Симптомы

- Блять. - Выдыхает Харука. Лаконично и красноречиво.   За сим следует немая сцена. Тишина, наверное, начала бы звенеть в ушах, если бы не приоткрытое окно, которое пропускало шелест ветра с улицы и скрипящий звук тормозов остановившейся во дворе машины.   Суо улыбнулся. Сдержанно, жеманно. Как всегда.   У Харуки внутри что-то оборвалось. Он уже хотел оправдываться, врать, лихорадочно придумывать какую-нибудь вразумительную причину состоянию своего тела. Юноше казалось, что один презрительный взгляд со стороны Хаято его убьёт.   Но мягкая улыбка так и не сошла с его губ. Харука никогда не понимает, что спрятано за этой улыбкой - да и в считывании эмоций он в принципе профан. Ладони холодеют от волнения.   - Это и есть причина твоей температуры? - Суо смеётся, а Сакура не может в это поверить. Краснеет и пытается отодвинуться подальше.   - Не смейся, блять! Что ты вообще разглядел в этой темноте?!   В комнате не то, что было непроглядно темно, но солнце уже действительно село. Через окно сочился нестабильный свет уличного фонаря.   - Наблюдательность - хорошее качество. - Шатен протянул руку Сакуре. - Иди сюда, научу.   Последний вспыхивает, как китайский фонарик.   - Чему?! - Но подсознательно он подаётся ближе.   - Узнаешь, - голос Суо мягкий, такой же, как приятное, но настойчивое прикосновение к талии Сакуры.   Хаято тянет юношу к себе, а тот ведётся. Садится спиной к заместителю, плечами опирается на его грудь. Спиной чувствует, как несколько пуговиц впиваются ему в спину.   Его берет дрожь. От холода?..   Его тело рефлекторно дёргается, когда рука Суо ложится ему на живот. Скользит от рёбер вниз, остаётся лежать на уровне середины прямых мышц, чувствуя, как тот быстро вздымается под ней; дыхание Сакуры судорожное, настолько, что ему хочется верить, что это просто приступ какой-нибудь респираторной аллергии. Пыли с улицы нанесло сквозняком, наверное.   Ладонь Хаято тёплая, но для разгорячённого тела, ко всему прочему ещё и возбуждённого, Сакуре она казалась достаточно прохладной, пусть и быстро перенимала тепло. Вторая рука заместителя двигается дальше как только, как ему кажется, Харука воспринимает прикосновение более спокойно - как минимум, перестаёт дрожать. Пальцы скользят по косой мышце к резинке трусов, мягко проскальзывают по ткани на её более влажную часть, накрывая эрегированный член через ткань.   Сакура бормочет какое-то смятое ругательство, еле размыкая губы: боится ещё и застонать. Куда деть собственные руки, придумать не получается, а потому одна остаётся лежать на футоне, когда вторая накрывает собой запястье Суо, покоящееся на его же животе.   Где-то на задворках сознания Сакуры есть мысль о том, что все это как-то неловко, не особо правильно и вообще того не стоит, но их вытесняли всполохи необъяснимых чувств, которые юноша готов заливать любыми средствами для пожаротушения и засыпать их целой горой песка.   Это был бы его личный Эверест.   Или Эльбрус, ну или что там выше - вспомнить не получалось.   Чувства в принципе казались Сакуре чем-то слишком мимолётным, чем-то, что слишком легко ускользнёт из рук, просочившись сквозь сомкнутые пальцы, как ты крепко ни держи. Был бы он поэтом-романтиком, с иронией связывал бы все с непродолжительным цветением сакуры, играл на иронии переплетения этого сравнения и его имени да щеголял бы таким легким-ветренным парнем, похитителем сердец.   Только вот поэтом он не родился, а сердце, кажется, интересовало его только одно - то, которое билось за мерно вздымающейся грудью, к которой он прижимался спиной.   Его сознание велось на эту мысль, вносило красок в ситуацию, от которых Сакуре очень хотелось отмахнуться. Ему не нужны товарищи, ему не нужно ничьё признание, ему не нужны эти ваши чувст...   Мысль обрывается на середине, когда дыхание Суо, горячее даже для тела Харуки, сначала обдаёт ему шею у основания, после поднимаясь выше, следуя выступающей линии яремной вены. На мгновение исчезает, а после юноша неловко утыкается носом в затылок капитана, когда его губы мягким, почти учтивым поцелуем ложатся на первый шейный позвонок, у Сакуры ощутимо выступающий: это и привлекало внимание. Много мышц, мало жира - все, как конспектировал Ниреи. Хаято и подумать не мог, что глазомер второго зама настолько точен, когда впервые бросил взгляд на воротник формы Сакуры и заметил выступающие на бледной кожи позвонки.   С этой стороны Харука даже начинал казаться хрупким.   Ему сейчас вообще неловко открывать рот - да и не до этого как-то. Юноша зажмуривает глаза, тонет в ощущениях, плавится под прикосновениями Суо. Губы того соскальзывают на второй позвонок, а ладонь, лежащая на пахе, теперь уже мягко поглаживает возбуждённую плоть, иногда усиливая давление кончиками пальцев: точечно, аккуратно, интригующе.   Сакуре, конечно, и без того было понятно, что если это бой, то он проиграл на моменте, когда Хаято переступил порог его квартиры. Юноша не любил думать о таки сложных вещах - обычно он предпочёл бы их просто избегать. То, что в этом случае так не получалось, виноват был исключительно Суо, по его скромному мнению. Нельзя так на него смотреть, нельзя говорить такие вещи, нельзя так классно драться.   Нельзя так подбираться к его сердцу.   А его заместитель все это делал. И даже больше.   В чем выражалось его «больше»? Сакура терял всякую бдительность. Подпускал Суо к себе, позволял ему многое. Противился его идеям только из принципа, хотя просто напрямую не мог признать, что они хорошие.   Хорошей ли была идея того, что происходило сейчас, Харуке предстояло обдумывать уже утром. Сейчас все его мыслительные способности покидали сознание, теряясь в воздухе. Поцелуи, уже ставшие влажными, перешли на шею, пока ладонь юноши уже давно приспустила с бедер того боксеры, медленно, словно дразняще, скользя по члену юноши.   В этом  и был весь Суо. Не любил прямые ответы, избегал однозначных действий, всегда казался Сакуре ребусом, которого он рот ебал, потому что решить не получается, а ответов на обратной стороне страницы никто не оставил.   Воздуха в лёгких юноши становилось все меньше по мере того, как движения руки Хаято по его члену ускорялись или меняли интенсивность оказываемого на плоть давления. Харука позволяет себе пару неосознанных стонов, которые способствуют эскалации напряжения, скопившегося в воздухе; теряя счет времени, проведённого на грани чувств, мыслей и физического удовольствия, юноша изливается в руку заместителя, тяжело дыша.   Минута, наверное, проходит в молчании: Суо оставляет короткий поцелуй на плече Сакуры, а после заимствует пару бумажных полотенец из упаковки, поставленной около футона на случай дополнительных симптомов вроде насморка. Хаято обдумывает слова, потому что кажется, стоило бы хоть в каком-нибудь формате объясниться.   Но стоило ему снова взглянуть на Сакуру, сразу стало ясно, что объяснения излишни. Тот мирно посапывал, видя уже, кажется, десятый сон.   Это вызывает невольную улыбку. Суо аккуратно, чтобы не разбудить приятеля поправил на том боксеры, чтобы те не остались болтаться на полпути к коленям, после медленно сдвигая юношу на футон так, чтобы тот растянулся на мягкой поверхности, после укрывая его ранее отложенным в сторону одеялом.   Сакура милый, пока спит зубами к стенке. Не кричит, не лезет в драку да и вообще, представляет собой самого отъявленного пацифиста, которого знал бы Суо.     Но в этом плюсы юноши не заканчивались. По крайней мере. Не для шатена точно.   Неровный свет уличного фонаря подрагивает, отсвечивает в окно, позволяя Суо в полумраке видеть то, Насколько хорошо Сакура (его торс, неприкрытый одеялом) был сложен. Сложно понять, где он учился драться и что именно дало ему такую физическую форму, но она вызывает уважение и восхищение.   Наверное, Хаято уже давно следовало бы уйти, но стоны Сакуры, короткие и рваные, совершенно не мелодичные, но контрастные с его обычной речью все ещё звенят в голове юноши.   Взгляд будто магнитом тянет к следу одного слишком настойчивого поцелуя на шее Харуки. Он достаточно бледный и пройдёт к утру, просто в какой-то момент Суо слишком увлёкся. Юноша бы ругал себя за это, но сейчас ему кажется, что Сакуре идёт.   Иррациональные мысли захватывают сознание. Впрочем, такими беспорядочными они стали ещё давно, когда Хаято только заметил, как капитан на него реагирует. Это было неожиданно, но достаточно интересно для того, чтобы любопытство, мотивированное разными факторами любопытство юноши зациклилось на этом вопросе.   Может, дело было не только в любопытстве - прошло не так много времени, чтобы делать однозначные выводы.   Может, любопытство играло в нем только сейчас, а может, и раньше.   Может, именно любопытство сейчас заставляло так сильно ныть возбуждённую плоть под застёгнутыми штанами.   Рука тянется к ширинке, которую юноша не решается расстегнуть. Пальцы проскальзывают по ткани, прикосновение отзывается лёгкой дрожью в спине: кажется, он уже давно перевозбудился.   Сакура выглядит очень безмятежным во сне. Тяжело, но размеренно дышит, а Суо смотрит, как подрагивают его веки в беспокойном сне.   Красивый.   Хаято буквально физически ощущет выброс адреналина в кровь, когда он расстёгивает пуговицу на поясе брюк и нарочито медленно, чтобы не издавать лишних звуков, расстёгивает ширинку. Он все так же сидит сбоку от футона, на небольшом расстоянии от Сакуры, совершенно ничего о событиях не ведавшего.   Тот утром скорее всего решит, что все, что он испытал, было односторонним желанием, поскольку возможности заметить хоть какую-нибудь реакцию заместителя он не мог физически, а простые действия мог бы счесть забавой со стороны Хаято.   Но желание было встречным.   Голова Суо немного кружилась. Он осознавал неправильность своих действий, но шёл на поводу у своих эмоций в формате исключения: от его обычной сдержанности сейчас не осталось и следа. Никакой жеманной улыбки, только закушенная слева нижняя губа, чтобы легкая боль позволяла сохранять контроль. Он старается дышать мерно, не сбивая пульс, но рука начинает скользить по уже обнажённому члену быстрее.   Каждый взгляд на Сакуру отдаётся лёгким замиранием в животе. Делать то, что он сейчас в таких обстоятельствах как минимум неловко, а как максимум - в общем-то, страшно.   Но ему сложно представить вариант, в котором он поступил бы иначе, а особенно - в середине процесса. Руки мелко дрожат из-за прилива адреналина, взгляд снова ложится на шею Харуки. Сложно сказать, пропал ли след от поцелуя или его просто не разглядеть в темноте, но в памяти Суо сейчас перематываются недавние события.   Сакура, готовый сожрать Хаято глазами. То, как первый краснел, как ворчал, а потом подавался бёдрами на ладонь юноши за новым прикосновением.   Свободная рука шатена тянется к руке Харуки, касаясь его пальцев кончиками своих. Прикосновение горячее, кажется очень интимным в этой ситуации. На щеках Суо можно было бы разглядеть лёгкий румянец, если бы не коварная темнота - его дыхание все равно сбивается, адреналин заставляет кровь приливать к голове, доводя физическое и моральное состояние юноши до своего апогея.   Вытирая запачканную руку парой вновь позаимствованных салфеток Хаято пытается осмыслить произошедшее. Его воспоминания тонут в слабом свете уличного фонаря, едва ли разгоняющего кромешную темноту  в комнате, но спроси его кто о самых ярких воспоминаниях за последнее время, он бы подумал только об этой ночи.   Эмоции оглушают, звенят в голове с громкостью Иерихонских труб. Тяжело бьющееся сердце подтверждает, что ситуация складывается не из простых.   - Пиздец, - слетает с губ Суо тихое, короткое и слишком уж редкое для него ругательства.   Кажется, нахватался от Сакуры.