукуна… Гето тогда не узнал его, но картинка, переданная в его голову из головы Годжо, на все сто процентов совпадала. Это был тот самый знакомый Кендзяку, который смог разрушить его цепи, но не потому, что больше не являлся человеком, а потому, что обладал сверхчеловеческой силой.                Годжо в опасности. В большой опасности. Его нельзя отпускать, ему нельзя сражаться, нельзя нарушать табу, да просыпайся ты уже, ты обязан проснуться и остановить его! Чёртово тело не слушается, нервные импульсы просто не проходят, связь между душой и физической оболочкой разбита. Но… если Годжо старается и переступает через себя, оставаясь ответственным руководителем, разве не должен и он тогда, как настоящий друг, поддержать его и разделить это бремя? К чёрту всех остальных. К чёрту всех тех, кто, побоявшись, приговорил Гето к казни. К чёрту тех, кто заставил Годжо привести эту казнь в исполнение.               К чёрту все Эмпиреи, к чёрту Бога, к чёрту всё человечество, ради которого он раньше так старался!                До того, как они снова встретились спустя многие годы, Гето утопал в сомнениях между ненавистью ко всем людям и душевной потребностью делать то, ради чего его создали. Сейчас он хочет всего лишь одного – спасти то счастье, что мелькает в трёх парах голубых глазах при его виде. Всегда мелькало и всегда будет. Он верит Годжо, и поэтому поднимется. Во что бы ни стало. Убережёт и выполнит обещанное. Потому что он вовсе не обманщик.                Единственная проблема заключалась в том, что он не был в курсе всех деталей плана, придуманного ангелами, в том числе и место сражения Годжо и Рёмена осталось для него неизвестным. Может быть, если Бесконечная пустота чуть дольше была бы активна… Но нет, поэтому он надеялся, что успеет до того, как Рёмена перенесут из центра Токио в неизвестное место. Пусть столица и была почти опустошена, но небольшое количество людей всё же присутствовало, поэтому смена обстановки – разумное решение. Чтобы ненароком не зацепить никого.                Но Гето не успел вмешаться ещё в самом начале, не смог, как планировал, предотвратить столкновение Рёмена и Годжо. Несмотря на то, с каким остервенением старался и торопился разобраться со всеми, кто пытался помешать ему добраться до цели. Не повезло. Как же ему не везёт сегодня, да и вообще в последнее время: то противники используют нечестные способы, то собственные навыки подводят, то над его телом забирают контроль, заставляя охотиться на своих. То его душа прожаривается в Расширении территории Годжо до состояния пылающих красным жаром угольков. А потом снова в ней же его атакуют обвинениями – пусть и обоснованными – и приходится заставлять себя функционировать, игнорируя адскую боль подобную той, что чувствуешь от бесконечного сгорания заживо.               И ведь это именно то, что сейчас с ним и происходит. В самом буквальном смысле. Вот только упорства ему не занимать – какую бы сильную боль он не испытывал, он выдержит, если это необходимо для того, чтобы защитить всех дорогих его сердцу, поэтому…               Он стоит на самом верхнем этаже штаб-квартиры Рёмена, игнорируя манящий греховный запах умирающей Кендзяку, и пытается думать.                Какое достаточно безлюдное и обширное место могли выбрать для сражения, учитывая масштабы большинства сильнейших атак шестиглазого? Какой уголок Японии мог бы послужить минным полем для человека, совсем недавно получившего сверхчеловеческие силы? Загородные поля, заброшенные деревни, закрытые и запрещённые для посещения территории… Что угодно, на самом-то деле. Выбор настолько большой, что по-хорошему нужно осмотреть всю страну, если не больше, но столько времени у Гето, конечно же, нет. У него времени совсем нет.                Отчаянный шёпот на подкорке стихает. Боль во всём теле отходит на второй план, незаметно абстрагируется от сознательности. Сигналы начинают бешено носиться по нейронам, разгоняя мысли до невообразимых скоростей, и само время замедляется до возможности разглядеть любую пылинку, пролетающую перед глазами. Вся концентрация Гето уходит на мозговую активность и попытку предугадать чужие умозаключения, но у всего есть пределы и даже у его упорства. Однако, стоя посреди хаоса, оставленного прошлыми налётчиками, он отказывается мириться со своим бессилием и непредотвратимостью будущего – если одним лишь упорством проблему не решить, то остаётся лишь использовать то, что всегда было припасено на крайний случай.                Последние предохранители в самых глубинах его души лопаются. Ровно половина. Половина всех тех грехов, что он успел поглотить и переварить в прошлом, до своей казни, получают разрешение выйти на свободу, когтями разрывая ткань мироздания, открывая врата наружу и снося уцелевшие стёкла, пробивая стены, срываясь в пропасть с самого верхнего этажа, падая наземь, бешено ворочаясь и поднимаясь, наступая друг на друга. Все они жаждут лишь одного – плоти таких же грешников, какими и они были при жизни. Цепи натягиваются, ошейники душат их всех, они рвутся и рвутся, зная, что численное преимущество на их стороне, но Гето держит. Звенья скользят по душе, пытаясь вырваться, разгоречают, но что значит эта боль по сравнению с тем, что он уже испытал?                Так много за раз он никогда не отпускал, но сейчас другого выхода у него нет. Любыми способами. Он должен это сделать любыми способами. Сделать невозможное.                Всем этим монстрам он отдаёт лишь один приказ: обойти, облететь или обползти всю территорию Японии и отыскать Сатору, где бы он ни был. Большая часть слушается сразу же, каких-то приходится припугнуть, затянув оковы, некоторые, самые буйные, сопротивляются долго и с особой старательностью, всё пытаются ослушаться и наброситься на источник грешного зловония за спиной мужчины. А он не позволяет, прогоняет, в конечном итоге снова оставаясь наедине с Кендзяку, притихшей после того, как стала свидетелем нашествия тысяч тварей с человеческими лицами. Не из-за страха. А интереса.               Наблюдать за последними остатками человеческих желаний, воплощённых в совершённых при жизни грехах, так удивительно, не правда ли? Да и мешать не хочется. Она подождёт своей очереди, торопиться ей некуда.                Гето же достаёт из кармана сигареты, какое-то время ищет зажигалку и закуривает. Ему уже давно хотелось курить, но случая не подворачивалось, сейчас же – пока подручные не выполнят поручение – у него есть определённый запас свободных минут. Помимо этого он надеялся, что никотиновый запах перебьёт вонищу от Кендзяку, и его больше не будет тянуть к ней так же, как всех тех безмозглых чудищ. За первой сигаретой следует вторая, потом третья, от его питомцев новостей до сих пор не слышно. Гето ещё раз проверяет, надёжен ли контроль над всеми ними, и, получая удовлетворительный ответ, недовольно хмурится. Долго. Даже чересчур.                – Тебе до меня совсем нет дела? Что изменилось с прошлого раза? – Когда четвёртый окурок падает наземь, позади слышится слабый, но уверенный, всё ещё полный жизни голос. Мужчина замирает всего на мгновение, после чего достаёт очередную сигарету, стараясь дышать только табаком.                – Ты и так умрёшь. И мне сейчас не до тебя, – может быть, он хотел бы заставить её расплатиться за всё содеянное, но та злость, что была в нём ранее, как-то поугасла, потускнев на фоне пережитого. Не хочет он больше распыляться на всё и всех. Устал. Устал от своей эмпирейской работы, записанной в саму суть и требующей следовать своему долгу, устал от невозможности выполнять его из-за изгнания, устал от разрывающих душу сомнений, устал от ненависти и обиды, от переживаний, устал разочаровывать себя.                – Так значит, ты выбрал забыть о своём призвании? – Слова, произнесённые осторожно и немного разочарованно, неожиданно сбивают с толка. Пару секунд сигарета брошенно тлеет между пальцами, после чего оказывается отправлена на пол к остальным недокуренной. Гето поворачивается к Кендзяку и впервые за вечер обращает внимание именно на неё, неверяще пытаясь разглядеть в её лице ответ на свои подозрения. Она же улыбается, а в нём будто бы что-то рушится внутри. – Я привыкла быстро учиться.                – …Как знал, что не стоило срываться и открывать свою территорию, – говорит это больше самому себе, обещая отныне не предпринимать безрассудно ничего подобного. Его личное мнение – лучше умереть, чем открывать кому-либо свою душу. Ни врагам, ни друзьям. В его душе нет ничего красивого, на такое и самому неприятно смотреть, что уж говорить о посторонних. Гето до сих пор не понимал, как Годжо так легко смог открыться ему, да ещё и потом упрашивал сделать то же самое в ответ. Дурак, совсем никакого стыда не имеет.                – Зря ты так. От отрицания самого себя лучше не станет, – Кендзяку не знает, почему говорит это. Похоже на какие-то подбадривающие речи, не странно ли? Не то чтобы ей было дело до переживаний, поедающих Гето изнутри – подумаешь, случайно за несколько секунд узнала буквально всё, что гложет другого, ну и что с того? Эти знания ей никак не пригодились и не пригодятся, ей не за чем распинаться, но… – тебе не за что ненавидеть свою территорию, Гето. Ты сам её не понимаешь, как не понимаешь и смысла своей работы.                – Не твоё дело. – Ожидаемо, он недовольно хмурится и скрипит зубами. Кому вообще понравится ковыряние случайного человека в собственной душе? – Пытаешься заставить меня раньше времени закончить твои страдания? Не дождёшься. Помирай медленно и мучительно.                Кендзяку закатывает глаза и тяжело вздыхает, мысленно сравнивая его с ребёнком. И вот этому ангелу несколько тысяч лет? Как можно умудриться за столько времени не разобраться в себе?                – Лично я от тебя ничего не жду. Считай моим прощальным подарком за то, что развеселил немного в первые две наши встречи. – Жизнь действительно скучна, когда знаешь почти всё обо всём, а заниматься бездельничеством с детства отучили. Единственное её развлечение в последние годы – попытка решить невыполнимую задачу, но даже ей уже найден ответ. – Твоя территория – не оковы для человеческих душ, а укрытие от всевидящего ока Сансары. Просто, наверное, нужно быть человеком, чтобы почувствовать разницу. И прекращай уже притворяться, что ненавидишь людей от и до, не путай с разочарованием и обидой.                Пара секунд неловкого молчания сильно затягивается, Гето никак не реагирует, застыв, словно с проглоченным языком, поэтому Кендзяку решает продолжить:               – Я может и злодей в этой истории, но не лицемер. Всё, что я делала, я делала осознавая жестокость своих поступков, но люди ставят эксперименты на крысах, так почему нельзя на людях? – Голос дрожит в попытке смеяться через боль. – Я не понимаю этой морали. Морали, для которой люди считаются выше остальных, хотя сами – те же куски мяса. Поэтому я не сожалею о том, что делала. Люди по своей натуре убийцы. Мы только и умеем, что разрушать, хотим того или нет. Даже наша пища – другие живые существа, без этого никак не обойтись. Это моя исповедь, Гето Сугуру, исповедь, которая отрицает раскаяние и сожаление. Надеюсь, там я застряну надолго, отмывая свои грехи, и не скоро вернусь в этот мир грешить вновь. В одном ты, и правда, оказался прав: в том, чтобы спасать людей, смысла нет. Как человек тебе говорю. Не забывай эту мысль.                Закончив свой монолог, она устало выдыхает, потратив на слова намного больше сил, чем рассчитывала, и довольно прикрывает глаза. Больше ей ничего не нужно, поэтому можно спокойно дожидаться своего конца. Прислушается ли Гето к ней или нет, уже не её забота – всё, чем можно было, она помогла.               – …укрытие от Сансары? Это шутка такая что ли? – Кендзяку морщится, но ничего не отвечает. Объяснять она не собирается, раскладывать всё по полочкам – тоже, если умный мальчик – сам поймёт. Она не лгала и не шутила – свобода, которую она тогда почувствовала всего на несколько секунд, была реальна и осязаема настолько, насколько никогда раньше не бывала. Умереть от рук Гето – сама по себе удача, а умереть в его территории – спасение, о котором даже мечтать не стоит.               Его предназначение – спасать даже самые пропащие души, а он даже не подозревал об этой возможности. Впрочем, это ведь и хорошо? Незачем спасать тех, кто окончательно пропал. Ни Кендзяку, ни таких, как она.               Снова отвернувшись и уставившись на ночное небо через пробитые окна, он больше ничего не спрашивает. Размышляет над услышанным, совершенно не желая верить в правоту слов Кендзяку, но ни одного аргумента против найти не может. Как было бы хорошо, получи он прямо сейчас ответ от одной из своих тварей, уйдя и больше не думая ни о чём бессмысленном, но ментальная связь стабильно молчит, а внутри него рождается какое-то новое чувство лёгкости и спокойствия.                – Знаешь, обычно только после просветления люди начинают осознавать равноценность всех жизней, но совсем не в том контексте, что и ты. Если бы не посвятила свою жизнь столь «великой» и аморальной цели, может, ты смогла бы вознестись, – аккуратно подобранные слова никакого ответа не получают, и либо Кендзяку всё равно на его признание в ней наличия чего-то стоящего прощения, либо она не понимает чужих намёков. Хотя, должна бы, учитывая, что почти вся его душа теперь для неё как на ладони. – Я мог бы… провести тебя в следующую инкарнацию.                – Теперь твоя очередь разбрасываться словами, что звучат, как шутка? Мне это не нужно. И тебе это не нужно. Люди не достойны спасения, помнишь?                – Если бы не твой «подарок», так бы всё и было. Старые привычки не искоренить, знаешь ли, даже если отрицать их наличие столетиями. – Не то чтобы Гето готов прямо сейчас пересмотреть своё отношение к людям, не то чтобы хочет сразу же вернуться в лоно прошлой работы. Но мысль о том, что он не был не прав, когда начинал всё то, была подобна глотку свежей прохладной воды в самый жаркий и испепеляющий день.               Он не был не прав, он не был не прав, он не был не прав…               – Тебе правда хочется спасти кого-то вроде меня? – Кендзяку открыто насмехается, даже не стараясь притворяться, что не считает его проявление последнего милосердия глупым поступком. Глупым и безрассудным. Даже если он заберёт все её грехи и позволит душе переродиться в обход Сансаре, она, вероятно, сразу же примется за старое и, не дав миру исцелиться, снова примется разрушать. В чём смысл? В чём польза от этого решения? Треклятая ангельская любовь к людям, туманящая здравый рассудок.                – Не хочу. Люди и правда неисправимые убийцы, – на ночном небе цветками распускаются мерцающие созвездия, усеивают своим светом весь небосвод, вторя сиянию полной луны. Гето наблюдает за этой картиной и делает глубокий, но спокойный вдох, чувствуя, как что-то внутри него будто бы раскладывается по своим местам, упорядочивается и ликует, наконец, дарованным правом на существование, – но это не значит, что они не имеют права начать всё с чистого листа. Если то, что ты сказала мне – правда, тогда моё предложение не может быть неправильным решением. Так ты примешь его?                Переведя взгляд со звёздного неба, он снова поворачивается к Кендзяку и делает несколько шагов в её сторону, опускаясь на одно колено и теперь смотря ей в глаза на том же уровне. Запах греха отчётливо ощущается с такого расстояния, но почему-то больше не манит, лишь едва щекочет рецепторы, отпечатываясь каждым оттенком и отчётливо рассказывая обо всём, что когда-либо было совершено ею: каждое мелкое прегрешение и крупное преступление расстилаются перед глазами, открыто рассказывают о себе и истории своей хозяйки. И самым большим грехом Кендзяку являлась отнюдь не жестокость по отношению к бесчисленному количеству людей, теперь он это чувствует и понимает. Знает о том, что она никогда не расскажет самостоятельно. Теперь они квиты.                – Делай, что хочешь, – Кендзяку смеётся, удивлённая тем фактом, что ей предоставляют выбор. Смеётся искренне и не верит, что даже в эту их третью встречу у Гето ещё осталось, чем позабавить её. Какой же всё-таки он интересный человек – то есть ангел – и как же жаль, что друзьями им не стать. Как же жаль, что она не сможет остаться здесь чуть подольше. Но об этом лучше не думать, сожаления ей ни к чему.                К запаху различимо примешивается новый оттенок, и Гето считает его конечным её ответом. Поэтому ненадолго опускает взгляд в пол и делает глубокий вдох, пытаясь самому морально подготовиться к тому, чего не делал уже несколько долгих столетий. Давая время и ей справиться с накатывающей дрожью, от которой невозможно избавиться – люди всегда подсознательно чувствуют страх в его присутствии, кто-то больше, кто-то меньше. Но Кендзяку знает обо всём из его Расширения территории. Ей легче смириться и справиться с предстоящим испытанием.                Однако в её глазах уже начинает темнеть, а боль в боку ощущается всё приглушённее – кажется, её время уже подходит к концу. Гето это тоже видит по немного расфокусированному взгляду, что пытается спрятаться за закрытыми веками, чтобы не показывать слабость хозяйки, поэтому протягивает руку и едва ощутимо касается плеча, прощупывая душу, уже начинающую медленно ускользать из своей оболочки. Он удерживает её, крепко накрепко стабилизируя в теле, пальцами сжимая, не позволяя сбежать раньше времени. Кендзяку делает последний спокойный вдох. Теперь она не сможет умереть, пока он не отпустит её.                Короткий кивок. Она готова. Гето наклоняется ближе, заставляя её сердце начать клокотать сильнее и быстрее, в ушах белым шумом шуршит участившийся кровоток, его дыхание уже чувствуется открытой кожей на шее, и дрожь в теле снова возвращается, но подавляется ею почти мгновенно. Резко становится слишком тихо. Словно весь мир вокруг решил остановиться и понаблюдать за ликованием жизни над непреложными правилами Сансары, которые можно обойти всего лишь одним способом.                Прикосновение к шее, невольный взвизг на короткий миг, прерванный сжавшими её и насильно наклонившими голову вбок пальцами, клыки весьма ощутимо касаются кожи недалеко от артерий и резко сжимаются, оставляя после себя холодеющее чувство пустоты, резко перерастающее в горячую, острую боль.               Вскрытое на живую горло разрывает от желания кричать, оно вспыхивает нервными импульсами, отдающимися больше не в нейронах мозга, а в душе, от которой вместе с плотью отрываются грехи. Ни одного звука издать у неё так и не выходит. Она просто не может, больше никогда не сможет, потому что глотка отсутствует, потому что и от трахеи больше ничего не осталось, потому что возможность шуметь и кричать впредь ей больше недоступна.               Он специально и намеренно всегда начинает именно с этого места. Немного эгоистично, но кто захочет глохнуть из-за истошных криков того, кому вроде как пытаешься помочь? Не очень, конечно, приятным способом, но всё же. Единственный минус – из-за близкого расположение сонной артерии его нижняя половина лица сразу же оказывается залита кровью, и эта мокрота на коже не то чтобы очень приятная, но и в сравнение не идёт со вкусом того, что сейчас покоится у него во рту.               Алый кусок плоти между зубами воняет, ужасно воняет скованным в нём грехом и отдаёт в ноздри, из-за чего в животе предвкушающе урчит – тело-то всё помнит. И даже если для этого он и был когда-то создан, даже если это всё естественно для него, но самосознание всё равно немного брыкается и протестует, говоря, что Гето мерзкий. Но сейчас уже поздно отступать. Он твёрдо решил, что сделает это для неё. Для Кендзяку.              Сжав челюсти, он языком проталкивает кусок плоти в глотку и прямо слышит, как чернеющий шлейф грехопадения кричит внутри, пытается сбежать, спастись, но безвозвратно и беспомощно поглощается, почти мгновенно переваривается в желудке, распадается на атомы. И Кендзяку, болезненно морщась, смотрит на него, потрескивая дрожащими зубами друг о друга. Её рот наполнен вытекающей из неё же кровью, она трясётся, пытаясь пережить боль, привыкнуть к ней, а в её зрачках отражается чистейший ужас. Она понимает – знает – что это только начало. Что дальше будет только хуже и больнее.               Клыки снова тянутся к ней. Осторожно касаются кожи рядом с первой раной и мгновенно врезаются в плоть, случайно задевая уже пострадавший и кровоточащий участок. Больно, больно, как же это, чёрт возьми, больно! Она жмурится, сжимается вся, по инерции пытается вскрикнуть, но вместо собственного голоса слышит лишь булькающие хрипы. В её зрачках, отражаясь, Гето проглатывает новый кусок её плоти, и она, кажется, даже видит это эфемерное чёрное марево, исчезающее между его клыками. Это зрелище завораживает. Немного отвлекает от боли и жара, расползающегося по всему телу, но это не помогает так, как хотелось бы.                Её шеи снова, в третий раз, касаются острые зубы. Из-за кровавой влаги они случайно скользят и врезаются в мясо не резко и быстро, а под углом и потому медленнее и растягивая страдания, по одному разрывая слои тканей, каждый раз отдаваясь болезненными вспышками в измождённой душе, неспособной выдержать эту муку. Как бы ей не хотелось стойко выстоять это испытание, Кендзяку просто не может.               Чем больше откусывает от неё Гето, тем ужаснее её трясёт, лихорадит, она начинает рыдать как никогда раньше не рыдала, стучать зубами и безмолвно лепетать мольбы о пощаде, а вскрытая шея – продолжать извергать алые моря крови. Ей так хочется потерять сознание от боли, хочется перестать чувствовать, хочется умереть, очень хочется!               И всё равно на искупление, всё равно на то, что огонь в котле Сансары ещё более болезненный, всё равно на то, что потом будет только хуже, если остановиться сейчас. Потом – это проблемы будущего, а она уже сейчас не справляется, какое ей дело до того, что будет дальше?!               Пожалуйста, отпустите её, отпустите её, отпустите её. Ей слишком больно, и не телу, а душе, что обжигается каждый раз, когда Гето откусывает от неё грехи, ей так больно, словно от погружения в плазму адского огня, так больно, что хочется распасться на мельчайшие частицы, оказаться развеянной в космосе, но свободной от этой жестокой участи – гореть за содеянное. Хочется безвозвратно разрушить собственную душу, хочется больше никогда не испытывать чего-то подобного, хочется выйти из круговорота Сансары и больше никогда в него не возвращаться, не рождаться, не грешить, не умирать, не страдать.              Ни за что. Больше никогда и ни за что она не сделает ничего плохого, никому не станет вредить, ни над кем не будет измываться, только – пожалуйста! – отпустите её, избавьте её от этой боли, от этого огня, от этого ада и…!              Бесполезно. Гето не останавливается, продолжая поедать её плоть и грехи, как бы умоляюще она не смотрела, как бы много не плакала, как бы сильно не сожалела о своей недавней решимости принять его предложение. Она просто обречена пройти через это, даже если больше не хочет. Никто не захочет. Совершенно никто.              Она только и может сейчас, что отчаянно схватиться обессиленными руками за его плечи и попытаться оттолкнуть, впиться протестующе в него ногтями, что тут же сломаются по центру ногтевых пластин, вскрывая мягкую кожицу, не привыкшую к нахождению на открытом воздухе и тут же начинающую кровоточить. Это нисколько её не спасает, не останавливает пытку, не прекращает её бесчеловечную казнь.               Беспомощные слёзы начинают течь по щекам ещё обильнее, а лёгкие из-за лишних телодвижений окончательно заливаются кровью доверху. Жидкость начинает давить на стенки мягкого органа изнутри и разрывать его внутренним давлением, из-за нехватки кислорода Кендзяку пытается истерически дышать, но только расширяет раны и рытвины в лёгких. В глазах темнеет. Она надеется потерять сознание. Гето хватается за её душу крепче, не позволяя отключиться, и она, больше не в силах страдать, начинает биться в безудержных конвульсиях – лишь бы оттолкнуть. Пожалуйста. Она умоляет, хватит…               Гето лишь тяжело вздыхает. Отстраняется ненадолго и смотрит на неё, чувствуя огромную тяжесть на сердце, ждёт, когда она возьмёт себя в руки. Он даже говорит что-то успокаивающее, но она словно не слышит или не понимает больше человеческой речи, становится не более, чем тупо болеющим едва живым организмом на грани глухой к её горю смерти. Это нормально, так обычно и бывает, он привык и знает, что делать. Продолжать, как бы жестоко это ни звучало.               Но руки, эти бестолковые руки мешают ему. По-хорошему нужно заняться сначала ими, а потом уже продолжать с остальными телом, поэтому он хватается за них, фиксирует в воздухе и торопливо раскрывает рот пошире, чтобы откусить за раз как можно больше, наскоро глотает, игнорируя то, что глотка болезненно саднит – слишком большой кусок, слишком! – и так несколько раз, пока на её руках не остаётся ни одного участка нетронутой кожи, пока не приходится проглотить даже пальцы, преднамеренно вырвав залаченные ногтевые пластины – не проглатывать же эту химозную дрянь? – пока им не оказываются подъедены даже суставы, потому что как-то слишком глубоко в этих местах въелся тошнотворный запах. Запястья особенно громко хрустят, разнося по всему помещению новость: он добрался до костей.               Подъесть и их в паре мест, и всё – ни капли греха не остаётся в руках, что, однако, каким-то образом продолжают сопротивляться, слабо пытаясь отталкивать. И это снова мешает. Очень мешает. Гето нужно отпустить их и продолжить, но тогда Кендязку точно полезет беспалыми конечностям ему в лицо – глазницы, уши, нос или другие уязвимые места – а ему это не нужно. Скрепя сердце, он хватается за её плечи, сгибает и просто выламывает кости, разрывая мышцы под хлюпающие хрипы боли и протеста, после чего откидывает ненужные конечности в сторону. Бормочет «Прости». Клянётся «Так нужно».               Конечно, вряд ли она, даже если бы разобрала эти слова своим уже чересчур воспалённым от боли мозгом, смогла бы понять и простить его. Наверное, он говорит их больше для себя, чтобы собственное сердце так сильно не обливалось кровью. Он знает, как ей больно и что она чувствует. Он ничем больше не может помочь – только если закончит её страдания как можно быстрее. И он принимается снова есть её.               Давится, игнорируя неприятный железный привкус, игнорируя мысль о том, что сырое мясо совсем, вообще-то, не вкусное – но ведь не жарить же её заживо! – игнорируя начинающий болеть живот из-за того, что попадающие внутрь него грехи не успевают перевариваться и распадаться. Хорошо хоть, что он точно чувствует, насколько глубоко вросла вонь в определённые участки тела, и всегда откусывает ровно столько, сколько нужно, не больше и не меньше, при этом не останавливаясь, быстро и спешно, не давая ни себе, ни Кендзяку продыху, потому что смысла в нём нет. Растягивать её страдания смысла нет.              В его сердце так много сочувствия к ней, что даже странно. Она же совершила столько всего отвратительного! А он всё равно жалеет её. Всё-таки это правда – по-другому он просто не может. Ангел же.               Вскоре он заканчивает и с остальными участками поражённой гнилью плоти, из-за чего Кендзяку становится непохожим на естество жизни созданием, искусанным и кровоточащим со всех сторон и спазмически дёргающимся при любом прикосновении к изодранным участкам кожи. Она всё так же ещё жива, потому что Гето держится за её душу, она всё так же чувствует всё и ощущает, она всё так же горит и пытается кричать, но только сухо хрипит – вся кровь давно кончилась, истекла из её тела, истощилась. В её глазах нет больше слёз, потому что они высохли, покрылись трещинами и начали крошиться, извергая густоватую яблочную жижицу, будто тая. В ней самой не осталось ни сил, ни желания сопротивляться – её жизнь оказалась полностью проглочена.               А Гето даже не подавился ни разу. И он рад, что это, наконец, закончилось для неё.               Все совершённые ей грехи теперь отпущены и прощены высшим порядком, её судьба вырвана из следующего цикла Сансары, и ей подарена возможность начать заново хоть прямо сейчас – нашлось бы новорождённое тело, в котором можно воплотиться. Она хорошо перетерпела своё распятие, выдержала кару и воздаяние за содеянное, пережила возмездие за все погубленные ею души и их боль, что она обязана была испытать на себе для того, чтобы освободиться.                Душа болит равноценно вросшим в неё грехам, не больше и не меньше – это хорошо известный Гето факт. Поэтому всё справедливо и всё правильно. Он не сожалеет о том, что провёл её через всё это.              Рвать и кусать без сожалений, не колебаясь – его обязанность как палача, а если он усомнится хоть на мгновение, то превратит казнь в пытку временем. У него не было такого права. Поэтому он не думал много, откусывал и глотал, уже рефлекторно повторяя привычные действия выверенной техникой, пытаясь не обращать внимания на запах, отдающий блевотной, гниющей вонью, засевшей в ноздрях. Возможно, он просто привык к этому ещё тогда, до своей собственной казни. Удивительно, что даже к чему-то подобному, отвратительному и извращённому можно привыкнуть.              Если бы кто-то спросил, чего он больше всего желает, он бы не раздумывая ответил – перестать чувствовать вкус. Так было бы проще, так не нужно было бы осознавать, что он ест. Людей. Он ест людей. Живых, с чувствами и эмоциями – это правда ужасно.              Но, что ещё хуже – грехи. К кровавому вкусу ещё можно приспособиться, но вот к греховному – нет, он убивал рецепторы в самой душе, медленно растлевал сознание, опухолью разрастался на жизненных принципах и шептал ужасные вещи, делясь причинами отвратительнейших поступков, совершённых хозяевами. Пытаясь склонить палача на свою сторону и выпросить прощения, но вместо этого очерняя его, Гето, моральные принципы.                Всё же он был единственным из ангелов, понимающим человеческую жестокость. Поглощающим её с их плотью и кровью.               Но понимать и одобрять – вещи разные, и одно из другого не вытекает, а Гето – всё ещё оплот ангельского общества и связующее два мира звено. Изгнанник в обоих, и для обоих – спаситель по тем или иным причинам, и он обязан выполнять свой долг. Пусть никогда и не желал его. Как думаете, каково это? Поглощать всё греховное, что есть в людях, переваривать и навсегда превращать в своих пожизненных спутников, что во веки веков будут скрестись в душе и пытаться выбраться. Терпеть отвратительный вкус и есть, есть и есть. Издеваться над собой, не понимать, почему именно он должен испытывать всё это и ради спасения человеческих душ страдать вместе с медленно разлагающимися на языке грешниками. В чём лично он провинился? За что эта нелёгкая судьба досталось именно ему?               Он не знал, и даже Бог ему не мог ответить, а самостоятельно догадаться всё не получалось. Но теперь он знает. И искренне благодарен за это Кендзяку.                Её жизнь и её история, её принципы и мотивация, её желания и возможности – всё воплотилось в запахе, передалось ему через горький вкус, врезалось в мысли и осталось там стойким ощущением схожести двух одиноких судеб, в каждой из которой было по одной лишь яркой путеводной звезде. И нет ничего плохого в том, чтобы захотеть пойти за этим светом и, несмотря ни на что, преодолеть все трудности и выстоять сильнейший шторм. Есть ли силы на то или нет – не важно. Вот только способы у каждого свои.                В конце концов, то, что осталось от Кендзяку, мало походит на человека, но в каком-то ироничном смысле может быть названо, как она и хотела, «идеальным человеком». Абсолютно лишённое грехов существо. Существо, с отсутствующими верхними слоями тканей по всему телу, где-то глубже, где-то только на поверхности. Грехи – вещь непостоянная, они врезаются в душу иногда сильнее, иногда едва касаются, задевают участки, соответствующие то рукам, то ногам, то туловищу, иногда селятся у внутренних органов, иногда на затылке или даже внутри головного мозга. Задача Гето – найти и ликвидировать всё, для этого ему и дано такое чуткое обоняние.               Перевариваясь же, грехи неизменно обретают нечеловеческие очертания, олицетворяющие совершённые проступки, и только те места, что были свободны от скверны, имеют право на людской внешний вид. Чаще всего среди тварей Гето встречаются те, что имеют, как минимум, нормальное лицо и ещё пару частей тела. А у Кендзяку ничего от человека, вероятно, не останется.                Признаться, до неё он не встречал людей с таким обилием грехов на душе, покрывающих всё тело и не только. Всё то, что он не любил поедать больше всего, воплотилось в ней, и удалось даже открыть новые участки в организме, пополнившие список «отвратительного». Может ли вообще кому-то понравиться выколупывать склизкую серую жижицу из аккуратно пробитой черепной коробки, усердно пытаясь не задеть чистые кусочки, чтобы ненароком не съесть лишней гадости? Пожалуй, мозги чересчур превозносящих свои знания людей – самое ужасное блюдо. Надо же кому-то свою любознательность доводить до греховной крайности…               Остаётся только надеяться, что в следующей жизни Кендзяку сдержит обещание и не будет никому вредить. Может, сможет даже вознестись душой и окончательно и навсегда покинуть пределы Сансары. Гето был бы очень рад. А сейчас он отпускает её душу. Теперь может.                Игра ли это его воображения или нет, но в последний миг её единения физической оболочки с духовной ему кажется, что на её лице мелькает едва заметная улыбка – уголки губ самую малость, но дрожат, изворачиваясь дугами-полумесяцами. Возможно ли это с надкусанными вдоль и поперёк лицевыми мышцами? Навечно останется загадкой. Она уже не ответит, да и ему нет нужды спрашивать. Её грехи теперь навечно с ним.                 По стенам крадутся полуночные тени, звёздное небо и луна за разбитыми окнами прячутся за густыми тучами. Ветер сквозняком обдувает брошенное и истекающее кровью истерзанное тело, охлаждает до температуры глубокой ночи. Среди могильной тиши, ставшей невольной свидетельницей произошедших за этот вечер событий, скорбно и оглушающе раздаётся гром, предвещая неутешительное будущее. Ливень обрушивается на Токио, смывает следы любого зверства, произошедшего за последнее время, а оглушённый собственными мыслями Гето приходит в себя только на третий или четвёртый грохот, разлетающийся в вышине, переводит взгляд с того, что осталось от Кендзяку, и нерешительно подходит к краю, подставляясь под освежающие капли зимнего дождя, очищающего разум и тело.                Ментальная связь с чудищами молчит. На вопрос о местонахождении приходит вынужденное «на всех концах Японии» и пугающее «цель не обнаружена». Годжо находится вне границ этой страны, и Гето снова не знает, что делать. Внутри начинают копошиться оставшиеся твари, недовольные новым соседом, к ним тут же присоединяются остальные, призванные мужчиной обратно за неимением необходимости и дальше держать их на свободе. Каждый из них недоволен теми или иными событиями. Все они рычат, скребутся по нутру, кусаются и ревут дикими, нечеловеческими голосами, а у Гето нет ни сил, ни желания их всех утихомиривать.                Что-то отчаянное начинает распускаться и кровоточить в сердце, но оказывается прервано громом, значительно более оглушительным, чем от непогоды. Пол и стены начинают потрясываться, но успокаиваются, через несколько секунд – снова грохот. Ещё через время. Потом опять. В уме мелькает догадка – что-то происходит у основания здания и надо бы уйти от греха подальше, пока несущая конструкция не обрушилась, но больше ничего не происходит. Гето остаётся один на один с дождём, хлещущим по лицу, и вернувшимся к нему назойливым звоном в ушах, что вторил по кругу всего одно единственное слово.       

«Обманщик».