Помощь «друга»

       Чон Юнхо отключил коммуникатор, и его палец ещё несколько секунд держался под ухом, на котором был закреплен гаджет. В зрачке уже не было проекции Кима, но он продолжал смотреть. И обдумывать весь разговор, словно не веря принятому решению. В ушах стоял собственный голос, давший это неловкое, скомканное согласие. Он вновь повелся. Это ведь была игра, незатейливая, без серьезной цели, всего лишь ради интереса. Сошлись два одиночества и решили… Рискнуть?              Юнхо хмыкнул себе под нос, сразу же сомневаясь в своих мыслях. Ким Джэджун не похож на человека, страдающего одиночеством. Этот-то уж не станет запираться в своей квартире или кабинете и прятаться от людей. Он слишком открытый для общения. Похож на бурно цветущее дерево, которое радует глаз и приманивает ароматом и готово отдать потом все свои плоды, ничего себе не оставлять. Это подкупало так же, как и настораживало.               Тишина архива, обычно такая желанная и умиротворяющая, внезапно стала давящей. Юнхо как будто оказался в невесомой пустоте, из которой захотелось срочно сбежать.              «Несвидание».              Он мысленно прокрутил это слово, и по его щекам разлилась тёплая волна. Это была наглая, почти детская уловка, чтобы обесценить значимость встречи и снять с себя ответственность. И что самое дурацкое — это сработало.              Юнхо встал из-за стола и прошёлся по своему кабинету. Не рассматривал обстановку, и так знал тут все наизусть — каждый микроскоп, каждую капсулу с «сокровищами», каждый манипулятор и лазер. Это, можно сказать, его вотчина. Сейчас он как будто показывал себя своим коллегам, которых заменяли инструменты, шкафы, камеры. Себя вот такого… Готовящегося идти на «несвидание». Пальцы лихорадочно ощупали каждую пуговку, проверяя все ли в петлицах. Закусил губу, когда рука дернулась раскрыть зеркало. Это нормально — привести себя в порядок перед встречей. Но Юнхо так и не вызвал проекцию, решив, что если он придаст столько значения этому обеду, то приставка «не» с «несвидания» растворится. А это уже многое изменит, и знакомство с Кимом станет рискованным.              Ким очень правильно подобрал это слово, как обещание, как уговор, что никто из них на этом обеде не запросит большего, чем просто дружеское общение. Но Юнхо все равно чувствовал себя неловко. Такой напор, такая уверенность… это было непривычно. В его мире общение было регламентированным, полным невысказанных правил и вежливых пауз. А Ким Джэджун ворвался в эту отлаженную систему, как ураган, сметая все условности одним своим бесцеремонным: «Это не вопрос. Это необходимость».              И страннее всего было то, что… Юнхо это нравилось.              Да, он пытался сопротивляться. Ссылался на работу, на срочность. Но это были лишь ширмы, за которыми пряталось щемящее любопытство. Кто этот человек, который так легко обращается с запрещёнными артефактами, словно это безделушки? Который смотрит на него прямо, без подобострастия или скрытой оценки? Который заставляет его, Чон Юнхо, архивариуса и реставратора, известного своей замкнутостью, за полчаса согласиться на спонтанный обед с почти незнакомцем?              Мысль о том, что его просто используют, мелькнула, но тут же утонула в более ярком чувстве — предвкушении. Предвкушении чего-то живого, настоящего, непредсказуемого. Вокруг него были только тихие голограммы, послушные бионики и стерильные стены архива. А Джэджун был глотком свежего, почти опасного воздуха.              Юнхо поймал себя на том, что смотрит на часы. До встречи оставалось пятнадцать минут. Сердце совершило маленький, предательский скачок, так озорно провибрировав на тончайших струнах радости. Он подошёл к проектору, чтобы отложить все текущие задачи на послеобеденное время, и вдруг осознал, что делает это с лёгкой, почти неуловимой улыбкой. Он позволил себя уговорить. Более того — он хотел, чтобы его уговорили. Именно так. Все его отговорки и порицания — это всего лишь набивание ценности. Или проверка, насколько он нужен будет и насколько понравятся эти ухаживания.              И теперь, в глубине души, он с нетерпением ждал этого «несвидания», сам не понимая, чего же он ждёт от него на самом деле.              Воздух на улице оказался на удивление тёплым и свежим, словно городские системы климат-контроля в этот день решили выдать эталон погоды. Солнечный свет, нерезкий и золотистый, заливал мостовую, и Юнхо, выйдя из прохладной стерильности архива, невольно задержался на верхней ступеньке, подставляя лицо его ласковому теплу. Он сделал глубокий вдох, и странное чувство лёгкости, почти парения, охватило его. В груди приятно щемило от предвкушения. Казалось, всё вокруг напевало и поддакивало, что всё идет верным путём. Он как будто даже видел сейчас проекцию Юноу, который своим менторским тоном хвалил за такое расслабленное поведение, насыщающее его организм дофамином. И, наверное, сейчас надавал бы кучу советов, как вести себя с этим молодым человеком, чтобы тот захотел вновь встретиться.              Он не спеша спустился по ступеням, и его взгляд автоматически отметил пару коллег, направлявшихся к транспорту. Обычно он лишь кивал в ответ на их приветствия, погружённый в свои мысли и почти ничего не замечавший вокруг себя. Но сегодня что-то изменилось. На слова «Добрый день, мастер Чон» его губы сами собой растянулись в короткую, но совершенно искреннюю улыбку. Он даже кивнул чуть более оживлённо, чем обычно. Один из младших архивистов, проходя мимо, от удивления замедлил шаг. Юнхо поймал его взгляд и осознал, что улыбается. Он тут же сделал лицо более привычно-сдержанным, но тёплый след внутри остался. Казалось, эти люди видят не просто улыбку на его лице, а то вдохновение, что вызвал Ким в его душе.              Заняв позицию у массивной колонны у входа, он принялся ждать, стараясь выглядеть невозмутимым. В голове крутились идеи, про что они будут говорить в кафе, какие вопросы задаст Джэджуну, что на этот раз услышит в его шутках. Именно в этот момент к нему подошла Соори, его тихая помощница. Невысокая девушка, хрупкого сложения, с большими, ясными глазами цвета тёмного мёда и короткими, аккуратно уложенными каштановыми волосами, которые отливали медью на солнце. Сегодня на ней был не стандартный рабочий костюм, а лёгкое платье песочного цвета, что делало её образ мягким и немного кокетливым. Она как будто тоже собралась на подобное «несвидание». Хотя Чон не исключал, что эта девушка и на свидание может в обед сорваться. Почему нет? Молодая, красивая, скромная, трудолюбивая — эталон жены, у такой наверняка множество запросов на знакомства.              — Мастер Чон, вы уже уходите? — голос звучал мелодично, с лёгкой, почти незаметной ноткой надежды. Её взгляд тоже был немного удивленным, она как будто впервые рассматривала его лицо, так непривычно светящееся.              — Н-нда, хочу пообедать в кафе неподалеку, — неохотно признался Юнхо.              — А я как раз хотела показать вам тот фрагмент синтетического папируса, что мы нашли в утренней партии. Кажется, там есть маркировка, которую я не могу атрибутировать. Может, мы вместе пообедаем и я вам объясню всё подробнее?              Юнхо перевёл на неё взгляд, и его мысли, всё ещё витавшие вокруг Джэджуна, с трудом сфокусировались на предложении.              — А, папирус. Соори, не сейчас. У меня там ещё важная встреча, — он произнёс это чуть торопливее, чем хотел бы. А остальное было брошено как стандартная отмазка не любителя поработать. — Отложите это на послеобеденное время. Обязательно посмотрю.              — Конечно, — она улыбнулась, но её улыбка была немного напряжённой. Она заметила его необычную оживлённость и то, как его взгляд то и дело скользил по площади, будто выискивая кого-то. — Вы… выглядите сегодня очень хорошо. Погода, наверное, действует.              — Да, наверное, — согласился Юнхо, почти не слыша её. Его внимание привлёк знакомый силуэт вдалеке с черной шевелюрой. Сердце снова ёкнуло, а голова тут же позабыла про папирус. — Погода и впрямь прекрасная. Извини, Соори, мне пора.              Он машинально кивнул ей и сделал шаг вперёд, навстречу приближающемуся Джэджуну, совершенно пропустив мимо ушей скрытый комплимент и лёгкое разочарование в глазах девушки. В его мире в этот момент существовало только одно «неотложное дело» — и оно стремительно приближалось, озарённое уличным солнцем и обещанием чего-то нового.              Джэджун появился из потока людей чуть запыхавшийся, с лицом, на котором стараниями воли была вылеплена улыбка. Но она была иной, не такой, как во время видеозвонка — более напряжённой, натянутой, словно маска, под которой клокотало что-то другое. Его глаза, обычно такие живые и насмешливые, сейчас метались по сторонам, избегая надолго задерживаться на Юнхо.              — Вот и ты, — выдохнул Джэджун, и в его голосе прозвучала фальшивая нота лёгкости. — Прости, малость задержался. Я уж думал, ты не дождешься.              Юнхо почувствовал лёгкий укол недоумения. Этот человек, ещё час назад излучавший безудержную уверенность, сейчас казался… настороженным. Почти виноватым. Хотя опоздание не было уж таким серьёзным.              — Я ведь сказал, что буду ждать, — мягко ответил Юнхо, опуская взгляд. Ему стало неловко от этого диссонанса, но расспрашивать о причинах упадка чужого настроения показалось бестактным. Вместо этого он спросил: — Ты присмотрел какое-то кафе. Оно далеко?              — А? — Вопрос, казалось, ненадолго выдернул Джэджуна из его тревожных мыслей. Он растерянно огляделся, словно впервые видя улицу. Глянул вверх, ориентируясь по транспортному движению, и сощурил глаза от солнечных лучей. Легкий ветер раздул прическу и раскрыл лицо максимально, словно специально показывая Юнхо. — Ах да, кафе… — он провёл рукой по затылку и куда-то указал. — Вон там, за углом. «Серебряный Лотос». В меню на фото суп с лапшой у них… неплохой. — Он произнёс это без привычного энтузиазма, скорее, констатируя факт или заранее подготовленную рекламу. — Пойдём?              Они зашагали рядом, и наступила неловкая пауза, заполненная лишь городским гулом. Юнхо не влезал в мысли Джэджуна, но не переставал генерировать идеи, что же стало причиной. Как-то хотелось помочь, отвлечь, вернуть того человека, который смотрел на него с интересом и… некоторым голодом?              — Я проголодался, — вдруг, словно услышав раздумья Юнхо, заявил Джэджун, ломая молчание.              — Это… понятно, раз мы идём на обед, — вежливо откликнулся тот.              — Да. Приятно выглядишь… То есть, мне приятно тебя видеть, — Джэджун споткнулся на слове и нервно рассмеялся, звук вышел сдавленным. Юнхо хотел бы поддержать, но не понял, для чего это было сказано. Как будто Ким по памяти выуживал стандартные фразы из справочника «как сделать приятное партнеру», но не понимал, как и когда их говорить. — Чёрт! Ладно, это было глупо, просто пойдём.              Он ускорил шаг, и Юнхо последовал за ним, чувствуя нарастающую неловкость. Эта встреча начиналась совсем не так, как он, со своей смутной радостью, ожидал. Возбуждение от «несвидания» понемногу таяло, сменяясь лёгкой тенью беспокойства. Что-то явно случилось. Но Джэджун, похоже, не собирался этим делиться, а Юнхо не решался спросить.              Они свернули в узкий переулок, и Джэджун, наконец, остановился у неприметной двери с вывеской в виде стилизованного цветка лотоса, выгравированного на матовом металле.              — Вот, — он, словно знакомил с кем-то, махнул внутрь двумя руками перед Юнхо, и его улыбка на мгновение стала чуть более естественной, словно сам ритуал, само место вернули ему часть самообладания. — Проходи. Надеюсь, тут хоть накормят нормально.       Дверь незаметно уплотнилась за ними, отсекая уличный гул, и Юнхо на мгновение замер, позволяя глазам привыкнуть к новому пространству. «Серебряный Лотос» оказался не просто кафе — это был образец безупречного, почти стерильного минимализма, где каждая деталь была подчинена принципам гармонии и технологической элегантности.              Помещение было небольшим, интимным, с четырьмя столиками, расставленными с математической точностью. Стены и пол представляли собой единую поверхность из тёплого, матового композита цвета воронёной стали, которая поглощала звук, создавая зону абсолютной акустической приватности. Вместо окон — панорамные панели, транслирующие умиротворяющие, медленно меняющиеся пейзажи: туман, поднимающийся над горным озером, или колышущееся под невидимым ветром поле серебристой травы.              Источником света служили не лампы, а сам потолок — он был покрыт живой, пульсирующей биолюминесцентной грибницей, отливающей нежным сиянием, как светлячки в сумерках. Это сияние, холодное, но не враждебное, мягко ложилось на поверхности, не отбрасывая резких теней.              Столы, казалось, парили в воздухе — тонкие диски из матового смарт-стекла, проецирующие над своей поверхностью статичное, ненавязчивое меню в виде лаконичных иероглифов. Стулья повторяли анатомические изгибы, их поверхность была прохладной и гладкой, но мгновенно подстраивалась под температуру тела сидящего и его формы.              Обслуживали заведение два бионика. Их обтекаемые, андрогинные тела из белого керамопластика были лишены каких-либо намёков на лицо — только гладкая овальная пластина. Они двигались абсолютно бесшумно, скользя по полу, а их «взгляд» — тонкая полоска сенсоров — был направлен в пол, демонстрируя полное невмешательство в личное пространство гостей. Один из них, завидев вошедших, выплыл откуда-то из-за ширмы и направился к их столику, не произнося ни слова, лишь склонив голову в безмолвном приветствии.              Воздух был кристально чист, с едва уловимым ароматом озона и влажного мха — запах работающих систем фильтрации и самой грибницы на потолке. Царила полная, умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь приглушённым шепотом проекционных панелей. Это место не просто кормило — оно предлагало убежище. Убежище от шума, от чужих взглядов, от самой необходимости что-либо говорить.              Ким выбрал отличный вариант для «несвидания». И Юнхо был благодарен, что здесь не было толпы обедающих, детского гомона, механических шумов природы или телевизионных развлечений. Он хотел слышать только собеседника, потому как только ради него решился не заказывать привычно обед в кабинет, а самому выйти. И ткнуть в меню без подсказок Юноу все, что понравится глазу.              Они выбрали столик в самом углу, под мерцающей грибницей. Джэджун двинулся было к стулу, но его локоть задел край столешницы. С легким щелчком на пол упал небольшой предмет — полураскрытый бутон из прозрачной смолы, тяжело упавший на мягкое покрытие пола. Это был арома-диффузор — устройство, генерирующее ультразвуковые волны для снятия стресса и испаряющее индивидуально выбранные ароматы. Такое, как фишка этого заведения, лежало на каждом столе вместо привычных специй или порошковых дезинфекторов.              — О чёрт, — пробормотал Джэджун, резко наклонившись, чтобы поднять его. Его движения были резкими, лишёнными привычной грации. — Видимо, моя неуклюжесть — единственная вещь, которая не устаревает с годами. Вот уж что не искоренить в эволюции и развитии, так это невнимательность. — Он попытался рассмеяться, но смешок опять вышел сдавленным, и он поспешно водрузил бутон на место, будто бы стараясь скрыть и побыстрее забыть этот конфуз.              Юнхо молча наблюдал за этой маленькой сценой. Он видел, как дрогнули пальцы Джэджуна, как напряглись его плечи. И снова, как и при встрече, его пронзила та же мысль: этот человек смущён. Неловко себя чувствует. Возможно, он тоже осознал всю странность этой ситуации, этого «несвидания», и теперь это его тяготит. Может, и сам решил, что чересчур давит, где-то с совестью посоветовался или его альтер эго чего-то подсказал.              И в этот момент Юнхо, сам того не ожидая, почувствовал прилив странной решимости. Если Джэджун, всегда такой уверенный, сейчас нервничает, значит, эта встреча для него что-то значит. Значит, он не просто играет. И это осознание согрело Юнхо изнутри, растопив остатки его собственной настороженности.              Он не стал говорить ничего вслух. Вместо этого он сделал нечто, для него самого нехарактерное. Когда Джэджун сел, всё ещё избегая его взгляда, Юнхо аккуратно отцепил свой личный коммуникатор с уха и положил на середину стола, прямо перед Джэджуном — открытый, без пароля, с проекцией его рабочего профиля. Это был тонкий, но очень красноречивый жест. Жест доверия. Предложение оставить канал связи открытым между ними двумя. Он и предлагал, и просил одновременно обменяться личными данными, как делают при выборе партнера, только в системе.              — Мой модуль «Эрос» сегодня что-то притих, — тихо сказал Юнхо, глядя на монитор с меню, но краешком глаза отмечая реакцию Джэджуна. — Наверное, устал от собственных советов. Гораздо приятнее, когда общение… настоящее.              Он не смотрел прямо на него, но каждое слово было обращено к Джэджуну. Это был его способ сказать: «Я здесь. Я принимаю тебя и твои манеры. И ты можешь быть собой». Никаких обещаний вслух, они всего лишь пытаются стать друзьями, пробуют, «ощупывают» друг друга с молчаливого согласия. Этот жест — открытый коммуникатор — стал тем самым якорем, который выдернул Джэджуна из пучин его тревог.       Он замер, его взгляд прилип к светящейся проекции на столе. На секунду в его глазах отразилось чистое, немое удивление. В мире, где личные данные были последним бастионом приватности, такой жест значил больше, чем любые слова. Это было не просто доверие. Это было предложение впустить в свою жизнь.              И что-то внутри него дрогнуло и перевернулось. Тень, нависшая над ним после встречи с Элинь, отступила, смытая этой неожиданной волной… чего-то тёплого и настоящего. Он поднял взгляд на Юнхо, и на этот раз его улыбка стала другой — не натянутой маской, а живой, мягкой, почти нежной. Он как будто вернулся, тот самый, которого Юнхо встретил в «Гиперионе».              — «Эрос» притих? — переспросил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки лёгкости и интереса. Он снял свой коммуникатор и положил рядом, запуская обмен данными. — Интересно, он просто перегрузился от избытка чувств или его наконец посетило осознание, что некоторые вещи лучше планировать без посторонней помощи?              Он произнёс это без намёка на насмешку, скорее с любопытством, приглашая к откровенности. Такой шаг навстречу захватил, вдохновил и приятно порадовал обоих. Юнхо почувствовал, как напряжённость спадает, уступая место лёгкому смущению — это для него более комфортное состояние в компании с Кимом. Он откашлялся.              — Скорее второе. Он… был весьма настойчив в последнее время. Утверждал, что моя социальная изоляция достигла критического уровня и требовал… внешнего вмешательства.              Джэджун рассмеялся, на этот раз искренне, искристо. Это было получше любого релаксатора.              — Будем считать, что я — это «внешнее вмешательство». Звучит как диагноз. — Он откинулся на спинку стула, его поза стала раскованной. Уже безмятежно смотрел картинки меню и приценивался. — И что, он часто так… вмешивается? Что он делал? Приглашал на свидание девушек от твоего имени? Или заказывал на дом красивое искушение?              Вопрос был задан легко, но он завис в воздухе, мягко приоткрывая дверь в личную жизнь Юнхо. Тот отдал планшет с заказом ожидающему официанту, выигрывая для размышления ещё пару секунд. Но все равно было неловко немного отвечать.              — Нет. Обычно его вмешательство ограничивается… душистой водой с сомнительными феромонами, — он признался, глядя на мерцающие коммуникаторы, и кончики его ушей слегка покраснели. — И настойчивыми рекомендациями посетить места с «высокой концентрацией социально приемлемых одиноких особей».              — Ох, — Джэджун фыркнул. — Значит, я не только «внешнее вмешательство», но ещё и «социально приемлемая особь». Пожалуй, я должен быть польщён. — Он помолчал, изучая Юнхо. — А ты? Часто прислушиваешься к его… рекомендациям? Ну, если он тебе расписывает, как вот тот-то партнер хорош, ты присматриваешься?              Юнхо покачал головой, на его губах играла застенчивая улыбка.              — Практически никогда. Моя работа… она редко оставляет пространство для подобного. Он пытался подкидывать какие-то анкеты, но я даже не смотрел их.              — Понимаю, — кивнул Джэджун, и в его глазах мелькнуло что-то понимающее. — Легче иметь дело с мёртвыми артефактами, чем с живыми людьми. Они хотя бы не разочаровывают. Ну, почти. — Он сделал паузу, а затем, как бы ненароком, просто чтоб поддержать разговор, спросил: — А твой «Эрос»… он когда-нибудь пытался тебя… спарить? Официально, я имею в виду. Ну, в систему заявлял?              Вопрос был рискованным, прямым. Юнхо передернул плечами, как будто удобнее усаживаясь, но не отшатнулся, не увильнул. Сам ведь предложил личное пространство.              — Система сама предлагала. Несколько раз, — он ответил тихо, отводя взгляд. — Но я всегда отклонял. Кажется, я… не создан для таких связей. По крайней мере, для тех, что предлагает система. Я не верю в эти проценты совместимости. Это лишь оценка какой-то химии в организме, но тут, — он постучал пальцем по виску, — всё гораздо сложнее, чем гормональные реакции.              Он посмотрел на Джэджуна, и в его взгляде читался немой вопрос: « А ты?»              Джэджун задержал на нём внимание. Личная правда — его сложная, опасная игра с Элинь — была невозможна к озвучке. Но он мог предложить другую правду, ту, что была не менее искренней в данный момент, но более кстати.              — Знаешь, а я, наверное, тоже, — сказал он, и его голос внезапно стал тише и серьёзнее. — Все эти официальные процедуры, подбор по параметрам… это как выбрать себе новый коммуникатор по техническим характеристикам. Без души. Без… вот этого. — Он сделал легкий жест рукой, указывая на пространство между ними, на тот странный, непредсказуемый ток, что возникал в их тихой беседе. — Я всегда предпочитал находить всё сам. Даже если для этого приходится притворяться, что у меня сломался коммуникатор.              Он снова улыбнулся, но теперь в его улыбке была доля вины и надежды. Он признался в своей маленькой хитрости, и в этом признании было больше честности, чем в любом формальном ответе. Он дал Юнхо понять, что предпочитает хаос живых чувств строгому порядку системы, любит сам на все влиять, а не дожидаться системных подсказок. И в этот момент это была не ложь, а его самая сокровенная правда.              Разговор наконец закружил их, унося прочь от первоначальной неловкости. Они говорили о многом, и с каждой минутой стены, которые Чон Юнхо годами выстраивал вокруг себя, становились всё тоньше. Они делились историями о своих неудачных, несостоявшихся парах, предложенных системой — безликих встречах, что оставляли после себя лишь чувство пустоты и недоумения. Джэджун с жаром рассказывал, как всегда отказывался от «идеально подобранных» кандидаток, предпочитая доверять собственному чутью, пусть оно и приводило его порой к катастрофам и полнейшим разочарованиям. Даже не постеснялся упоминать, что его самого бросали ради кого-то более удачливого и адекватного.               Юнхо, в свою очередь, тихо признался, что просто перестал отвечать на запросы системы, предпочитая одиночество невыносимой фальши формальных отношений. Он признавал только живой интерес, только отклик в душе, и не считал себя обязанным создавать семью, только чтобы доказать свое психологическое здоровье.              — Мне двадцать восемь лет. И я с чего-то должен уже задуматься о своей паре, — с возмущением ворчал он. — А может, моя пара — это работа. Может, мои интересы только вот в тех потрясающих вещицах древности, а не в реальности. Так что же сейчас, я псих? Это считается ненормальным?              Джэджун только озорно улыбался на такую обиду, понимающе поддакивая, и внимательно слушал все негодования. Сейчас ему не надо было притворяться и флиртовать, они и так были на одной волне. Даже такая откровенная тема протекала между ними непринужденно.              Именно в момент упоминания любви к работе, словно бы между прочим, Джэджун решился показать ещё один экземпляр своей маленькой коллекции. Небольшая записная книжка. Не мицелиальная, а старая, в потёртом кожаном переплёте цвета тёмного кобальта. И на этот раз не в оригинальном виде, а в цифровом. Раскрыл из коммуникатора проекцию и выложил на середину стола, раздвинув все чашки.              — Вот он, мой главный раритет, — он положил его на стол с почтительным усилием, как будто держал сейчас разваливающуюся вещицу. — От прадеда. Он говорил, что этот блокнот ему подарил лучший друг. Перед тем как тот улетел на Проксиму Центавра с первой волной колонизации. Больше они не виделись.              Джэджун обвел пальцем по темным рисункам на обложке, и в его глазах на мгновение мелькнула неподдельная, глубокая грусть, столь нехарактерная для его обычно беззаботного облика.              — Говорил, что в нём заключена вся их дружба. Все их дурацкие мечты. Я почти боюсь в нём что-то писать. Кажется, будто тревожу чью-то вечную память. А он все портится от времени, оставаясь невостребованным.              Юнхо внимательно посмотрел на блокнот, а потом на Джэджуна, и в его душе что-то сдвинулось. Этот наглый, весёлый парень оказался хранителем чужой, застывшей в прошлом, нежности. Эта мысль тронула его куда сильнее, чем любые уловки и комплименты.              И тогда Джэджун, как бы невзначай, начал своё тихое вторжение. Юнхо заинтересованно стал перелистывать электронные страницы, рассматривая каждое пятнышко на бумаге. Профессиональный взгляд не упускал никаких мелочей, даже обложку он старался прощупать, но проекция — это лишь суррогат, не давала полной картины. Джэджун стал показывать особенно беспокоившие его места соединения страниц и в этот момент перехватил руку Юнхо. Вроде бы опять неосознанно, для дела, но это прикосновение немного задержалось, подвисло, обмениваясь теплом. Юнхо вздрогнул, но не отдернул руку, лишь поджал губы и продолжил рассматривать книжицу. Ещё один телесный контакт Джэджун спровоцировал, когда помогал Юнхо расставлять чашки после того, как убрал проекцию. И ещё пару раз, когда смеялся над своими шутками, как бы невзначай похлопывал его по лежащей на столе ладони. Каждый раз после такого прикосновения Джэджун ловил его взгляд — тёмный, внимательный, вопрошающий, и не мимолетный. И Чон не отводил глаз, позволяя этому молчаливому диалогу длиться.              Он не сердился. Юнхо просто не понимал, что именно он чувствовал — лишь странное тепло, разливавшееся по коже, и лёгкое головокружение. Эта наглость не была агрессивной — она была… исследующей. И Юнхо молча позволял себя изучать, с затаённым любопытством наблюдая, как его собственная броня растворяется под этим настойчивым, но бережным напором.              Джэджун флиртовал, шутил, заставлял его смеяться тихим, сдержанным смехом, и с каждым таким моментом, с каждым «случайным» прикосновением, невидимая нить между ними натягивалась всё туже, сплетаясь из общих секретов, неудачных свиданий и тихой радости от того, что тебя наконец-то видят и чувствуют. По-настоящему.                     Когда они вышли из «Серебряного Лотоса», их словно отшатнуло назад — в гулкую, стремительную реальность делового квартала. Полуденное солнце стояло в зените, безжалостно яркое, и тени от небоскрёбов были короткими и резкими. Воздух, прежде напоённый тишиной и ароматом парка, сменился запахом раскалённого бетона и озоном от пролетающих транспортов.              Оба невольно взглянули на хронометры на своих устройствах. Обед пролетел с головокружительной скоростью, украдкой забрав кусок рабочего дня.              — Уже? — с лёгким разочарованием прошептал Юнхо, и его взгляд с тоской скользнул по затенённому входу в кафе. В груди заныло странное чувство — будто его вырвали из тёплого кокона и снова бросили в ледяную воду обязанностей.              Джэджун, стоя рядом, сгребал пальцами свои чёрные пряди, его лицо выражало схожую досаду.              — Эх, только разошёлся, — он с сожалением хмыкнул. — Главное, что поели. Неплохой супчик. Ладно, беги, архивариус, твои древности скучают без тебя. Но это не прощание. — Его взгляд снова стал цепким и командным. — Что говоришь насчёт следующей недели? Обед, ужин… я даже на завтрак могу встать, если позовёшь.              Юнхо почувствовал, как по щекам разливается знакомое смущение. Его сейчас опять не спрашивали, уже назначали встречи на все последующие дни. Если вообще не на каждый прием пищи. И конечно же, про слово «нет» ему приказали забыть. Он кивнул, уже поворачиваясь в сторону своего архива.              — Да, пожалуй… это было бы… — он запнулся, подбирая слово, и вдруг вспомнил. — Только, кажется, в среду мне нужно будет отлучиться… В Eidolon. Хочу этот модуль «Эрос» на диагностику отправить              Слова ещё висели в воздухе, а Джэджун уже отреагировал с поразительной скоростью. Юноу предупреждал об этом приеме, и он уже заранее продумал, как постараться проконтролировать вмешательство в альтер эго. Ему нужно поотговаривать, нужно убедить, чтоб не отдавал своего «друга» на растерзание, иначе диагностика может обнаружить, куда Юноу сбегал. А там может раскрыться и весь их сговор.              — Правда? — его лицо озарилось внезапной идеей. — Слушай, а давай вместе? Мне как раз нужно в тот район, — он ткнул пальцем в сторону, противоположную своей работе. — Мой устаревший комм тоже поскрипывает. Составишь компанию, пока твоего будут… сканировать? Подбодрю. Вообще-то, я не хочу доверять своего Хиро кому-то в лапы, каким-бы занудой он ни был, но опасаюсь, как бы он совсем не загнулся.              Предложение прозвучало настолько естественно, словно это была самая невинная просьба на свете. Но Юнхо на мгновение замер. Визит в Eidolon был чем-то сродни походу к врачу — сугубо личным и немного уязвимым. Пускать туда кого-то, тем более такого хаотичного, как Джэджун… Он помялся на месте, чувствуя, как на него давит этот настойчивый, тёплый взгляд.              И снова, как и за столом, странное, новое чувство — смесь желания продлить эту связь и простого человеческого любопытства — перевесило привычную осторожность.              — Хорошо, — наконец тихо выдохнул он, торопливо кивая. — Только… не смейся, если там выяснится что-то… неожиданное.              — Ни за что, — Джэджун осклабился в широкой, победоносной улыбке. — Я буду там как моральная поддержка. А ты поможешь мне переживать за Хиро, если уж тебе своего не жалко. Позже договоримся о времени.              Они обменялись последними кивками, уже отступая друг от друга в гущу пешеходного потока. Но прежде чем окончательно развернуться, Джэджун сделал последний, стремительный шаг вперёд. Его тёплые и уверенные пальцы уцепились за ладонь Юнхо — не хватка, а скорее мягкий, но целенаправленный охват, задерживающий его на мгновение.              — Тогда до скорого, — сказал Джэджун, и его голос прозвучал низко и почти интимно, заглушая уличный шум. Взгляд как будто застенчивый, но прямой, утверждающий, что в этом прикосновении нет ничего предосудительного, так надо, это нормально. Его большой палец непроизвольно провёл по тонкой коже на внутренней стороне запястья Юнхо, вызывая внезапный, острый разряд тока, пробежавший по всем венам.              Затем он отпустил, отступил, и его рука исчезла так же быстро, как и появилась. Улыбка, которую он бросил через плечо, уже растворяясь в толпе, была одновременно и невинной, и полной скрытого обещания.              Юнхо застыл на месте, словно его ноги вросли в асфальт. Запястье там, где коснулись пальцы Джэджуна, пылало. Это было уже не мимолётное, «случайное» касание за столом. Это был осознанный жест. Прямой. Практически дерзкий. И от этого всё внутри Юнхо перевернулось и забилось в странном, тревожном, но невероятно приятном ритме. Похоже, приставка «не» всё же не удержалась.              Он смотрел вслед удаляющейся фигуре, не в силах пошевелиться, всё ещё чувствуя на своей коже жгучий отпечаток этого прикосновения. Теперь ему предстояло провести остаток дня, пытаясь сосредоточиться на древних текстах, в то время как единственной реальностью, которая имела для него значение, было это пылающее запястье и тёплый след от большого пальца, будто выжигающий обещание новой встречи. Сердце невольно отзывалось, тянулось на призыв, но Юнхо пока ещё не был готов отвечать тем же. Он и так многое себе позволил сегодня.              

***

      Поздний вечер Юнхо провёл за ритуалом, который помогал ему упорядочить мысли после насыщенного дня — за приготовлением чая. Не синтетического питательного коктейля, а настоящего листового, высокогорного чая, редкого и дорогого, который он хранил в керамической банке с вакуумной крышкой. Он медленно нагревал воду в старой стеклянной колбе, наблюдая, как на дне образуются цепочки пузырьков, а его пальцы перебирали сухие, скрученные листья, вдыхая их терпкий аромат. У него даже имелся небольшой фарфоровый сервиз для красоты сего чаепития. Редко, очень редко он такое затевал, эта медитация как длительный курс лечения — трудная, требующая терпения, кропотливая, но достигающая отличных результатов.              В тишине квартиры, нарушаемой лишь тихим гудением климат-контроля, его мысли снова и снова возвращались к обеду. К улыбке Джэджуна. К его смеху. К тому моменту, когда его пальцы коснулись запястья.              — Кажется, наш пульс и частота дыхания повышены совсем не из-за ювелирного старания над чайными листочками, — отвлек от приятной дремоты голос Юноу. — Свидетельствует ли это об остаточном стрессе после дневной встречи?              Юнхо вздрогнул, оторвавшись от созерцания чайных листьев, и посмотрел на него. На себя, со стороны. Джэджун ведь его вот таким же видит? Юноу нарисовался во весь рост, так участливо заглядывал в банку с чаем, сосредоточенно анализировал температуру воды и интенсивность возникающих пузырьков. Он совсем не романтичный. Даже при том, что в него встроен модуль «Эрос» и он постоянно пытается пропагандировать человеческие связи, не было в нем стремления к душевному теплу, лишь расчет на удачное схождение дебета и кредита. Всё в цифрах, всё в графиках, без права на ошибку. Это всё так холодно, не то что с живым человеком.              — Нет. Просто… обдумываю прошедший день.              Он налил горячую воду в маленькую чашку, наблюдая, как листья начинают разворачиваться, окрашивая жидкость в нежный янтарный цвет. Мягкие разводы поплыли по течению, а пар ароматизировал бесподобными благовониями.              — Мы ведь встречались с Ким Джэджуном, если я не ошибаюсь, — припомнил Юноу краткий рассказ пользователя. — Интересно, чем это он так взбудоражил наш организм? Я улавливаю некоторое возбуждение.              Юнхо поставил колбу на матовый диск, и та с тихим щелчком оторвалась от поверхности, зависнув в луче тёплого миражного света. Воздух под тонким стеклянным дном колбы струился и переливался, словно над пламенем, образуя невидимую, но упругую подушку. Он знал, что даже если он нечаянно заденет стол, сложное силовое поле не даст колбе опрокинуться — оно мягко, но неумолимо вернёт её в равновесие, как заботливая рука. В этой бесшумной, умной технологии была своя, совершенная красота и абсолютная надёжность.              — Этот Ким… он возмутительный, — начал Юнхо, стараясь, чтобы голос звучал строго. Именно возмутительный. — Совершенно не знает личных границ. Ведёт себя с такой… наглостью, как будто ему это позволено. И этот спектакль с неисправным коммуникатором… откровенная ложь. Ведь ложь? Не терплю её.              Он умолк, поднял чашку к губам, но вместо того чтобы пить, просто подышал над паром, закрыв глаза. И на его лице, озарённом мягким светом от чашки, на мгновение промелькнула невольная, смущённая улыбка. Это было не осуждением, а признанием. Признанием в том, что эта самая «возмутительность» — наглая ложь про коммуникатор, уверенное прикосновение к запястью, этот взгляд, прямой и цепкий, — взломала что-то в нём самом.              Провёл пальцем по краю чашки, вспоминая, как те же пальцы лежали на его руке. Это воспоминание вызвало не смущение, а странную, глубокую дрожь — не страх, а жажду. Жажду ещё одного такого же мгновения. Он всегда считал себя человеком строгих правил и ясных границ, но теперь обнаружил, что эти границы кто-то может переступать одной лишь улыбкой, и ему… это нравится. Это открытие было одновременно шокирующим и пьянящим.                     Юноу, с его алгоритмами, анализирующими микромимику и подтекст, не обмануть. Такая мечтательность на лице пользователя явно не от одного лишь чайного аромата расплылась. Юноу — это отражение Чона, а перед самим собой притворяться бесполезно.              — Согласно моему анализу, характеристики, которые мы описываем как «возмутительные» и «наглые», в данном контексте коррелируют с проявлениями спонтанности и уверенности в себе, — заметил он, и в его цифровом голосе появилась лёгкая, почти человеческая переливчатость. — Мы также упомянули, что он «странный». Однако наши физиологические показатели в момент упоминания этого факта указывают на возбуждение позитивного характера, близкое к заинтересованности.              Юнхо недовольно потупился, снова помешивая чай. В какой-то степени даже удивительно было, что Юноу сейчас не доказывал, что у него просто встал на этого Кима. Как-то сдержанно описал свои выводы, хоть и по-прежнему отвратительными терминами.              — Просто… с ним не скучно. И он… — он запнулся, подбирая слова, — он слушает. Не так, как все. И показывает свои вещи… тот блокнот… как будто это что-то действительно важное.              — То есть, несмотря на «наглость» и «ложь», взаимодействие с Ким Джэджуном мы находим комфортным и стимулирующим, — констатировал Юноу, и его проекция словно бы стала чуть ярче. — Это положительная динамика. Система «Эрос» фиксирует рост нашего социального контакта, а также раскрытие либидо. Я рекомендую продолжить общение.              Юнхо не стал спорить. Он просто отпил глоток чая, позволяя теплу разлиться по телу, и снова погрузился в воспоминания. Он ворчал и жаловался, но в глубине души знал — Юноу прав. За всей этой суматохой и нахальством скрывалось нечто ценное. Нечто, что заставляло его чувствовать себя живым. И он с лёгким, трепетным волнением ждал следующей встречи, чтобы снова это почувствовать.              Юнхо откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ним снова возникло лицо Джэджуна в момент, когда тот рассказывал о блокноте. Эта внезапная, неприкрытая грусть, прорвавшаяся сквозь привычную браваду. «Он хранит чужую тоску как величайшую ценность. Что он будет делать с моей?» — прошептал в душе какой-то давно забытый, забитый голос.              И тогда он осознал самое главное. Юноу, со своей безупречной логикой, видел лишь «позитивную динамику». Но для Юнхо это было не про «динамику». Это было про тихий, нарастающий гул в крови. Про то, что он уже с нетерпением ждёт встречи не для того, чтобы проверить свое либидо, а чтобы снова оказаться в том самом луче внимания, которое грело куда сильнее и бережнее, чем самая совершенная левитирующая термоплатформа.