Помощь «друга»

      Дверь в квартиру Юнхо плавно уплотнилась, окончательно отсекая шумный, безразличный мир снаружи. Квартира встретила прохладой и тишиной. Он устало прислонился спиной к гладкой поверхности двери, на мгновение закрыв глаза. Возвращение домой, обычно даровавшее чувство облегчения и контроля, сегодня не принесло ничего, кроме ощущения пустоты. Он сбросил туфли отточенным до автоматизма движением и расстегнул пиджак, проходя в комнату, но каждое действие было лишено привычной чёткости, словно совершалось сквозь плотную пелену, как во сне, вяло и незапоминающеся.              Совершенно бездумно Юнхо прикоснулся к кулону, как делал каждый раз, возвращаясь в дом. Воздух в гостиной затрепетал, и появилась знакомая проекция.              — Наконец-то мы дома, — голос Юноу был привычно ровным, но почему-то сейчас казался раздражающим. — Фиксирую сохранение негативной аффективной симптоматики. Уровень кортизола остается стабильно повышенным на 42%. Рекомендую сеанс кортикальной стимуляции с модуляцией тета-ритмов для…              — Не сейчас, Юноу, — тихо прервал его Юнхо, даже не глядя в сторону голограммы. Сказал не резко, а устало, почти механически. — А лучше — никогда.              Он прошёл на кухню, к левитирующей термоплатформе. Поставил чайник. Мимоходом коснулся сенсора на кофемашине. Выдвинул из стены термостабилизатор и уставился на верхний ящик. Движения сохранялись медленными, точными, но в них не было души — только ритуал. Юнхо знал, что Юноу следит за ним, анализируя каждое микровыражение, каждый скачок пульса, однако никак не мог чувствовать себя безразличным ко всему. Потому из груди вырвался глубокий шумный вдох, когда он выдвинул пустой ящик, где должны храниться фрукты.              — Наблюдается устойчивое избегание вербального контакта и снижение моторики, — продолжил альтер эго, следуя за ним как тень, а сейчас также заглядывая через плечо в термостабилизатор. — Это может способствовать консолидации депрессивного паттерна. В качестве альтернативы предлагаю акустическую терапию с имитацией биоритмов лесного массива.              Юнхо громко захлопнул шкаф, достал сверху коробочку с зёрнами кофе, но, нюхнув для наслаждения, понял, что не то ему сейчас нужно. Молча налил кипятка в пиалу, где уже были отмерены листья чая. Пар поднялся ему в лицо, но он, казалось, не чувствовал его тепла. Смотрел на кружащиеся в воде листья, а видел, наверное, совсем другое. Что-то, что заставило его сжать губы и отвернуться.              Он игнорировал Юноу так же досконально, как тот анализировал его. Это было не сопротивление, а капитуляция. Полное погружение в себя, куда не могли проникнуть даже самые совершенные алгоритмы. Он взял чашку и прошёл в комнату, не желая дожидаться ужина на кухне. Сел в своё кресло, но не для того, чтобы читать или смотреть новости. Он просто сидел, уставившись в стену, где висела некогда так полюбившаяся картина. Сейчас она была словно прозрачной, Юнхо не видел мазков масляной краски, не видел глаз той девушки, что была изображена. Был как будто в темноте, из которой мысленно вырисовывались свои картинки.       — Наше текущее состояние вызывает тревогу. Может, стоит поделиться накопившимися переживаниями? Это просто начать…              —Юноу, — Юнхо перебил его, не меняя позы и не сдвигая взгляд. — Единственное, что могу сказать — всё так и должно было случиться. — Он прикоснулся к кулону, отключая «друга», и шумно вдохнул.              Проекция исчезла, оставив его в одиночестве с его мыслями, чаем, который быстро остывал, и давящей тяжестью тишины, которая, как он теперь понимал, была ничуть не лучше аналитики его альтер эго. Он отставил чашку, так и не сделав ни глотка, и потянулся к старому сборнику стихов на столе — единственному, что не было подключено к сети. Но даже это простое действие казалось ему сейчас неподъёмным. Пролистав несколько страниц, он отбросил сборник как надоедливую вещь.              Его пальцы потянулись к небольшому магнитному контейнеру, встроенному в подлокотник. Внутри, в слое стабилизированного воздуха, лежала маленькая, чуть помятая бумажка. Тот самый клочок из блокнота, на котором Джэджун когда-то сделал запись, точнее, рисунок забавного человечка с антенной на голове и парой неразборчивых слов: «Найди меня». Тогда это показалось таким спонтанным, таким искренним жестом. Даря её, Джэджун смеялся, его глаза искрились азартом, а пальцы слегка коснулись ладони Юнхо, оставив ощущение тепла.              «Зачем я это взял? – вспыхнуло в голове негодование. — Зачем я вообще пошёл за ним?»              Но тут же голосом Кима прозвучал ответ: «Оцени вкус этого момента, отпусти границы, позволь себе немного навредить — это только закаляет».              Теперь Юнхо смотрел на этот хрупкий артефакт, и в его груди сжималось что-то тяжёлое и горькое. Тогда, в тот день, всё казалось наполненным таким светом и теплом. Даже досадная авария в «Гиперионе» и навязчивый шмель стали частью странного, но прекрасного приключения. Он тогда почувствовал проблеск чего-то настоящего, чего-то живого в своём стерильном, упорядоченном существовании.              А теперь этот клочок бумаги был всего лишь уликой. Вещественным доказательством его собственной глупости. Он верил в этот мираж, в эту игру, разыгранную с таким мастерством. Каждая шутка, каждый взгляд, каждый «случайный» жест — всё это было частью выверенной стратегии. И он, как наивный дилетант, принял искусную подделку за подлинник.              Юнхо провёл подушечкой пальца по шероховатой поверхности бумаги, размазывая следы графита. Ностальгия по тому дню смешалась с едкой горечью разочарования. Сжал бумажку в кулак, словно пытаясь раздавить вызванные ею воспоминания, и бросил её обратно в контейнер, резко щёлкнув крышкой. Скользнув пальцем по сенсору, запустил микротоки кресла и нажал спиной, принимая полулежащее положение. Он снова уставился в пустоту, понимая, что даже самая совершенная технология бессильна против простой человеческой боли, причинённой другим человеком. «Это закаляет»? Нет, это сжигает.       Тишину разорвал резкий, настойчивый звонок. Юнхо вздрогнул, словно от удара током, и сфокусировал взгляд. После отключения массажа кресло мягко вернуло спинку в вертикальное положение. В центре гостиной тут же материализовалась голограмма внутреннего двора — проекция с камеры у входа в их высотку. На ней, переминаясь с ноги на ногу, стоял Джэджун. Он был в обтягивающей чёрной водолазке и широких брюках, руки обнимали какие-то вазы, на лице — попытка изобразить привычную беззаботность, но в глазах читалось напряжённое ожидание. Пряди волос вставали дыбом под напором ветра, и лезли на лицо, но он этого как будто не замечал.              Юнхо несдержанно вскинулся. Всё внутри перевернулось и застыло в хаотичном вихре. Сердце предательски забилось чаще — тот самый отклик, который он так презирал в себе последние дни. Ким здесь. Почему-то Юнхо не подумал о том, что этот человек, с самого начала ведший себя нагло и навязчиво, может заявиться и на дом. Но такое нахальство было неудивительным — ведь у того есть свой интерес. И совсем не в дружбе.              И за этим первым, стремительным и нежеланным, всплеском радости хлынула волна ярости. Горячей, густой. Ярости на Джэджуна за его наглость, за эту игру, за боль, которую он причинил. И, что было хуже всего, ярости на самого себя. За то, что эта искра радости вообще промелькнула. За то, что его тело, его нервы, всё ещё помнят то самое первое «несвидание» и откликаются на него, как на наркотик. Сам образ Кима, идеализированный его фантазией, сейчас разрывал его чувства на части — обманщик и объект желания в одном лице.              «Прочь. Скажи ему уйти. Сейчас же. Выскажи всё. Пусть знает, что ты не дурак, что ты всё видел, всё понял. Пригрози. Пригрози чем угодно, только чтобы этот человек больше никогда не стоял на твоём пороге.»              Юнхо почти почувствовал вкус этих слов на языке — горьких, острых, облегчающих. Его пальцы сжались в кулаки.              Но, другой голос, тихий и упрямый, шептал: «А что, если?.. Что, если ты ошибся? Что, если в коридоре отеля была своя история, не имеющая к нему отношения? Что, если этот визит — попытка всё исправить?» И даже если нет… Разве его одинокие, серые вечера были лучше этой бури эмоций, которую приносил с собой Джэджун? Даже боль была предпочтительнее этой мёртвой, давящей пустоты.              Юнхо ненавидел себя в этот момент. Ненавидел за слабость. Но ноги сами понесли к двери, а рука сама потянулась к панели управления.              «Один раз, — беззвучно договорился он с собой. — Один последний раз. Просто чтобы посмотреть, что он скажет. Чтобы поставить точку. Или… чтобы получить свою долю утешения, даже если оно отравлено».              Он нажал виртуальную кнопку. В прихожей раздался мягкий щелчок, и дверь, излучавшая до этого матовый, непроницаемый свет, снова стала прозрачной, а затем растворилась, открывая проход.              Юнхо не стал встречать. Вернулся в комнату, встал посреди гостиной, скрестив руки на груди в защитной позе, всем видом показывая готовность к обороне. Его дыхание было напряжённым, взгляд нарочито каменным и приготовившимся к худшему, как щит. Он дал шанс. Теперь всё зависело от того, кто сейчас переступит его порог. От того, сможет ли этот наглый, лживый, невыносимо притягательный человек найти слова, чтобы разбить эту стену.              На пороге послышалось шуршанье, невнятное шептание, и в стерильное пространство прихожей ворвался вихрь по имени Джэджун. Он встал напротив Юнхо, немного ошарашенный его видом, но быстро взял себя в руки. Засиял ослепительной, чуть виноватой улыбкой, сжимая пальцы на прозрачных колбах в руках, в которых переливались неоново-зелёные и оранжевые жидкости.              — Ну что, больной, встречай гостя с гостинцами! — провозгласил он, проходя без всякого приглашения. Кивнул на колбы: — Это тебе не какие-то там синтетические витаминки, а самая что ни на есть живая энергия! Выжимка из альфа-орхидей и солнечных ягод с гидропонных ферм «Оазиса»! Лучшее лекарство от тоски и… э-э-э… всего прочего! — Он нервно рассмеялся, пряча за этой лёгкостью свою неловкость.              Ким подошел ближе, его взгляд скользнул по аскетичному интерьеру, но не задержался ни на чем, словно он боялся отвлечься от Юнхо. Вместо этого он деловито поставил колбы на столик.              — А это, — он достал из кармана брюк идеально круглый, мерцающий перламутром фрукт, похожий на помесь яблока и сливы, — «Лунный нектар». Говорят, один укус — и ты вспоминаешь самое счастливое мгновение из детства. Проверим? — Он протянул фрукт Юнхо, улыбаясь еще шире, но в уголках его глаз читалась затаённая надежда. На что?              Юнхо продолжал стоять неподвижно, как изваяние, искоса следя за передвижениями незваного гостя. Спина была натянута струной, а взгляд, тяжелый и недоверчивый, буравил Джэджуна.              — Я не болел, — тихо и четко произнес он.              Джэджун нисколько не удивился, ничто не сменилось в его лучезарной улыбке. Значит, подозревал, что это было ложью, но всё равно пришёл.              — Ой, да ладно тебе! — отмахнулся Джэджун с наигранной легкостью, отводя взгляд и делая вид, что рассматривает потолок. — Все мы иногда болеем… настроением. Это даже хуже. Так что, считай, я тут как личный врач-оптимист. — Он снова засмеялся, но звук получился сдавленным.              Он развернулся и плюхнулся на диван, как у себя дома, закинув ногу на ногу. Повертел фруктик и отложил его на стол, к колбам.              — Ну как ты? Выглядишь уставшим. Небось, все выходные просидел над своими древними манускриптами? Я вот в субботу пытался новый рецепт протеинового коктейля изобрести, чуть кухню не спалил. Представляешь? Дым стоял коромыслом, а Хиро орал «пожароопасная ситуация!» как сумасшедший. Кое-как успел осадить его с решением вызвать пожарных.              Он болтал, заполняя пространство между ними потоком легкомысленных слов, стараясь не дать воцариться тягостной паузе. Говорил о новом фильме, о глупом анекдоте, услышанном в очереди, о надоедливом шмеле, который, по его словам, теперь преследует его около дома.              Юнхо молча слушал. Не двигался с места и не перебивал. И он просто не в силах был отвести взгляда от Кима. И дело было не только в привлекательности. Он ненарочно представлял себе, как этот человек вот так же беззаботно флиртует с той женщиной, как глядит на неё с нежностью, как прикасается к ней.              Джэджун, не сбавляя темпа, продолжал свой словесный поток, словно боялся, что стоит ему замолчать, и стена между ними станет непроницаемой.              — …А ещё я вчера видел рекламу новых нейро-интерфейсов в «Эйдолоне». Говорят, теперь можно подключаться к снам других людей. Ну, с их согласия, конечно. Интересно, какие сны могут быть у животных. — Он нервно хихикнул и, словно случайно, бросил: — Кстати, об «Эйдолоне»! Мы же в среду собирались? Я уже всё проверил, мой допотопный Хиро как раз доживает последние деньки, самое время пристроить его к опытным врачам. В десять утра тебе удобно? Или сразу с утра?              Воздух в комнате снова застыл. Напряжение, которое Джэджун так старательно разряжал своей болтовнёй, вернулось в один миг.              — Нет, — прозвучало сразу, резко и бескомпромиссно. Голос Юнхо был как ледяная стена.              Джэджун почувствовал, как у него под ложечкой похолодело. Он замер, и его натянутая улыбка наконец дрогнула. Но прежде чем он успел что-то сказать, Юнхо, не глядя на него, тише и чуть мягче добавил:              — Я… отложил визит. На неопределённое время.              Это была не уступка. Это была констатация факта. Но в этих словах уже не звучало прежней окончательности. Было что-то другое — усталость, нежелание объясняться, а может, крошечная щель, оставленная на случай, если…              Джэджун, ухватившись за эту соломинку, поспешно кивнул, делая вид, что всё понял. Он сейчас одобрял любое решение Юнхо — и этот потемневший взгляд, и эту отстранённость, и эту ложь. Потому что надел маску лучшего друга и усиленно убеждал в этом его. Друг. Не ухажёр, а просто товарищ по интересам. Тогда к чему был тот флирт, с самого начала шокирующий Юнхо?              — А, ясно! Конечно! Дела, работа, всё такое… — безмятежно пожал плечами Джэджун и поднялся. — Ничего страшного! Главное — самочувствие. Вот выздоровеешь окончательно, тогда и сходим. Как-нибудь. Когда захочешь.              Он снова улыбался, но теперь это была скорее робкая, облегчённая улыбка. Он не добился согласия, но и не получил окончательного отказа. Дверь оставалась приоткрытой. И для человека, стоящего на краю пропасти, даже такая тонкая нить казалась спасением.              — У тебя здесь очень уютно, — Джэджун медленно пошел осматривать обстановку, при этом невзначай касаясь различных поверхностей. — Я не очень люблю большие пространства, но если всё оформлено со вкусом и практичностью, то такая роскошь вполне радует глаз. А у тебя ещё и скромненько так, сдержанно. Сам планировал?              Джэджун остановился у огромного окна и повернулся к Юнхо, следившему за ним. Стройная фигура с изящным изгибом спины подсветилась закатными лучами, тонкая водолазка не скрывала даже выставившиеся лопатки, а верх широких брюк плавно вырисовывал бёдра.              — Для себя старался, — холодно ответил Юнхо, в это время скользя глазами и мыслями по этой фигуре.              Джэджун, прочувствовав крепость ледяной стены, на мгновение сник, но затем в его темных глазах вспыхнула новая искра — на этот раз не банального оптимизма, а чего-то более глубокого, чувственного. И он сделал шаг ближе, уже не играя, а глядя прямо на Юнхо.              — Знаешь… — его голос потерял деланную веселость, став тише и серьёзнее. Сделал ещё один шаг, а Юнхо предупреждающе громко вздохнул.— Когда ты пропал, я… — он запнулся, подбирая слова, и неловко провёл рукой по затылку против роста волос. — Я понял, что мне не хватает наших разговоров. Даже самых дурацких. Даже когда ты молчишь и смотришь на меня, как на недоразумение. — Сделал ещё шаг, так, что между ними осталась лишь пара сантиметров. Вскинул взгляд и сглотнул. — Вот как сейчас.              Уши Юнхо вмиг нагрелись от неловкости. Его подловили на таком назойливом внимании, хотя он ведь решил показать своё равнодушие, а не интерес. Он трусливо отвернулся, посмотрел в пол, но всё так же деликатно молчал, иначе опасался ляпнуть неразумное. Ведь так и тянуло отчитать этого мужчину за его грехи, встряхнуть за плечи и заставить перестать так смотреть в ответ.              — Я, наверное, безнадёжно груб и навязчив. И, чёрт, я знаю, что переступаю все границы, вломившись сюда вот так. — Джэджун развёл руками, признавая своё поражение в светских условностях. — Но я не могу просто так… перестать. Потому что с тобой я чувствую… — он снова запнулся, и губы его дрогнули в неуверенной полуулыбке, — …как будто дышу полной грудью. Даже когда ты злишься.              Сердце Юнхо, сжатое в ледяной ком, дрогнуло. Всего на миллиметр. Это не было раскаянием или объяснением пятницы. Это звучало более откровенно — признание в том, что их странное общение что-то значило. Не для проекта, не для аферы, а для самого Джэджуна. И в этом признании, пусть и неловком, была капля искренности, которой Юнхо отчаянно жаждал.              Он по-прежнему видел перед собой того самого человека — озорного, невыносимого, со взъерошенными волосами и тёплыми, живыми глазами, которые сейчас смотрели на него с такой надеждой, что по коже пробежали мурашки. Он всё так же чувствовал это дурацкое, предательское притяжение, против которого его разум восставал.              «Не верь ему. Не верь, — кричал разум. А в груди стонало: — Он нам так-то ничего и не обещал, кроме дружбы. А его личная жизнь принадлежит лишь ему».              Юнхо не ответил. Не улыбнулся. Но он и не попросил его уйти. Он просто стоял, погружённый в молчаливую внутреннюю борьбу, позволяя Джэджуну оставаться в своём пространстве.              Джэджун, почувствовав, что хрупкая нить понимания может оборваться, снова заговорил, на этот раз мягче, заботливее.              — Слушай, если что-то гнетёт… — он поднял руку, но осторожно, будто потянувшись к дикому зверю. Уложил ладонь на его плечо и сжал. — Ты же знаешь, я умею слушать. Или просто молчать рядом. Иногда это помогает — выговориться. Или… ну. Просто понимать, что ты не один.              Юнхо не одернул его, лишь устало смотрел на руку, что через ткань прожигала его кожу. Эти слова, такие простые и такие нужные, одолевали сильнее любой лжи.              — Со мной всё в порядке, — отрезал он, и голос его прозвучал приглушённо, будто из-за стены. Стянул с себя руку Джэджуна и отошел. — И это не твоя забота.              Неловкость снова зависла между ними, густая и ледяная. Джэджун понял, что упёрся в невидимую, но прочную стену. И тогда, с присущей ему способностью ломать любые тупики действием, он вдруг сорвался с места.              — Ладно, ладно, не буду давить! — объявил он с наигранной бодростью и направился прямиком к кухонному островку, словно был здесь своим. — Зато я могу подкрепить твой моральный дух чем-то вкусным! У меня отлично получаются…              Он рывком выдвинул панель встроенного термостабилизатора. Внутри царила идеальная, почти стерильная пустота. Ни единой упаковки, ни одного продукта. Только слабый гул работающих систем.              Джэджун замер, уставившись на пустоту, а затем обернулся к Юнхо с комично-ошарашенным выражением лица.              —Ты… ты что, питаешься солнечной энергией? Или святым духом? Здесь же пусто!              Юнхо, замерший в дверном проёме гостиной, сжал губы. Внутри всё возмутилось против этого бесцеремонного вторжения, против того, как этот человек нагло вскрыл самое интимное — его быт, его одиночество, выставленное напоказ этой пустотой. Но он сдержался. Лишь мышцы на его скулах напряглись.              — Я заказываю готовые рационы, — произнёс он ровно, отчеканивая каждое слово. Уткнул руки в бока и гордо поднял подбородок. — Они доставляются ко времени приёма пищи. Ничего готовить не нужно. И это тоже не твоя забота.              Его тон ясно давал понять: «Осмотр окончен. Тема исчерпана». Всё его существо — прямая спина, холодный взгляд, неохотные ответы — излучало одно желание: чтобы этот визит поскорее закончился. Он не прогонял его в лоб, но каждым жестом, каждым словом мягко, но неуклонно подводил к двери. Он дал ему шанс, впустил его, но теперь, кажется, снова пожалел об этом. Стена, на мгновение давшая трещину, снова начала срастаться, становясь выше и прочнее.       Улыбка окончательно сползла с лица Джэджуна, как маска, сброшенная от усталости. Вся его напускная энергия иссякла, обнажив что-то измождённое и по-настоящему печальное. Он медленно отступил от холодильника и прислонился к столешнице, глядя куда-то в пол. Эта внезапная перемена была настолько резкой и искренней, что Юнхо, вопреки себе, замер, его собственное напряжение на мгновение отступило перед волной недоумения и непрошеного участия.              — Понимаешь, — тихо начал Джэджун, и его голос был уже другим — без прикрас, без игры, просто усталым и плоским. — Иногда… иногда становится так тихо, что слышно, как шумят собственные мысли. И они такие… громкие. — Он не смотрел на Юнхо, словно говоря сам с собой. Пальцами вгребся в волосы на боку и тихо массажировал. — У меня нет… никого. Родители… Их нет. Друзья — это миф, — он горько усмехнулся, — друзья как-то растворились, когда… Когда моя мать вдруг решила, что непременно найдет отца. Вытребует его у властей. И теперь и её нет. Остался только я. И Хиро.              Он поднял глаза, в которых стояла такая бездонная, неприкрытая тоска, что Юнхо почувствовал, как его сердце остановилось. Этого он и опасался — сочувствие, эмпатия, всё равно схватятся за бразды и не позволят разорвать окончательно связь с Кимом.              — И он пытается. Предлагает медитации, биологическую обратную связь, успокаивающие частоты… — Джэджун безнадёжно махнул рукой. — Но это просто программы. Алгоритмы. Они не понимают, что значит… вот это. — Он с силой ткнул себя пальцем в грудь. — Это чувство, когда ты задыхаешься в тишине, и тебе нужно, чтобы кто-то просто… просто был рядом. Не чтобы что-то советовал. А чтобы слушал. Потому что если ты ещё одну секунду пробудешь наедине с этим… с этим вакуумом внутри… ты просто сойдёшь с ума.              Он говорил не для того, чтобы вызвать жалость. В его словах была горькая, выстраданная правда. Он представал не тем весельчаком-авантюристом, а одиноким, почти сломленным человеком, который нашёл в себе силы приползти к единственному, кто вызвал в нём хоть какой-то отклик за последнее время.              Юнхо слушал со сдавленным дыханием, словно эта жгучая горечь в каждом слове не позволяла вдохнуть как следует. Он видел дрожь в пальцах Джэджуна, слышал подлинную боль в его сломленном голосе. И часть его, та самая, что тосковала по чему-то настоящему, невыносимо хотела протянуть руку. Хотела поверить, что эта боль — не спектакль.              Но недоверие было сильнее. Оно заставляло его стоять неподвижно, сжимая кулаки, не позволяя себе ни жеста, ни слова. Он не верил Джэджуну. Но он и не мог просто вышвырнуть его за дверь, когда тот стоял перед ним таким — беззащитным и разбитым. Противоречие разрывало его изнутри, и он молчал, заложник собственной войны между разумом и внезапно ожившим, опасным чувством.              — Есть такие сообщества, — заговорил Юнхо, скрепя сердце. — Живых людей. Где проводят совместно выходные. Им весело вместе, не одиноко, активный отдых, разносторонние интересы. Твоя лёгкость в общении отлично впишет тебя в ту компанию.              Джэджун пристально посмотрел на него и дрогнул губами. Брови чуть сдвинулись, как будто он не верил словам Юнхо, или не хотел. Не нужны ему те компании, не нужны ему какие-то чужие выходные. Эти признания звучали не для кого-то, а для Юнхо. Взгляд блуждал по равнодушному лицу, но так и не находил нужной до хруста костей улыбки и хоть малейшей искры в чёрных глазах.              Джэджун наконец очнулся, выдохнул принудительно резко и растянул губы в неловкой улыбке. Эту тупиковую ситуацию уже нужно было спасать.              — Да ладно. Я так это, не слушай. У меня всё нормально, на самом деле. Всё прекрасно. На работе полно друзей, очень веселые соседи.              Юнхо почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Слова «у меня всё прекрасно» прозвучали натянуто и фальшиво даже в его собственных ушах. Они висели в воздухе тяжелым, неубедительным грузом. Джэджун опять врал, и от этой лжи во рту появился противный привкус. Он ненавидел себя за эту слабость, за неспособность либо выгнать Джэджуна, либо сказать ему правду. Эти двое просто стояли на месте, нисколько не сдвинулись, уже перемолов столько фраз.              — Это ведь неправда, — произнёс Юнхо, как выстрелом в голову. — Для чего она? Тебе нужна своя компания, свои единомышленники, такие же веселые и энергичные друзья, чтобы вы могли друг друга поддерживать. Нужны, но ты почему-то не держишься за людей.              Ким несколько секунд молча смотрел на него, и его взгляд был теперь не раненым, а изучающим — проницательным и печальным. Он видел. Видел эту фальшь.              — Тогда почему? — тихо спросил он, и в его словах не было упрёка, только усталое недоумение. — Почему ты больше не хочешь со мной общаться? Что я сделал не так для тебя?              Прямой и острый вопрос повис в воздухе, вновь заводя в тупик. У Юнхо не было готового, отточенного ответа. Разум, обычно такой ясный, в этот момент предательски опустел. И тогда, прежде чем он успел опомниться, с губ сорвалось первое, что пришло в голову — не из разума, а из той самой тёмной, одинокой части его души, которая всё ещё тосковала по тому самому «несвиданию».              — Я… я просто был очень занят, — проговорил он, и его собственный голос показался ему чужим, слабым. Он даже, сам того не желая, добавил: — Извини. Это совсем не значит, что я не хочу с тобой общаться.              Он произнёс это почти извиняющимся тоном, и в ту же секунду понял, что совершил роковую ошибку. Он сам протянул Джэджуну верёвку, за которую тот тут же ухватился с отчаянной надеждой утопающего. Но Юнхо просто побоялся бы сейчас добить такое хрупкое состояние Кима, чувствовал, что не много-то и надо было, только скажи, что сам он не нужен, и тот развалится трухлявым пнём.              Лицо Джэджуна просветлело. В его глазах снова вспыхнул огонёк.              — Значит, ты не против? — он сделал шаг вперёд, его голос снова приобрёл лёгкость, но теперь она была осторожной, почти робкой. — Тогда… тогда давай завтра снова встретимся? На обед? Ты же не болен, правда? Так что отговорок нет.              Он улыбнулся — не своей прежней наглой ухмылкой, а сдержанно, почти застенчиво, как благодарностью за такое позволение снова дружить.              Юнхо почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он сам загнал себя в угол. Возразить теперь — значило бы снова солгать, причём грубо и очевидно. Он видел, как загорелся Джэджун, и не находил в себе сил снова потушить этот свет. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел из раздражения, досады и какой-то странной, непрошеной вины.              Он замер на месте, чувствуя, как его воля парализована. По давлением искристого взгляда, медленно, почти механически, он кивнул. Один раз. Коротко и безрадостно.              Джэджун в ответ улыбнулся чуть шире, но в его улыбке теперь была не наглость, а что-то хрупкое — облегчение и робкая надежда. Он выиграл этот раунд. Но для Юнхо эта победа ощущалась как поражение. Он сдал позиции, и теперь ему предстояло провести весь вечер в мучительных раздумьях о том, как же выпутаться из этой ловушки, в которую он попал по своей же глупой воле.              — Хорошо, — выдохнул Джэджун. — А то я уже соскучился по тому кафе. Я тебе позвоню. Ну, наверное, мне уже пора, — он весело дернул плечами и направился к выходу. При этом, обходя Юнхо, он так осторожно, как будто неосознанно, коснулся рукой его торса и скользнул по боку.              Джэджун обулся и замер на пороге. Его уход был не стремительным бегством, а медленным, почти болезненным отслоением.              — Ну… я пойду, — произнес он тихо, и эти простые слова прозвучали как прощание куда более глубокое, чем того требовала ситуация.              Развернулся не сразу, ещё окинул взглядом с головы до ног, наслаждаясь этим видом поражённого Чона. Уже стоя спиной к Юнхо, он будто впитывал последние крупицы этого странного уюта, этого хрупкого перемирия. Его плечи поднялись и опустились в глубоком, беззвучном вздохе. Затем он медленно, почти нехотя, ещё раз повернул голову.              Их взгляды встретились. И в этот миг что-то перевернулось внутри Юнхо. Всё, что было между ними — ложь, манипуляции, боль, — вдруг отступило перед простым, непреложным фактом: этот невыносимый, наглый, ранимый человек был здесь. И своим присутствием, этой бурей противоречивых эмоций, он… напоил его. Напоил тем самым «живительным нектаром», которого Юнхо так отчаянно и неосознанно жаждал всё это время. В его одиночество ворвалась жизнь — пусть и опасная, пусть и обманчивая, но жизнь.              Джэджун смотрел на него, и в его глазах не было ни торжества, ни надежды. Был лишь тихий, бездонный вопрос и та самая хрупкая уязвимость, что обнажилась несколько минут назад. Он молча смотрел, словно пытаясь запечатлеть этот образ — Юнхо, стоящего в дверном проёме его собственной крепости, — чтобы унести его с собой в предстоящую ночь одиночества.              — До завтра, — наконец выдохнул он, и это прозвучало как клятва. Как молитва.              Он сделал последний шаг за порог, и его силуэт начал растворяться в мягком свете коридора. Прежде чем дверь уплотнилась, он обернулся в последний раз. Всего на мгновение. Его взгляд скользнул по лицу Юнхо — прощальный, тёплый и бесконечно грустный.              Юнхо стоял неподвижно, вглядываясь в матовую поверхность, за которой только что исчез Джэджун. В воздухе всё ещё витал его запах — не духи, а просто запах улицы, ткани и чего-то неуловимого, что было присуще только ему. В груди у Юнхо щемило странное, двойственное чувство. Облегчение от возвращения тишины и… тоска. Острая, физическая тоска по только что ушедшему хаосу.              Он медленно провёл ладонью по лицу, словно стирая невидимые следы того взгляда. Завтра. Он сам назначил это «завтра». И теперь, в оглушительной тишине своей квартиры, он понимал, что боится его почти так же сильно, как и ждёт. Потому что этот человек был как пламя — он мог и согреть, и опалить. И Юнхо, против всего голоса разума, уже не мог отрицать, что ему до боли хочется снова почувствовать его тепло.              — До завтра, — произнёс он тихо самому себе.              По какому-то наитию подошел к креслу, достал ту самую скомканную бумажку, аккуратно расправил и в который раз прочитал: « найди меня». В этих двух словах была вся та правда, которую Джэджун сегодня показал. А та женщина, в коридоре отеля, как и многие другие люди рядом с Кимом, скорее всего, были стенами лабиринта, в котором он заплутал. Надо было, вот необходимо прямо, спросить напрямую, кто эта пассия, чтобы он рассказал. Потребовать ответа и вывести из этой лжи. Ему просто нужно помочь.