Часть 10
17 декабря 2025 г., 09:58
Джэджун по темнеющим улицам брел не спеша, понуро, сцепив руки за спиной. Не замечал никого вокруг, хмуро поджав губы в глубоких размышлениях. Сердце до сих пор взволнованно металось в его груди, не давая четкого понятия, что же произошло с Юнхо. Ни по глазам, ни по словам, ни по жестам — ничего не разобрать, словно он каменная статуя. Зато хорошо так подбрасывало переживаний, что их отношения сильно усложнились. Почему-то Джэджун чувствовал себя сейчас отвратительно, как в то время, когда его бросила последняя партнерша. Наверное, это уже наслоение — брошенность, плюс продажность за пост, плюс лживость… Ну и ещё множество различного дерьма в жизни, которое никак не отпускало.
Словно на автопилоте он поднялся на старом грузовом лифте, а затем и по узкой чёрной лестнице с самого верхнего этажа на крышу, к своему безликому жилищу, которое некогда служило техническим блоком для обслуживания шпиля и антенного комплекса. Но входить не стал. Ночной город расстилался перед ним морем холодного света и беззвучного гула. Воздух был прохладным, пахнущим металлом, пластиком и далёкой пылью. Тени поглотили ребристые шпили, нагретые солнечные панели скрылись, и вся крыша погрузилась во мрак.
Джэджун прошёлся до страховочного ограждения, глядя на бесконечные огни, но не видел их. Перед глазами снова стояло одно-единственное изображение: Юнхо в центре своей безупречной вселенной. Каменный. Недоступный. Странный. И всё же… позволивший ему остаться.
С тоскливым вдохом Джэджун опустился прямо на прохладную, слегка шершавую поверхность крыши, прислонившись спиной к двери своей хибары, и только теперь позволил себе выдохнуть. Голова пустела, а сердце переполнилось невысказанностью. Джэджун прикоснулся к кулону.
— Хиро, — позвал он тихо, не глядя на возникающую рядом голограмму, хоть немного осветившую окружающее пространство.
— Я здесь. Визит состоялся? — сразу спросил альтер эго своим беспристрастным, аналитическим тоном, паря над грязным покрытием.
— Прорвался, — выдохнул Джэджун, а улыбка, тронувшая его губы, была усталой, но подлинной. — Как бульдозер в хрустальный шкаф. Юнхо стоял там такой… будто сама судьба его высекла изо льда. Пилил взглядом, словно я был самым нежелательным событием в его расписании на столетие вперёд.
Он запрокинул голову, глядя на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь световое загрязнение. Воздушные пути петляли и закрывали обзор, но тоже были частью красоты мира.
— И что же произошло? — продолжал Хиро.
— Я начал нести какую-то чушь. Про коктейли, про шмелей, чёрт знает о чём ещё. А он… просто стоял. Стоял и молчал. Но, понимаешь, Хиро, в этом и была вся соль. Он не вышвырнул меня. Не захлопнул дверь. Он терпеливо чего-то ждал. — Джэджун замолчал, впитывая это осознание. — Когда я протянул ему эту идиотскую ягоду… он не взял её. Но не сморщился и не плюнул мне в лицо на такой глупый гостинец. Он даже… Он просто отвел взгляд. Молча. Как будто позволяя мне самому разбираться со всем этим. Но ещё… Юнхо позволил прикоснуться к себе.
Он говорил сейчас не для анализа, а чтобы закрепить в памяти это хрупкое, невероятное чувство — чувство, что его присутствие, каким бы навязчивым оно ни было, имело значение. Что его прикосновение не вызывало отвращения, а было… допущено. В этой крошечной уступке, в этом молчаливом принятии, была странная, непонятная ему самому победа.
— Я слышу в нашем голосе искру восхищения. Настроение однозначно приобрело оптимистичные ноты, — проанализировал Хиро. — Ваши отношения наладились?
Джэджун горько усмехнулся, не отрывая взгляда от огней города, помотал головой, затылком упираясь в дверь.
— Наладились? Нет. Совсем нет. — Он облокотился на своё колено, а ладонь сунул в волосы. — Это было… как пытаться разговаривать со статуей, которая изредка кивает. Каждое моё слово отскакивало от стены. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел сквозь меня. И всем своим видом, каждой паузой, каждым коротким «нет» он говорил одно: «Ты здесь лишний. Уходи». Мне кажется, я это чувствовал через вибрацию, исходившую от него. Однозначно, я не понимаю, что с ним произошло.
Замолчал, вспоминая, какое отчаяние одолевало в эти моменты. Так хотелось сбежать, закрыться в каком-то углу, исчезнуть из жизни всех этих людей. Ведь он не нужен им. Вот такой вот весёлый, дружелюбный, красивый, ничего не требующий. Что он делает не так?
— Он даже намекнул, что я нарушаю его границы. Мол, как я смею тут ходить, его еду осматривать… Мол, не твоя забота. — Джэджун нервно рассмеялся. — Я чувствовал себя идиотом. Навязчивым, глупым идиотом, которого терпят только из вежливости, но мечтают уже раздавить.
— Это звучит очень неприятно. И совершенно не согласовывается с тем, что в нас трепетало, — заметил Хиро. — Разве такое может радовать? Он нас прогонял.
— Но я не ушёл, Хиро, — ответил Джэджун. — Я упёрся. И знаешь почему? Потому что даже эта ледяная вежливость, даже это терпение… это было лучше, чем ничего. Лучше, чем вернуться сюда, к этой пустоте, с полным осознанием того, что я его окончательно потерял. — Его голос стал тише, почти шёпотом. — И в какой-то момент… он сдался. Не полностью. Он просто, — взмахнул руками, как будто взрыв показывая, — перестал сопротивляться так яростно. И кивнул. Всего один раз. Но для меня этого было достаточно.
Проекция Хиро на мгновение дрогнула, затем изменила форму. Вместо парящего в воздухе силуэта он «сел» на корточки рядом с Джэджуном, на одном уровне с ним, повторяя его позу усталого человека. Это был простой жест, запрограммированный алгоритмом поддержки, но в этой темноте он казался невероятно человечным.
— Так что же на самом деле мы чувствуем к Чон Юнхо? — тихо, почти задумчиво спросил Хиро, глядя так же вдаль. — Неужели только потребность избавиться от Элинь и починить блокнот?
Джэджун нахмурился, не сразу поняв подвох в его вопросах. Очень интригующе звучало, но что было спрятано под этими словами?
— Конечно, да. О чём ещё? — Джэджун даже засмеялся, но звук вышел сухим и коротким. — Юнхо — мой билет на свободу. Доступ к его архивам, его знаниям, его связям. Это единственный шанс выкрутиться. И блокнот… Кто еще мне его восстановит? Только такой профессионал, как Юнхо. Он мне нужен. — Он говорил быстро, нанизывая аргументы, как будто защищал диссертацию. — Он же идеальный партнёр для такого дела. Умный, одинокий, доверчивый… Видишь? Всё логично. Каждое действие рассчитано. Это просто удача, что Юноу так вовремя подвернулся мне.
Хиро молчал, слушая пояснения. Джэджун продолжал, но в его голосе уже прокрадывалась тень неуверенности. С ним никто не спорил, но это молчание «друга» казалось подозрительным.
— И потом, с ним спокойно. Не как с Элинь. Он не давит. Он… — Джэджун запнулся и глянул в пустоту, выискивая подсказки и слушая свои ощущения, — он просто есть. И когда он слушает, даже молча, кажется, будто… будто всё не так безнадёжно.
Он умолк, осознав, что вышел за рамки сухой логики, что собирал всё невпопад, без обоснования. Но тут же поспешил поправиться:
— В смысле, он создаёт стабильную среду. Это полезно для работы над проектом. Для концентрации.
Он посмотрел на Хиро, будто ожидая подтверждения. Но цифровое лицо альтер эго оставалось бесстрастным. В его молчании не распозновалось ни согласия, ни осуждения. Было лишь пространство для правды, которую Джэджун пока не готов был назвать своим именем. Он убедил себя, но не того, кто сидел рядом с ним на грязной крыше и видел всё — от дрожи в пальцах до того странного света в глазах, когда он говорил о том, как Юнхо «просто есть».
— Часто, — начал Хиро своим ровным, лишённым эмоций голосом, — люди строят очень сложные и красивые леса из логики, чтобы скрыть от себя единственное дерево, которое выросло у них в сердце. Они обхаживают этот лес, усердно протаптывают каждую тропинку, но боятся подойти к самому дереву. Потому что если признать, что оно есть, придется признать и то, что остальной лес лишь иллюзия в сравнении с ним. И тогда останешься наедине с правдой, которая может оказаться как благословением, так и разочарованием. И боль от этого будет зависеть лишь от того, насколько готов будешь это принять.
Джэджун повернул к нему голову, настороженно прищурившись и растерянно приоткрыв рот. Холод крыши будто просочился сквозь ткань брюк, и по телу прошёлся озноб.
— О чём это ты? О каком дереве? Ты что, про Юнхо?
— Я лишь констатирую общий паттерн человеческого поведения, основанный на анализе 87 452 литературных произведений, психологических исследований и исторических хроник, — невозмутимо ответил Хиро. — Конкретные имена в этот паттерн вы вписываете сами.
Он снова замолчал, оставив слова висеть в разрежённом воздухе высоты. Джэджун хотел было отмахнуться, сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Он отвёл взгляд, снова уставившись в мерцающее море огней. «Дерево в сердце». Глупости. У него нет сердца для таких деревьев. У него есть цель. План. Инстинкт выживания. И хитрость.
Но почему тогда мысль о Юнхо, о его холодном молчании и том единственном кивке, вызывала не только расчётливую удовлетворённость, но и эту странную, согревающую тяжесть в груди? Почему память о том, как Юнхо не оттолкнул его прикосновение, значила больше, чем заключение брака и избавление от Элинь?
Он задумчиво почесывал бровь, а огни города вдалеке расплывались в мутные блики. Лес его логики, такой прочный минуту назад, вдруг показался хлипким карточным домиком. А посреди него, упрямо и неоспоримо, возвышалось что-то живое, настоящее и пугающее. Что-то, что он пока не решался назвать и принять. Хиро уже знал, что это, но дал Джэджуну шанс самому всё осознать.
***
Юнхо стоял перед «Серебряным Лотосом», но на этот раз не чувствовал того лёгкого предвкушения, как в прошлые разы. Стеклянная дверь отражала его собственное напряжённое лицо. Он уже двадцать минут как на месте, и уже пять раз мысленно разворачивался, чтобы уйти. Утром раздался звонок. Голос Джэджуна звучал не так нагло, как обычно, а скорее осторожно-настойчиво. А Юнхо так же осторожно вслушивался в его слова. — Ты не забыл? В час. Я уже столик забронировал. Тот самый, в углу. Юнхо тогда пробормотал что-то невнятное, но вновь не отказал. И теперь расплачивался за эту слабость, стоя в нерешительности. «Не хочу» — это чувство было острым и ясным. Оно кричало о предательстве, о лжи, о том унизительном зрелище в отеле. Оно напоминало ему, что он — дурак, который готов повестись на ту же улыбку во второй раз. Но было и другое. Тихий, настойчивый голос: «Надо бы». Надо бы потому, что вчерашний вечер, несмотря на напряжение, раздражение и тоску, не стал катастрофой. Потому что в молчаливом принятии Джэджуна, в его неловкой попытке быть рядом, таилась какая-то странная, неотразимая искренность. Потому что эти встречи, как ни парадоксально, оказались единственными яркими пятнами в его монохромном существовании за последние месяцы. И потому что, презирая себя за это, он скучал. Скучал по этому хаосу, по этому вниманию, по этому чувству, что его видят, пусть и сквозь призму какой-то непонятной игры. Юнхо вздохнул, и его дыхание заплесневелым туманом легло на холодное стекло двери. Он был разорван надвое. Одна половина требовала сохранить достоинство и уйти. Другая, слабая и предательская, тянула его внутрь — к теплу, к общению, к этому опасному, но живому пламени. Мысль о том, чтобы развернуться и уйти, только-только начала кристаллизоваться в решимость, как вдруг сзади случилось нечто, от чего всё его тело вздрогнуло единым, резким спазмом, а сердце остановилось. Тёплые, уверенные руки легли на его талию, обхватив её с двух сторон. Вслед за ними к его лопаткам прижалась мужская грудь — твердая, живая, излучающая тепло. А через плечо, почти щекой к его щеке, заглянуло знакомое лицо. — Прости, что опоздал, — полупрошептал Джэджун прямо ему в ухо. Его голос звучал так низко, интимно, источая беззастенчивую нежность, которая не спрашивала разрешения. — Никак не мог отвязаться от одного дела. Иногда быть начальником целого цеха это очень муторно и нудно. Юнхо замер, ошеломлённый. Он почувствовал на своей коже чужое дыхание — тёплое, слегка учащённое. От этого прикосновения по его шее и предплечьям побежали предательские мурашки. Весь его внутренний протест, всё желание оттолкнуть, вырваться, высказать — всё это в одно мгновение окаменело. Парализованное не столько наглостью, сколько шоком от этой внезапной, всеобъемлющей близости. Его тело, вопреки воле разума, отозвалось на это тепло. Напряжённые мышцы спины невольно расслабились на долю секунды, позволив себя удерживать. Это было вторжение, грубое и бесцеремонное, но в нём не было агрессии — только какая-то безумная, щемящая нежность, которая заставляла сердце биться чаще, а разум — отчаянно сигналить тревогой. Юнхо стоял в этой двусмысленной ловушке из чужих рук и собственного предательского отклика, не в силах пошевелиться. Связь между мозгом и телом, оборвавшаяся на секунду, наконец с треском восстановилась. Юнхо резко, почти судорожно вывернулся из объятий, сделав шаг в сторону. Его лицо было бледным, но на щеках горели яркие пятна. — Не делай так больше, — выдохнул он, и голос его дрогнул от сдерживаемых эмоций — смеси шока, возмущения и чего-то ещё, что он не хотел признавать. Джэджун, потеряв контакт, не смутился. Он лишь склонил голову набок, и в его глазах вспыхнул тот самый озорной, непослушный огонёк, который одновременно и бесил, и притягивал. — Почему? — искренне, почти по-детски наивно удивился он. — Мне очень нравится к тебе прикасаться. — Он сделал лёгкий, иллюзорный жест рукой, как будто снова пытаясь поймать ускользнувшее ощущение. — Это же… как будто мы становимся ближе. По-настоящему. Не просто словами. Ты же чувствуешь это? Он произнёс это с такой лёгкостью и такой уверенностью в своей правоте, что у Юнхо перехватило дыхание. Это была не просьба и даже не флирт. Это было заявление. Признание в том, что физический контакт для Джэджуна — естественная, желанная часть их общения. И этот откровенный, бесстыдный интерес обезоруживал куда сильнее любых извинений. Юнхо стоял, чувствуя, как по спине, куда ещё секунду назад прижималась чужая грудь, всё ещё струится тепло, а в голове — полный хаос. — И всё же… — голос Юнхо прозвучал ниже, в нём появились стальные нотки, которые он обычно использовал на работе с нерадивыми поставщиками. — Держи свои руки при себе. Будь добр. Он смотрел прямо на Джэджуна, и его взгляд наконец приобрёл твёрдость. Это была граница, проведённая в спешке, но всё же проведённая. Юнхо уже понял, что именно вот такие моменты близости и лишали его всякой силы воли. Больше он не станет к себе подпускать. Джэджун задержал на нём взгляд, и на его лице промелькнула целая гамма эмоций: минутное разочарование, затем лукавство, и, наконец, та самая беззаботная улыбка, которая могла означать что угодно. — Постараюсь, — легко согласился он, поднимая ладони в показном смирении. Но тут же, не меняя выражения, добавил: — Но не обещаю результата. Такие простые слова повисли в воздухе, полные невысказанного смысла. Это не было неповиновением, возражением или бунтом. Это было… предупреждением. Признанием в том, что его порывы могут оказаться сильнее данных обещаний. И в этом крылась странная честность, которая снова сбивала Юнхо с толку. Затем Джэджун сделал широкий, приглашающий жест по направлению к двери кафе, его лицо снова озарилось ожиданием. — Пойдём? Это был плавный переход, сметающий только что возникшее напряжение, как если бы ничего и не произошло. Юнхо, всё ещё чувствуя на коже призрак того прикосновения, молча кивнул и шагнул вперёд, позволяя Джэджуну открыть перед ним дверь. Битва за границы была проиграна в первом же раунде, но война, похоже, только начиналась. Обед начинался как тонко завуалированная пытка. Джэджун источал солнечную энергию, пытаясь растопить лёд, но опять же бессмысленно боролся с каменной стеной. — …так я ему и сказал: «Дружище, если твой дрон такой умный, пусть сам и оплачивает штраф за парковку на геоглифе!» — он закончил очередную историю, ожидая хоть тени улыбки. Юнхо, сидевший с идеально прямой спиной, лишь на миг оторвал взгляд от тарелки с искусственно выращенным корнем лотоса. В его глазах не было ни раздражения, ни интереса — только плоская, утомлённая вежливость. Он слегка кивнул, как кивают автоответчику, и вернулся к созерцанию своей еды. Горькая и тяжёлая обида сидела в нём глубже, чем он готов был признаться. Она окрашивала каждую шутку Джэджуна в фальшивые тона, каждое его слово заставляло внутренне сжиматься: «Опять. Опять ты играешь». Он помнил коридор отеля. Помнил лёгкость, с которой Джэджун касался той женщины. И теперь эта же легкость казалась ему дешёвой монетой, которой пытаются расплатиться и с ним. А Джэджун видел на его лице растерянность, отторжение, сомнения. Но всё равно так и не мог понять причину. Ведь уже стало понятно, что дело не просто в отказе общения, он ведь не раздражался и не прогонял, но чего-то продолжал ждать. И в груди наконец сформировалась решимость спросить напрямую, глядя вот так в глаза и не отпуская эту связь. Куда пропала та прежняя легкость? Что произошло? В это время к их столику бесшумно приблизился бионик-официант, неся на подносе десерт — хрупкую желеобразную полусферу «Воспоминание о грозе» на подушке из дымящегося мха. Аромат влажной земли со специями и озона на мгновение перебил запах еды. Юнхо, погружённый в свои мрачные мысли, машинально потянулся за бокалом с водой, но его локоть, движимый внутренним напряжением, рванулся чуть резче, чем нужно. Бионик в это время как раз собирался поставить десерт в центр стола, как локоть задел край блюда. Дрожащая сфера подпрыгнула, описала в воздухе короткую дугу и приземлилась прямо на грудь Юнхо, на безупречную белую ткань рубашки из дорогого хлопка. Тихий, подавленный звук вырвался у Юнхо. Не крик, а пораженный стон отчаяния. Лёд его сдержанности треснул в ту же секунду. Сфера моментально расползлась от тепла тела, оставив на груди большое, растекающееся тёмно-коричневое пятно, от которого тянуло запахом подгоревшего кофе и лесных ягод. Это было отвратительно, негигиенично и невероятно постыдно. Произошло всё за долю секунды. Юнхо застыл, глядя на катастрофу на своей рубашке, лицо его стало маской чистого, леденящего ужаса. Но прежде чем он успел издать хотя бы звук, Джэджун уже был на ногах. — Чёрт! Всё, не дыши! — его голос прозвучал не как испуг, а как чёткая команда. Он не стал ждать реакции Юнхо, а резко схватил его за запястье, поднимая со стула. — Не три! Только размажешь! В уборную, сейчас же! Его действия были стремительными и уверенными, не оставлявшими времени на протест. Он буквально потащил за собой ошеломлённого Юнхо, ловко лавируя между столиками. В его движении не сквозило ни капли смущения — только практичная, почти профессиональная решимость решить проблему. Он одним взглядом оценил ситуацию: въедливое пятно, дорогая тонкая ткань, публичное место. И мгновенно нашёл единственный выход. — Там должен быть нано-очиститель! — бросил он через плечо, уже направляясь к скрытой двери в глубине зала, отмеченной лишь мягким световым контуром. — Пока не впиталось насквозь и не засохло, можно легко спасти! Юнхо, оглушённый и физически, и морально, позволил себя вести. Его разум, обычно такой ясный, отказывался работать. Оставался только стыд, холодное пятно на груди и твёрдая, тёплая хватка на запястье, которая тащила его прочь от осуждающих (как ему казалось) взглядов. В этот момент Джэджун был не назойливым поклонником, а единственным спасательным кругом в море унижения. Дверь в индивидуальную гигиеническую капсулу бесшумно съехала в сторону, впустив их внутрь, и так же бесшумно закрылась, пряча их двоих от внешнего мира. Пространство было небольшим, вытянутым вверх, с зеркальными стенами с трех сторон и минималистичной сантехникой из матового композита. На стене висел тот самый нано-очиститель — небольшой цилиндр с распылителем и мини-отсосом. Вдвоём они стояли тесно, плечом к плечу, глаза в глаза, и воздух моментально наполнился напряжением и резким запахом бульона. — Дай сюда, — Юнхо, отдышавшись, потянулся за очистителем через плечо Джэджуна, его пальцы дрожали от вспыхнувшей паники. Он нажал на распылитель, и струя пены шипя ударила в пятно. Но непродуманные движения были резкими, неуклюжими. Пена лишь размазала коричневое месиво, увеличив площадь поражения. Юнхо выругался сквозь зубы и пытался стряхнуть с себя эту пену, но брызги разлетались по стенам и раковине. — Эй, осторожнее! Ты же всё только хуже делаешь! — не выдержал Джэджун, пытаясь остановить хаотичные рывки. Он не стал церемониться. Ловким движением он выхватил цилиндр из рук Юнхо, приказывая: — Стой ровно и не дёргайся. Иначе прощайся с рубашкой. Юнхо, оскорблённый таким обращением, хотел было возразить, но Джэджун уже нажимал на спуск, направляя точную струю пены прямо в эпицентр пятна. Пена была холодной и густой, энергично впитывалась пузырьками в ткань, схватывалась и обращалась в мелкий песок. — Всё, теперь… нужно снять, — отрывисто сказал Джэджун, переводя сосредоточенный взгляд с влажного пятна на лицо Юнхо. — Рубашку. Иначе я не смогу нормально обработать и отсосать пену. Она же под тканью. — Ты с ума сошёл?! — воскликнул Юнхо, отшатнувшись к стене, но отступать было некуда, да и Джэджун крепко держался за ткань. — Я не стану перед тобой раздеваться! — Да не раздеваться, а плечо оголить! — Джэджун говорил быстро, с нажимом, его глаза горели азартом борьбы с пятном, и никакого отказа он не потерпит. — Посмотри на себя! Пятно уже на коже проступает! Если сейчас не убрать, запах въестся навсегда, и ты будешь пахнуть как суп из лесной плесени! Ты этого хочешь? Давай быстро, иначе я сам тебя раздену. Его доводы были грубыми, но неотразимо логичными. А последняя угроза вообще вызвала спазм лёгких. Юнхо еще размышлял, разрываясь между паническим стыдом и отчаянным желанием избавиться от этой мерзости. Он видел в зеркале своё жалкое отражение — бледное лицо, испачканную дорогую рубашку. И решительного Джэджуна рядом, который, кажется, был единственным, кто знал, что делать. Сжав зубы, Юнхо, не глядя на него, рванул молнию на рубашке сверху вниз. Затем, краснея до корней волос, осторожно стянул ткань с левого плеча и руки, оставив её висеть на правом. Оголилась бледная кожа, ключица, часть груди и краешек пятна, уже успевшего просочиться на тело. Он стыдливо съежился, прикрываясь тканью на правом боку, чувствуя себя невероятно уязвимым и совершенно беспомощным. Всё его воспитанное сопротивление разбилось о практическую необходимость и железную волю человека перед ним. И в тесном пространстве капсулы начался странный, почти ритуальный танец. Джэджун, полностью сосредоточенный, не обращал внимания на смущение Юнхо. Он работал с чистотой хирурга. Его пальцы, обычно такие стремительные и небрежные, теперь двигались с удивительной точностью. Он наносил пену на ткань изнутри, осторожно втирая её подушечками пальцев, следя, чтобы состав проник в каждую волоконную щель. А потом осторожно похлопывал, выбивая эту пыль, и проходился отсосом. Чтобы добраться до всех участков пятна, ему приходилось двигаться. Он слегка толкал Юнхо плечом, заставляя его повернуться боком к зеркалу. Потом — другой рукой, чтобы получить доступ к ребрам, где пятно успело отпечататься. Юнхо покорно поворачивался, как манекен, его взгляд был прикован к их отражению в зеркале: его собственное полуобнажённое, напряжённое тело и Джэджун, склонившийся так близко, что чёрные пряди волос почти касались его оголённого плеча. Затем настал самый интимный момент. Чтобы обработать край пятна, которое перешло на кожу ниже ключицы, Джэджун должен был прикоснуться к нему напрямую. — Ну держись, тут на коже немного, — тихо предупредил он, и его голос в тишине капсулы прозвучал как прикосновение. Он нанёс немного прохладной пены на кончик пальца. И коснулся. Сначала — просто точки у основания шеи. Затем, уверенным, но невероятно мягким движением, провёл подушечкой пальца вдоль выступающей ключицы, снимая коричневый след. Кожа под его прикосновением вспыхнула живым теплом, контрастируя с холодком пены. Юнхо вздрогнул, но не отпрянул. Он затаил дыхание. Это было не медицинское прикосновение. Это было что-то иное — медленное, преднамеренное, исследующее. В зеркале он видел, как веки Джэджуна прикрылись на секунду, как его собственные пальцы слегка дрогнули. Запах гари и ягод сменился свежим, стерильным ароматом очистителя, но в воздухе повисло что-то другое — густое, электрическое, наполненное звуком их дыхания и жаром от двух тел в одном тесном пространстве. Каждая секунда этого вынужденного контакта прожигала Юнхо насквозь, откладываясь в памяти не как неприятный инцидент, а как нечто сакральное и невыразимо красивое в своей запретной, обнажённой искренности. Это была агония и блаженство, смешанные в один огненный шар где-то под рёбрами. Юнхо был застигнут врасплох не только вторжением, но и ответом собственного тела. Волна острого, постыдного тепла, никак не связанного с холодком очистителя, прокатилась от низа живота к груди. Он рефлекторно запрокинул голову назад, ударившись затылком о прохладное зеркало, и с силой сжал зубы. Дыхание его стало коротким, поверхностным, едва заметным движением грудной клетки — он боялся, что любой глубокий вдох выдаст эту предательскую дрожь. Джэджун, казалось, ничего не замечал. Пятно было уже снято, как с ключицы, так и с рёбер, и вакуумный отсос тихо жужжал, забирая остатки пены с ткани. Но его пальцы… Его пальцы так и не остановились. Движимый каким-то глубинным, почти гипнотическим импульсом, Джэджун продолжал водить подушечкой по теперь уже чистой, слегка покрасневшей коже. Он скользил по той же траектории — от ключицы вниз, к центру груди. Его движение было медленным, почти сонным, полным неосознанного любопытства. Предельно близко к соску, который напрягся и выступил под тонкой кожей, реагируя на холод, на прикосновение, на невыносимую близость. Под языком выделилась слюна, а язык стал зудеть, так как срочно захотелось лизнуть эту аппетитную горошину. Это было уже не очищение. Это было пограничное исследование. Молчаливое вопрошание плоти. И Юнхо, парализованный стыдом и этим внезапным, всепоглощающим возбуждением, не мог пошевелиться. Он мог лишь наблюдать в зеркало, как его собственное тело предаёт его, а палец другого человека рисует на его коже невидимые, пылающие руны, от которых темнеет в глазах. Тишину капсулы разрывало лишь их прерывистое дыхание и тихий гул отсоса, который казался сейчас оглушительно громким. Джэджун, теряя чувство реальности, провел по бледной ареоле, стал нежно кружить, вслушиваясь в лихорадочное дыхание Юнхо. Зацепил сосок, и услышал короткий всхлип, от которого всё внутри опустилось и стало интенсивно уплотняться и затягиваться в узел. Шум дыхания загипнотизировал, вводя команду: «Наклонись и прикоснись губами». Джэджун уже даже представил себе это, представил, как теплая чувствительная плоть окажется во рту… Резкий, пронзительный щелчок вакуумного отсоса, закончившего цикл, стал для них обоих как удар хлыста посреди молельного зала. Звук вернул их в реальность — тесную, освещённую, пахнущую химией и десертом. Джэджун вздрогнул и отдернул руку, будто обжёгшись. Его глаза, до этого затуманенные сосредоточенностью, внезапно прояснились, в них мелькнула паника и смущение. Он резко отступил на шаг и наткнулся на раковину. — Готово, — выдавил он хрипло, отводя растерянный взгляд. — Всё… всё чисто. Юнхо, всё ещё прижатый к зеркалу, сделал судорожный глоток воздуха. Он потянул рубашку на плечо дрожащими пальцами, не в силах смотреть на своё отражение или на Джэджуна. Возбуждение сменилось леденящим стыдом и замешательством. Сейчас он опасался, что заметят не пятно на рубашке, а тяжелое возбуждение в штанах. Именно в этот момент снаружи, нарушая тягостное молчание, раздался вежливый, механический голос: — Извините за беспокойство. Ваше место прибрано. Всё ли в порядке с одеждой? Вам требуется помощь? Это был бионик-официант, постучавший в дверь. Его безличное вмешательство стало спасительным якорем, выдернувшим их из пучины неловкости. — Да! — почти крикнул Джэджун, слишком громко и слишком поспешно. — Всё в порядке! Сейчас выходим! Он бросил быстрый, виноватый взгляд на Юнхо, который уже торопливо застёгивал молнию, стараясь не смотреть ему в глаза. — Ну… что, пойдём? — пробормотал Джэджун, указывая на дверь. Его голос был лишён всей прежней уверенности, зато искрил паникой. Юнхо лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. Он чувствовал на своей коже жгучий след от того последнего, затянувшегося прикосновения — след, который не мог смыть никакой нано-очиститель. Они вышли из капсулы, но плен того момента остался с ними, вися в воздухе между двух тел невысказанным, опасным и невероятно живым. Обед после возвращения прошёл в гробовом, натянутом молчании. Даже Джэджун не нашёл в себе сил для пустой болтовни. Они доели механически, обменялись ничего не значащими формальностями, и Юнхо первым встал из-за стола, торопясь вернуться в свою крепость — архив.***
В архиве царила привычная тишина, нарушаемая лишь гулом систем охлаждения серверов и мягким шелестом голографических интерфейсов. Юнхо, вернувшись, попытался погрузиться в работу, но его пальцы замирали над сенсорными панелями, а мысли упрямо возвращались к тесной капсуле, к холоду пены и к обжигающему теплу прикосновения. Ноздри раздувались, так как дыхание до сих пор схватывалось, как будто по соску вновь и вновь скользили чьи-то пальцы. Юнхо иногда даже прижимал руку к груди, в попытке успокоить это место, но тело упрямо жаждало продолжения. Именно в один из таких моментов в его кабинет, постучав для проформы, вошла Соори. На её лице играла лёгкая, застенчивая улыбка, а в руках она держала планшет с какими-то файлами. — Мастер Чон, вы свободны? Я тут свежие сканы с утренней партии проверила, — она приблизилась к его столу, ставя перед ним планшет так, чтобы их руки могли случайно коснуться. — На одном из фрагментов синтетического пергамента нашла микро-водяной знак. Довольно редкий. Думаю, вам будет интересно взглянуть. Её голос звучал чуть тише и мягче, чем обычно, когда она говорила с ним. Она наклонилась над планшетом, указывая пальцем на конкретное место, и её каштановые волосы, пахнущие чем-то цветочным и искусственным, скользнули с плеч на край стола в сантиметре от его руки. — Спасибо, Соори, — пробормотал Юнхо, даже не глядя на экран. Его растерянный взгляд блуждал мимо нее, без определенной цели, в пространстве, где снова и снова проигрывался тот момент в уборной. — Оставьте, я посмотрю позже. Но она не торопилась уходить. Выпрямилась и, сделав вид, что поправляет планшет, позволила своему взгляду задержаться на его лице — на напряжённом выражении, на тенях под глазами. — Вы сегодня выглядите еще более уставшим, — осторожно заметила она, и в её голосе прозвучала забота, переходящая в нечто более личное. — Может, вам стоит отлучиться пораньше? Я могу закончить сверку каталогов. Или… — она сделала крошечную паузу, — мы могли бы обсудить эти находки за чашкой чая? Внизу, в кафетерии… Мне кажется, вам не помешает отвлечься. Это был ясный, хоть и завуалированный, намёк. Приглашение. Возможность для сближения, которую любой другой человек на месте Юнхо, возможно, рассмотрел бы. Его помощница была привлекательной и интересной девушкой, с которой было бы одно удовольствие проводить время. Но Юнхо был не «любой другой». Он был погружён в собственный, куда более сложный и мучительный внутренний мир. Он услышал слова «усталый», «отвлечься», «чай», но они не сложились для него в приглашение на свидание. Они сложились в нечто абстрактное — «предложение ненужной помощи от коллеги». — Нет, спасибо, — ответил он автоматически, наконец переводя на неё пустой, невидящий взгляд. — У меня ещё много работы. И… мне нужно сосредоточиться. Его тон был не грубым, а просто отстранённым. Юнхо не оттолкнул её — всего лишь не заметил, впрочем, как и всегда. Не заметил ни застенчивого ожидания в её глазах, ни лёгкого разочарования, скользнувшего по её лицу, когда он отвернулся к своему экрану. — Конечно, мастер Чон, — тихо сказала Соори, подбирая планшет. — Как пожелаете. Она вышла, оставив за собой лёгкий шлейф аромата и чувство невысказанного. А Юнхо снова уставился в голограмму древнего текста, видя перед собой не буквы, а отражение в зеркале уборной и палец, медленно скользящий по его коже. Помощница с её наивными намёками была для него всего лишь фоновым шумом в оркестре его собственных, гораздо более громких и ярких мыслей. Дверь кабинета закрылась за Соори, разделив с мужчиной, которого она так крепко полюбила. Девушка на секунду замерла в пустом коридоре архива, прижав планшет к груди. Глубокое разочарование, горькое и знакомое, сжало ей горло. Он снова не увидел. Не понял. Будто она была для него не женщиной, а ещё одним безмолвным терминалом. — Ну что? — из-за угла вынырнула её коллега и подруга, Мина. Её выразительное лицо светилось живым любопытством и участием. — Получилось? Пригласила? Соори безнадёжно махнула рукой, опускаясь на низкую скамью у стены. Лицо излучало лишь смирение со своей несчастной судьбой, худые плечи поникли, а голова опустилась. — Он даже не услышал, — прошептала она. — Сказал «спасибо» и уставился в экран. Будто я предложила не чай, а новую партию канцелярских клипс. Мина присвистнула и присела рядом. Глянула на дверь, словно через нее пытаясь сообразить, в чем причина такого игнорирования. — Опять в своих мыслях витает? Я вчера заметила — ходит, как лунь, сам на себя не похож. — Она обняла Соори за плечи. — Не вешай нос. Ты же знаешь, наш мастер Чон — человек-крепость. Штурмовать его надо не с фронта, а с флангов. — Я уже чего только не пробовала, — вздохнула Соори и стала перечислять, загибая пальцы. — И помощь с расшифровкой самых сложных текстов, и «случайные» встречи у кофемашины с обсуждением работы, и даже намекала, что свободна в выходные… Всё как об стенку горох. Он воспринимает меня только как «помощницу Соори». Эффективную, компетентную, но… просто функционал. Ничего не понимаю. Наверное, я совсем уж страшная. — Кто?! — воскликнула подруга. — Да ты такая красавица, умница, скромница. Чтоб я больше не слышала таких слов. Понятно? — Тогда почему мастер Чон этого не замечает? — печально спросила Соори. Мина задумчиво покрутила прядь своих ярко-рыжих волос. Встала и принялась расхаживать взад-вперёд, выискивая проблему и её решение. Губы сосредоточенно поджались. — Может, ты слишком… Ну, в его мире? Он и так тонет в артефактах и каталогах. Ему нужен не ещё один объект для изучения, а… впечатление. Выход из четырёх стен. — Глаза Мины загорелись азартом. — Слушай, а что насчёт новых поступлений в базу заявок? Туда же стекаются сигналы со всех заброшек о «странностях». Соори нахмурилась, не понимая цели вопроса. — Там же обычно мусор, глюки сенсоров или деятельность маргиналов… — Именно! — перебила её Мина. — Но среди этого мусора можно найти жемчужину! Что-то, что звучит не как угроза, а как… загадка. Как место силы. — Она понизила голос. — Выбери самую романтичную, самую поэтичную заявку. Не «аномалия в энергосети», а… «в старом парке у Облачных Шпилей по ночам светятся призрачные огни, похожие на старинные фонари» или «в заброшенной оранжерее Райского сада до сих пор цветут неопознанные серебряные цветы, хотя система полива отключена сто лет назад». Понимаешь? Соори медленно выдохнула, в её глазах зажёгся слабый, но новый огонёк. Это было рискованно. Почти манипулятивно. Но это был шанс вытащить Юнхо наружу. В место, где он будет не мастером Чоном, а просто человеком рядом с ней. — Это… может сработать, — нерешительно проговорила она. — Но что, если он просто отправит запрос в службу мониторинга или спишет на глюк? — Тогда ты скажешь, что уже проверяла открытые данные — аномалия есть, но её природа не ясна. И что тебе интересно. — Мина ткнула её пальцем в плечо. — Скажи ему так: «Мастер Чон, я наткнулась на эту запись. Это кажется… красивым. И немного грустным, что такое просто списывают. Мне бы хотелось увидеть это своими глазами, прежде чем оно исчезнет. Но одной идти… неловко. Вы не составили бы мне компанию? Как эксперт.» Соори представила себе эту картину. Тёмный парк, таинственные огни, они вдвоём… Сердце ёкнуло. Это был шанс, о котором она и мечтать не смела — разделить с ним не работу, а чудо. Пусть и искусственно созданное. — Надо найти подходящую заявку, — уже более уверенно сказала она, поднимаясь. — Такую, чтобы в неё захотелось поверить. — Вот и отлично! — Мина одобрительно хлопнула её по спине. — Стань для него проводником в маленькое приключение. Иногда, чтобы увидеть человека, нужно вывести его из его же крепости.
