Помощь «друга»

      Беспощадное и равнодушное солнце стояло в зените, заливая свинцовым светом крыши окраинного сектора. Вечерами этот район выглядел не так уныло, блистал искусственным светом и движением, а сейчас внушал лишь тоску. По воздушным путям носились уанпады, между многоэтажками вспыхивали разноцветные рекламные проекции, вдалеке виднелись шпили центральных зданий, среди которых блистал своей «чешуёй» «Нейротек», как две грозные скалы. Но Джэджун не смотрел на это, просто не мог.               Он сидел с другой стороны крыши, откуда был вид на чернеющий скальный участок в окружении пустоши. Сегодня он не пошёл на работу, на свой пост, которого так ждал, отпросился, сославшись на «острую мигрень от перенапряжения с акустическими матрицами». Неправда. У него болело всё, но только не голова. Точнее, голова на фоне сердечной и душевной мук просто не замечалась. Но надоедливые мысли продолжали терроризировать весь организм, делая его неподъёмным.              Джэджун сидел на корточках, прислонившись спиной к прохладной, колющейся неровностями стене своей хибары, спрятавшись в тени. Ноги были подтянуты к груди, руки обхватывали колени. Поза, в которой прячутся дети, думая. Что так их не увидят. Пустой и невидящий взгляд был устремлён на линию горизонта, на те чернеющие пики, что должны когда-то окраситься его мечтой. Они смотрели друг на друга, как два подельника, рассаженные в разные камеры. Джэджун чувствовал, что даже этот участок обвинял его в провале и призывал уже всё бросить, отступиться, что это ему не по силам, так что следует вернуться к прежнему существованию. Не к жизни. Но это было очень жестоко и больно.              Его тело было всё изранено, и каждая травма чувствовалась по-разному: острая, жгучая — от взгляда Элинь после отказа Юнхо. От её холодного «отчёт о причинах». Это был крах карьеры, за которую он так отчаянно цеплялся. Он знал, что сейчас в системе уже ползёт служебная записка, а его цифровой профиль помечается как «ненадёжный». Одна коллега на ушко шепнула этот секрет, вроде и доброжелательно, но с каким-то ядом между слов. Испытательный срок быстро превратился в смертный приговор. Тупая, ноющая, всепроникающая рана — от потери Юнхо. От его последнего взгляда, полного презрения и разочарования. От того, как ловко он сложил пазл из обрывков правды, получив абсолютно верную и абсолютно не верную картину. Эта боль была глубже. Она сидела где-то под рёбрами, сжимаясь каждый раз, когда в памяти всплывало: тепло его плеча под ладонью на скале, его сосредоточенный профиль на фоне голограммы, тихий смешок, когда он смотрел на птичьи гнёзда. Эти воспоминания были так же прекрасны, как и тяжелы.              Джэджун пытался злиться. На себя за свою глупость, на Юнхо за его высокомерие, на Элинь за её власть. Но злость не шла. Её смывало волной другого, более страшного чувства, знакомого отчаяния. Он уже проходил через это. С таким же пожаром в каждой клеточке тела.              Солнце над крышей напомнило ему другое солнце — палящее, над пыльной площадью провинциального городка десять лет назад. Тогда тоже все рухнуло в один день. Не из-за проекта. Из-за матери. Да, это она была тогда во всём виновата, она выбрала какую-то бессмысленную борьбу, а не его. Поэтому он поступил так же.              Воспоминание десятилетней давности подступило к горлу желчной горечью.              Перед зданием главной школы собрались все выпускники этого года, на торжественное мероприятие. Все присутствующие, и родители, и школьники, были одеты по-особому, ярко, празднично. В каждом ряду с ветром гуляло предвкушающее волнение, пока бионики помогали разойтись всем опоздавшим по своим местам и настраивали аппаратуру.       Джэджун закончил на отлично, поэтому с нескрываемым удовольствием ждал, когда начнется церемония вручения аттестатов, ведь его обязательно похвалят за это. А похвала для него нужна была не для причесывания эгоизма, её хватало от педагогов. Но слышал эти одобрения лишь он, а так хотелось, чтоб ещё один человек обратил на них внимания, внемлил и понял.       Мать. Она впервые за последние годы пришла в школу. Как-то особо и не интересовалась его учёбой, успехами, достижениями. Не была злой или равнодушной, просто постоянно чем-то занятой для него. Пропадала где-то, возвращалась тревожной, к ней приходили незнакомые люди и они закрывались в её комнате. После смерти деда Джэджун вдруг почувствовал, что у его не осталось семьи. Мать как будто не замечала или не хотела, словно он ей мешал. И вот так хотелось сейчас доказать ей, что он есть у нее, что он достоин её внимания, что даже посторонние люди его хвалят и уважают, за его таланты и старательность.       Как только церемония началась и люди замерли во внимании, слушая директора школы с поздравлениями, послышалось какое-то волнение со стороны главных ворот. Не сразу, но абсолютно все повернули туда головы, с недоумением глядя на появившихся полицейских биоников в сопровождении офицеров. Те прошли спокойно, один из них направился к директору, а остальные пошли шарить по толпе родителей. Праздничная речь, конечно же, затихла мгновенно. Джэджун, сведя брови, посмотрел в ту сторону, где стояла его мать, и заметил, что она стала воровато пробираться меж людей. Она уходила. А как потом оказалось — сбегала. Эти полицейские пришли за ней.       Когда ее попытались задержать, она начала громко возмущаться, а люди сразу же расступились от нее, шарахнувшись, как от прокаженной. Джэджун с упадшим в пятки сердцем наблюдал, как офицеры предъявляли ей обвинения в экстремизме, саботажах и незаконных проникновениях на частные территории. Мать начала кричать и вырываться из стальной хватки одного бионика, а после осознания бессмысленности этого действия, начала кричать толпе, что власти похитили её мужа и удерживают его, заставляя работать на их черные делишки. Кричала, что сейчас и её незаконно пытаются устранить, избавиться от нежелательных свидетелей, что она ни в чем не виновата.       Стало жутко стыдно, люди смотрели то на нее, то на Джэджуна, которого она окликала, заверяя, что все это дискредитация и подстава, что его отец жив и упрятан вот так же насильно в какие-то лаборатории. Требовательно кричала, что он должен продолжить её поиски и её освободить.       Один из биоников направился к Джэджуну, непонятно зачем, но парень сильно перепугался тогда под взглядами сотен людей. Ему хотелось сбежать и не видеть всего этого позора, хотелось провалиться под землю. Бионик подошел и назвал адрес отделения куда увезут его родительницу, к нему претензий не было, но… Джэджун сорвался, как и его нервы. Сначала тихо, он заявил, что это не его мать. Но потом громче, снова и снова, так же толпе, уверяя, что это не его мать и он знать ничего не знает. В конце концов, он убежал с торжества, которое обернулось для него в точку слома.       А потом… Суд. Шёпот за спиной в школьном коридоре. «Сын той самой Мин-сосиль». Взгляды, быстренько отведённые в сторону. Несколько лет тяжёлой учебы в позиции отчуждения. Отказ в рекомендации для университета от учителя, который ещё пару лет назад хвалил его проекты. «Сложная ситуация в семье Ким-донён, это создаст… ненужные вопросы». Лицо отца на единственной сохранившейся фотографии — умное, усталое, с глазами, которые, как он теперь понимал, смотрели не в объектив, а куда-то вдаль, словно предвидя свою участь.       Он тогда стал прокажённым, даже отказавшись от матери. Невидимым. Люди смотрели сквозь него, будто он был пятном позора на чистом асфальте благополучия. Он бежал от этого. Бежал в Сеул, в этот огромный, безликий город, где можно было раствориться в толпе, стать никем, чтобы снова попытаться стать кем-то. Он выстроил свою жизнь на крыше, буквально и метафорически — на окраине, на отшибе, подальше от чужих глаз и суждений.              И вот теперь история как будто повторялась. Снова обвинение. На этот раз даже справедливое, ведь он действительно хотел просто использовать Юнхо. Снова косые взгляды коллег, которые уже, наверное, шепчутся, злорадствуя над свержением наглого выскочки. Снова крах всего, что он с таким трудом построил: уважение, должность, призрачный шанс на нормальную жизнь. И снова — одиночество. Глухое, абсолютное.              Только на этот раз было больнее. Потому что тогда он терял то, что уже было испорчено — семью, репутацию в родном городе. А сейчас он потерял то, что только-только начал обретать. Доверие. Интерес. Притяжение, которое было взаимным, пока он его не отравил ложью.              Джэджун опустил голову на колени. В горле стоял ком. Слёз не было — они закончились ещё ночью, в бессонные часы метаний по душной каморке. Осталась только пустота, на которую накладывался давно знакомый план: поражение → бегство. Мужчины не плачут? Либо люди говорят неправду, либо Джэджун не мужчина.              Он уже принял решение. Он сам уволится. Не станет дожидаться, пока Элинь с презрением вышвырнет его на глазах коллектива. А потом уехать. Не просто из Сеула, а куда подальше. Может, в один из новых, сырых спутниковых городов на периферии, где набирают рабочих на опасные стройки в зонах с нестабильной экологией. Туда, где не спрашивают прошлого. Туда, где можно снова исчезнуть.              Он поднял голову и снова посмотрел на скалы. Они смеялись над ним, над его крахом, над его попытками заполучить счастливую жизнь. Ничто, абсолютно ничто не изменится в этой жизни, если он сгинет. Вспомнит ли хоть кто-то? Разве что только для смеха. Это было одновременно ужасно и… успокаивающе.              Он протянул руку и потрогал шершавую стену своей хибары. Его крепость. Его последнее убежище. Скоро и его придётся оставить.              Ветер на крыше подхватил клочок какого-то техномусора и понёс его прочь, за край. Джэджун следил за ним глазами, пока тот не исчез из виду. «Вот и я так, — подумалось ему. — Просто сорвусь с края и исчезну. И никто даже не заметит». Он закрыл глаза, подставив лицо ветру, ощущая в груди холод. Холод человека, который второй раз в жизни теряет всё и уже не верит, что может отстроить это заново.              Рядом с ним на гравии валялась плоская, угловатая бутылка из тёмного биоразлагаемого пластика — дешёвый, но крепкий синтетический дистиллят, который называли «Слеза титана». Он купил её по пути, на роботизированном ларьке, почти не глядя. Мысль была простой: залить эту внутреннюю огненную боль чем-то другим, внешним, физическим, тем, к чему можно прикоснуться. Купил сразу несколько бутылок и начал заливать ещё с вечера. Это пойло выжгло в нём сожаления и переживания, отбило желание страдать, ввело его в какой-то транс равнодушия и отчаяния.              Джэджун потянулся, яростно схватил бутылку, как оружие, которым накажет судьбу неудачника. Пластик был прохладным и скользким от конденсата. Он сорвал мерную, саморазлагающуюся крышку-мембрану одним резким движением и, даже не понюхав, поднёс к губам. Обжигающая, противно воняющая жидкость хлынула в горло, пахла химической атакой и дешёвыми отдушками. Но нюхать Джэджун не собирался, залпом залил несколько больших глотков, давясь, но не останавливаясь, пока в горле и в желудке не разлился знакомый, гнетущий жар. Он хрипло кашлянул, вытирая рот тыльной стороной ладони. Облегчения не было. Только к душевной боли добавилась физическая — грубая, тупая, но хотя бы понятная.              Этот всплеск самоубийства, когда всему миру назло, оживил в голове ещё одни воспоминания — самые свежие и унизительные.              Кабинет Элинь. Вечер понедельника, того дня, когда Юнхо разрубил его жизнь на до и после. Он стоял перед её огромным, пустым столом из чёрного стекла, за которым она сидела, как судья на возвышении.              — Итак, директор Ким, — формальной интонацией отчитывала его. — Обоснуйте срыв переговоров с ключевым, как вы уверяли, специалистом. Система показывает, что мастер Чон покинул здание в состоянии, далёком от конструктивного.              Он заикался. Глаза бегали по гладким стенам, по панели с бегущими данными, куда угодно, только не на неё.              — Он… у него возникли… этические возражения. К концепции. Считает проект… кощунственным, — тупо повторял слова Юнхо, не придумав своих отговорок.              — Кощунственным, — безжалостно повторила она, и в её голосе прозвучала насмешка. — И это после того, как вы два часа водили его по скалам и почти добились согласия? Вы либо плохой переговорщик, Ким, либо что-то упустили. Что именно?              Он молчал, сжимая кулаки за спиной. В голове гудело одно имя: Юнхо. Юнхо, который смотрел на него с отвращением. Юнхо, который считал его продажной тварью. Этот взгляд жёг сильнее любого выговора. И вдруг страх отступил. Накатила усталость, а за ней — леденящее безразличие. Что может сделать эта женщина? Уволить? Пусть. Лишить всего? У него уже и так всё отняли, когда двери атриума отсекли самого важного человека от его жизни.              Джэджун поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его голос стал тихим, но твёрдым, лишенным каких-либо эмоций.       — Он просто не захотел. Без объяснений, которые имели бы для вас смысл, госпожа Мин.              Элинь замерла. Её брови чуть приподнялись — не от гнева, а от удивления. Она привыкла к его подобострастию, к попыткам выкрутиться. А тут — тихая капитуляция. Это её… заинтересовало.              Она медленно поднялась из-за стола и обошла его. Её каблуки мерно стучали по полу, отдаваясь эхом в груди Джэджуна. Она остановилась рядом, слишком близко. От неё пахло дорогим, холодным парфюмом, а глаза неотрывно держали контакт.              — Бедный мальчик, — прошептала она, и в её голосе вдруг появились фальшивые, сиропные нотки. — Весь такой расстроенный из-за одной неудачи. — Её рука легла ему на плечо, пальцы начали медленно, круговыми движениями массировать напряжённую мышцу. Прикосновение было властным, собственническим, напоминающим, о чем он должен волноваться. — Все ошибаются. Главное — извлечь урок. И не терять связи с теми, кто действительно верит в твой потенциал.              Её лицо приблизилось. Губы, подкрашенные тёмной, почти чёрной помадой, коснулись его виска в сухом, номинальном поцелуе. Он стоял, не двигаясь, чувствуя, как по спине бегут мурашки отвращения. Сейчас ему было не до игр, не до притворств. Её другая рука скользнула с его плеча вниз, по груди, животу…              — Забудь об этом архивариусе, — дышала она ему в ухо. — У тебя есть дела поважнее. И есть я. Я помогу тебе всё наверстать…              Её пальцы намеренно, демонстративно провели по паху, намекая, что именно важно для неё — жест, лишённый страсти, полный унизительного, снисходительного утешения и напоминания о его зависимости. Это был не соблазн. Всего лишь прояснение. Контроль. Напоминание, что он, даже будучи директором, остаётся её вещью, которую можно гладить или швырять об стену по настроению. Джэджун так и не понял, чего она от него ждёт. Единственное — выбрасывать пока не собиралась.              Сейчас, на крыше, один на один с дешевым алкоголем, Джэджун снова почувствовал тошнотворное прикосновение. Он с силой потёр свой член через ткань штанов, словно пытаясь стереть её след. Презрение поднялось к горлу — густое, чёрное, направленное и на неё, и, в первую очередь, на самого себя.              «Тварь, — прошипел он себе под нос, хватая бутылку снова. — Жалкая, продажная тварь. Сперва продал совесть, чтобы получить должность. Потом продал бы честь, чтобы её удержать. Потом чуть не продал друга. А когда попытался купить чужие чувства… проиграл всё».              Он сделал ещё один долгий, обжигающий глоток. Мир вокруг поплыл, краски стали грязнее, но боль внутри не притупилась — она лишь обросла липкой, алкогольной тоской.              Он снова посмотрел на пустошь, на те скалы, среди которых затаились сокровенные воспоминания. И ему вдруг стало до смешного ясно, что увольнение и побег — это не выход. Это ещё одна капитуляция. Ещё одно бегство, как тогда, от матери. И куда бы он ни сбежал, он утащит с собой этого жалкого, презирающего себя человека, который не смог ни честно полюбить, ни достойно враждовать, а лишь пачкал всё вокруг своей трусостью и ложью. Но и оставаться здесь, под каблуком у Элинь, в роли сломленной игрушки, после того как он потерял единственный шанс на что-то настоящее… это было ещё невозможнее.              Бутылка была уже наполовину пуста. Джэджун отшвырнул её. Она с глухим стуком упала на гравий. Он уронил голову на колени, закрыв глаза, но за веками продолжал гореть острый, полный ненависти взгляд Юнхо. И матерински-собственнические руки Элинь. И своё собственное, жалкое отражение где-то между ними.              Джэджун сидел, обхватив голову руками, пытаясь заглушить внутренний вой. Алкогольный туман сгущался, делая мысли вязкими, но боль от этого не становилась меньше — она лишь обретала расплывчатые, монструозные очертания. Ему нужно было говорить. Кричать. Изливать это кому-то, кто выслушает, не осуждая, потому что осуждать было уже нечего.              Дрожащими пальцами он дотянулся до кулона на груди. Касание было небрежным, почти агрессивным. Проекция Хиро материализовалась перед ним в полный рост, не в своей обычной нейтральной позе, а чуть склонившись, с мягким, внимательным выражением на цифровом лице — настройка «эмпатичный слушатель», активированная после ночных излияний.              — Мы снова здесь, — тихо констатировал Хиро. Его голос был лишён привычных металлических обертонов, звучал почти по-человечески — тепло и безоценочно, обещая поддержать во всем. — Уровень этанола в крови повышен до 0,8%. Физиологический стресс на пике. Продолжать анализ болезненного опыта в таком состоянии может усилить негативные нейронные связи. Рекомендован сон.              — Заткнись со своими рекомендациями, — хрипло пробормотал Джэджун, не поднимая головы. — Я не для этого тебя вызвал. Мне… мне просто плохо. Понимаешь? Плохо настолько, что дышать больно. И всё из-за него. Из-за этого… архивариуса.              — Мы имеем в виду мастера Чон Юнхо? — уточнил Хиро. — Объект, взаимодействие с которым привело к серии когнитивных диссонансов, профессиональному кризису и обострению травматических воспоминаний.              — Не «объект»! — Джэджун резко поднял взгляд, его глаза были красными. — Он человек! Настоящий! Со своим… своим взглядом, своей принципиальностью, своей… чёртовой чистотой. И я всё испортил. Я всё обмазал грязью. Своей грязью. Его, его доверие, его честь…              — Наше самоуничижение иррационально, но понятно в контексте, — тихо проговорил Хиро. — Давайте структурируем. Первичная цель: привлечь мастера Чона к проекту для укрепления вашего положения. Вторичная, неосознанная на тот момент цель: установить с ним личную связь для создания альянса против госпожи Мин. Обе цели провалились. Однако интенсивность вашей эмоциональной реакции превышает расчетные параметры неудачи деловых переговоров в 347 раз.              — Потому что это не про переговоры! — Джэджун схватился за волосы. — Я мог бы пережить провал проекта. Мог бы пережить увольнение. Но я не могу пережить того, как он на меня посмотрел. Как будто я… я не просто обманщик. Я нечто отвратительное, чего нельзя касаться. И самое ужасное, — его голос сорвался на крик, — что он прав.              Хиро наклонил голову, его цифровые глаза будто бы сканировали незримые данные.       — Мы испытываем острую потребность в его одобрении. В его взгляде, лишённом осуждения. Это потребность, которой не было в наших взаимодействиях с другими коллегами или с госпожой Мин. Более того, воспоминания о тактильном контакте с ним вызывают сильный соматический отклик, в то время как воспоминания о контактах с госпожой Мин вызывают отвращение и желание дистанцироваться. Почему?              Джэджун метнул взгляд в одну сторону, потом в другую, словно там искал ответы. А потом уставился на Хиро мыльными глазами.              — Потому что с ней всё было по принуждению! По расчёту! — выкрикнул Джэджун. — А с ним… с ним всё вышло само. Я не планировал… помнить тепло его кожи. Или то, как он слушал про птичьи гнёзда. Я не планировал хотеть снова это видеть.              — То есть, мы потеряли контроль над ситуацией и над своими эмоциями, — резюмировал Хиро. — И этот факт вызывает у нас не только боль, но и страх.              — Конечно, вызывает страх! — Джэджун рассмеялся, горько и безумно, заменяя этим смехом рыдания. — Он видит меня насквозь! Он увидел всю ложь! И теперь… теперь его нет. И эта пустота… она съедает меня изнутри. Я готов был на всё, лишь бы он снова посмотрел на меня без этой ненависти. Но сейчас… — Он замолчал, тяжело дыша. Алкоголь и эмоции кружили голову. — Я думал, что самое страшное — это быть изгоем из-за матери. Но это… Это хуже. Тогда меня отвергали за то, кем я не был. А он отвергает за то, кем я стал. И я не могу с этим спорить.              Хиро помолчал, обрабатывая поток противоречивых данных. Когда он заговорил снова, его голос приобрёл оттенок, который Джэджун никогда раньше не слышал — не просто аналитический, а почти… проникновенный.              — Давайте рассмотрим гипотезу, — начал Хиро. — Что, если наша первоначальная цель, защита от госпожи Мин, была лишь сознательным предлогом? Платформой, на которой развернулся несанкционированный, гораздо более глубокий процесс.              — Какой процесс? — тупо переспросил Джэджун, не особо вникая в ход его электронных мыслей.              — Процесс поиска зеркала, — сказал Хиро просто. — Мастер Чон обладает качествами, противоположными нашим: порядок против хаоса, честность против манипуляции, принципиальность против приспособленчества. Он — наша антитеза. И в то же время, он единственный, кто разглядел в нас не только директора или просителя, но и… создателя. Человека, который видит красоту в камне и в птичьем гнезде. Он увидел ту часть нас, которую мы сами давно похоронили под страхом и цинизмом. — Джэджун слушал, не в силах возразить. — Наша ярость, — продолжил Хиро, — направлена не на его отказ. Она направлена на себя — за то, что мы предстали перед этим «зеркалом» в самом неприглядном свете. Наша боль — не от провала плана. Это боль от того, что мы добровольно разрушили единственную связь, которая имела шанс быть построенной не на страхе, расчёте или принуждении, а на… взаимном узнавании.              Хиро сделал паузу, давая словам проникнуть в затуманенное сознание пользователя. Его модуль психологии был слабоват, но этого хватало, чтобы заставить его думать, а не рубить с плеча.              — В базовых нарративах человеческой культуры такое состояние описывается множеством терминов: «одержимость», «наваждение», «душевная болезнь». Но самый частый и самый точный — любовь. Неудобная, разрушительная, пришедшая не вовремя и не к тому человеку. Но — любовь. Мы не боимся потерять эксперта, Ким Джэджун. Мы боимся потерять человека, в котором неожиданно увидели возможность быть собой. И быть принятым. Это и есть ядро наших страданий.              Одно единственное слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, звонкое, невозможное. Любовь. Джэджун замер. Всё внутри него взбунтовалось. Любовь? К мужчине? К тому, кто его презирает? Любовь к человеку, над которым он слегка посмеивался изначально? Это была не любовь. Это была… зависимость. Болезнь. Ещё одна ловушка.              Но протест угас, так и не родившись. Потому что в глубине души, под всеми слоями лжи, страха и алкогольного тумана, он узнал в этом слове правду. Ту самую, невыносимую правду, от которой он бежал уже столько дней, предпочитая ей простые, грязные и понятные сделки.              Он не ответил. Он просто сидел, глядя сквозь полупрозрачную проекцию Хиро на далёкие, безразличные скалы, чувствуя, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно ломается, освобождая место для новой, незнакомой и пугающей реальности. Реальности, в которой он, Ким Джэджун, гениальный мошенник и трус, оказался способен на самое иррациональное и самое настоящее чувство в своей жизни. И это чувство привело его не к счастью, а к краю крыши и ко дну бутылки.              

***

             Вечер во вторник в квартире Юнхо был образцом тихого, упорядоченного упадка. Он сидел за столом, медленно перебирая вилкой синтезированные овощи в тарелке. Еда была питательной, сбалансированной и абсолютно безвкусной, как и всё в его жизни последние два дня.              Напротив, в лучах проекционного света, сиял Юноу. Тот тоже был в курсе всего произошедшего и сейчас настроился на мягкую, заботливую беседу, чтобы отвлечь пользователя от гнетущей темы.              — Итак, наше взаимодействие с коллегой Соори сегодня было ограничено формальным обменом данными по новым поступлениям в архив. Мы не обсуждали потенциальные новые выезды. Это может негативно сказаться на её мотивации и нашем плане профессионального развития. Не стоит ли запланировать короткую личную беседу завтра? Возможно, в той же оранжерее?              — Нет, — односложно ответил Юнхо, даже не поднимая глаз от тарелки.              — Но статистика показывает, что неформальное общение…              — Юноу, хватит, — голос Юнхо был плоским, без эмоций. — Эта тема закрыта давно.              Юноу умолк, но его цифровое выражение лица стало слегка озабоченным. Он анализировал подавленное состояние пользователя, но все протоколы прямого вмешательства в такие «тёмные периоды» были жёстко ограничены. Он мог только наблюдать и предлагать. Вызывать сейчас Юнхо на спор, чтобы добавить в его мозг ещё «нужной» информации, было рискованно. Самое верное, дать ему отстояться, прочистить мысли, успокоиться. План Юноу провалился, но это потому, что в нем участвовал человек. Это было ошибкой. Нужно всё делать самому, и сейчас его целью стала та девушка, стажёр.              В этот момент резкий, настойчивый двойной гудок разрезал тишину. Юнхо вздрогнул, словно от удара током. Его взгляд автоматически метнулся к комнате, где тут же всплыла проекция с камеры наблюдения. В голубом широком луче стоял Джэджун, вновь вводя в ступор. Но не тот энергичный, нагловатый или радостный Джэджун, которого Юнхо видел до этого. Это было его бледное, искажённое подобие, резонирующее отчаянием и алкогольным опьянением. Волосы всклокочены, рубашка помята и заляпана чем-то тёмным у ворота. Он стоял, пошатываясь, упираясь ладонью в стену рядом с панелью вызова. Он смотрел прямо в камеру принудительно раскрытыми глазами, будто чувствуя взгляд Юнхо сквозь электронику. Громко сопел и молчал. Ждал, когда двери безропотно раскроются перед ним, но Юнхо не спешил. Впускать этого человека в свою жизнь во второй раз было бы глупо. Да и не возникало никакого желания разговаривать с ним, слушать жалкие оправдания или же терпеть дурацкие заигрывания.              И тут в кадр вошли двое — патрульные бионики-полицейские. Их чёрные, безликие корпуса со знаком отличия ведомства в виде красных полос чётко выделялись в полутьме крыльца. Они подошли к Джэджуну с двух сторон, их механические и не терпящие возражений голоса доносились через аудиоканал:       — Гражданин, требуется идентификация. Ваше состояние указывает на нарушение общественного порядка. Предъявите цифровой идентификатор.       — Отойдите от жилого модуля и пройдите тест.              Джэджун отмахнулся от них грубым, размашистым жестом, едва не задев сенсор одного из них. Развернулся и тигром уставился на бездушные болванки.              — Отвалите! Я здесь… жду. Меня впустят. — Его голос был хриплым, срывающимся, полным пьяной бравады и подспудной паники.              Один из биоников сделал предупредительный шаг вперёд, его «рука» с щупом для сканирования выдвинулась.       — Последнее предупреждение. Идентификация или сопровождение в участок для выяснения обстоятельств.              Юнхо видел, как по лицу Джэджуна пробежала судорога. Не страха перед арестом — а ярости, бессилия и чего-то дикого, почти животного. Тот снова нажал на панель вызова, теперь уже держал долго, настойчиво, и закричал прямо в микрофон, его голос, искажённый помехами, прорвался в тишину квартиры:       — Юнхо! Открой, чёрт тебя дери! Я знаю, ты там! Не прячься. Или хочешь, чтобы эти железки меня в решето превратили?!              — Гражданин, я вынужден вызвать патруль и применить силу, — один из биоников ловким маневром схватил его за руку в районе локтя.              — Сгинь ты, свинья невоспитанная, — крикнул Джэджун и оттолкнул его. — Юнхо, блядь, — ударил по панели, — открывай.              Сердце Юнхо сжалось в ледяной комок. Ненависть, презрение, желание никогда больше не видеть этого человека — всё это боролось в нём с холодным, практическим расчетом. Если Джэджуна заберут… Он обязательно расскажет, к кому он приходил и почему. Тогда и Юнхо допросят, а ему отрекаться от знакомства с Кимом не было смысла — слишком многие видели их вместе. И даже если Юнхо плевал на репутацию Кима, сам факт, что его, Чон Юнхо, будут потом опрашивать как «знакомого» или даже «друга»… Нет. Это было недопустимо. Только не полиция в личных делах. Это был хаос, вторгающийся в его выстроенный мир.              Скрежеща зубами так, что челюсти заныли, Юнхо резким движением руки отмахнул проекцию Юноу, что уговаривала игнорировать гостя, и ткнул пальцем в интерфейс панели управления. Он не стал разговаривать. Он просто дистанционно разблокировал дверь в подъезд на несколько секунд.              На экране Джэджун, увидев, как загорелся зелёный индикатор, дико торжествующе глянул на биоников и, оттолкнув очередную попытку себя схватить, пошатываясь, рванул внутрь. Бионики замерли на секунду, проанализировав разрешённый доступ, затем развернулись и бесшумно скрылись для продолжения патруля. Через несколько секунд проекция с камеры погасла.              Юнхо замер. Адреналин, выброшенный в кровь необходимостью действовать, начал медленно отступать, оставляя после себя ледяную, звенящую тишину и тяжёлое ожидание. Он приготовился к немедленному стуку, к крикам, к очередной сцене. Прорабатывал в голове план, как резко осадит наглость Кима, как не даст и слова сказать, а потом заставит уйти.              Но ничего не происходило. Минута. Две. Тишина в коридоре за дверью была абсолютной. Ни тяжёлых шагов, ни дыхания, ни стука. Острое и напряженное недоумение сменило брезгливую готовность к обороне. Что он задумал? Стоит и ждёт? Или пакости строит?              Ещё пять минут прошли в напряжённом безмолвии. Юноу снова материализовался, его цифровое лицо выражало вопросительную озабоченность, но Юнхо жестом приказал ему молчать. Вся квартира словно замерла в ожидании одного единственного человека.              Это было невыносимо. Неопределенность хуже противостояния. Юнхо не мог просто сидеть и ждать, пока этот пьяный безумец решит, что делать дальше. Сжав кулаки, он подошёл к двери и активировал внутренний глазок с широким углом обзора. Коридор был пуст. Сердце ёкнуло от странного, нелепого беспокойства, которое тут же было задавлено волной раздражения. Куда он делся? Упал? Ушёл? А может, уже долбится в чужую дверь?              Осторожно, почти беззвучно, он разблокировал свою дверь и выглянул на площадку. Никого. Тишина и мягкий свет навигационных полос на полу. Никаких шагов или пьяного бормотания, даже того шумного сопения не было слышно. Юнхо вышел, осмотрелся получше и заглянул за угол. Тогда он и услышал едва уловимый, ровный гул — лифт, зависший с открытыми дверями. Звук шёл из ниши в конце коридора. Юнхо направился туда, ещё опасаясь нарваться на неадекватного гостя. Его тапочки мягко глушили шаги, а глаза пристально всматривались вдаль. Он подошёл к лифтовой площадке и увидел…              Капсула лифта стояла, её двери мерцали попытками уплотниться, мягкий внутренний свет лился в коридор. А на полу кабины, прислонившись к стенке, поджав колени к груди, сидел Джэджун. Его голова была запрокинута назад, рот слегка приоткрыт, глаза закрыты. Грудь с раскрытым воротом рубахи поднималась и опускалась в ровном, глубоком ритме, а одна рука безвольно пала на пол, прямо на линию порога, из-за чего дверь «заикалась». Он просто заснул. Всё его тело обмякло, напряжение и ярость, искажавшие его черты, полностью растворились. Он выглядел неопасным, почти беззащитным, как ребенок после дикой истерики — просто очень уставшим, очень пьяным и очень одиноким человеком, который нашёл тихое место, чтобы отключиться.              Юнхо стоял в нескольких шагах, ошеломлённый такой картиной. Возмущение поднялось первым. Какого чёрта? Это франта впустили, рискуя нарваться на полицию, а он… заснул в лифте? Словно для этого и припёрся. Желание было простым и ясным: войти в капсулу, нажать кнопку первого этажа или даже службы безопасности, и отправить этот беспокойный «груз» обратно в ночь.              Юнхо сделал шаг вперёд, его рука потянулась к панели управления. И в этот момент его тень упала на лицо Джэджуна. На тёмные ресницы, веером улегшиеся на тёмные круги под глазами. На расслабленный, мягкий изгиб губ, лишённый привычной дерзкой усмешки. На ту самую линию скулы и подбородка, что так чётко запомнилась ему вблизи, в пылу благодарственного шепота на скалах.              Память ударила, не спросив разрешения. Не память об обмане. Тактильная память. Тепло его кожи под своей ладонью. Напряжение мышц его бёдер. Его дыхание в ухо. Образ, который преследовал его под струями водопада и заставлял сжиматься низ живота от стыда и невозможного желания.              Юнхо замер. Его рука повисла в воздухе. Он смотрел на спящего Джэджуна, и внутри него шла тихая, отчаянная борьба. Злость, обида и брезгливость кричали одно, а что-то другое, глупое, непрошенное, шептало уговоры, глядя на эту внезапную, детскую, беззащитную уязвимость. Он прикусил нижнюю губу до боли, чувствуя, как рациональный мир, в котором он только что был уверен, даёт трещину. Юнхо не мог оставить Джэджуна здесь. Тот проснётся, будет бродить пьяный по этажам, снова навлечёт на себя биоников или, того хуже, наткнётся на кого-то из соседей. Но и впустить в дом… это будет капитуляцией. Признанием какого-то странного долга.              Его взгляд скользнул по фигуре Джэджуна ещё раз. Тот вздрогнул во сне, слабо, еле заметно, и его лицо на мгновение исказилось гримасой боли или страха, прежде чем снова расслабиться. Незначительная эмоция, которыми Ким обычно переполнен, сейчас оживила его, напомнила, что это человек. Он беспомощен, не соображает, а на завтра ещё и страдать будет от токсикации.              И это стало последней каплей. Не жалость. Не прощение. Скорее… необходимость. Необходимость убрать этот беспорядок с глаз долой, контролировать ситуацию, которую он сам же и создал, впустив его, и желание руководить Кимом, не опасаясь быть атакованным его обольщением.              С тяжёлым, глубоким выдохом, полным внутреннего проклятия самому себе, Юнхо наклонился. Он подхватил Джэджуна под плечи со спины, стараясь не касаться его кожи больше, чем это было абсолютно необходимо, и поднял, прижимая к своей груди. Тот был на удивление тяжёл, всё его расслабленное тело обвисло. Запах алкоголя, пота и чего-то кислого неприятно ударил в нос.              — Чёрт возьми, Ким, — прошипел Юнхо себе под нос, с трудом вытаскивая бесчувственное тело из лифта. — Чёрт возьми, чёрт возьми, чёрт возьми…              На руки весь вес поднимать не стал. Юнхо почти потащил, ботинки на ногах Кима стучали на неровностях пола, по короткому коридору к своей квартире, чувствуя, как каждый шаг — это предательство своих же принципов, своей же клятвы никогда больше не иметь с ним дела. Но больше ничего разумного не оставалось. Он уже впустил его в своё пространство и теперь нужно было довести этот абсурд до конца, чтобы утром выставить его за дверь и навсегда вычеркнуть из жизни.              С последним усилием он втянул Джэджуна через порог, позволив двери бесшумно закрыться за ними, пряча пьяное безумие от остального мира. И от собственного, рухнувшего за эти два дня, спокойствия. Втащив бесчувственное тело через порог, Юнхо с облегчением отпустил его. Джэджун мягко сполз на пол в прихожей, его голова глухо стукнулась о стену, но он даже не дрогнул. Юнхо стоял над ним, тяжело дыша, не от физической нагрузки, а от нахлынувшего осознания абсурда ситуации. Вот он. В его доме. Опять.              Первая, ясная мысль: оставить здесь. На твердом полу прихожей. Утром, когда тот проспится, просто указать на дверь. Честно, без сантиментов. Именно так и поступил бы разумный человек, чьи границы были так грубо нарушены. И это будет нормальным, не вызывающим порицание поведением. Имеет право.              Юнхо уже повернулся, чтобы уйти в спальню и запереться, но взгляд опять упал на скомканную фигуру на полу. Джэджун заёрзал во сне, его пальцы судорожно сжались, будто пытаясь за что-то ухватиться. Лицо снова исказилось — не болью, а тем самым знакомым, глубоким страданием, которое Юнхо мельком видел в атриуме. Это длилось секунду, затем мышцы вновь обмякли. Как будто специально, когда он только собирался всё бросить, Джэджун изображал себя несчастным. Неужели и это пьянство может быть игрой?              Юнхо замер. В голове опять взвыла совесть. Оставить его здесь, на полу, в прихожей… Это было бы слишком. Слишком жестоко, слишком… по-хамски. Даже по отношению к хаму. В его упорядоченном мире существовали неписаные правила: гостя, даже незваного и пьяного, не бросают на полу. Это был не моральный императив, а эстетический — беспорядок, разложенный у самого входа, резал глаз, нарушал гармонию пространства.              Стянув с себя раздражение, как мокрую одежду, Юнхо вздохнул. Он снова наклонился, подхватил Джэджуна под мышки и потащил его по гладкому полу в гостиную. Это было проще, чем нести — он просто волок эту ношу, как мешок с песком, к своему широкому, мягкому дивану со светлым, мягким покрытием.              Сначала он сорвал с дивана декоративную накидку из плотного мицелиального полотна — не столько из заботы о мебели, сколько из инстинктивного желания оградить своё пространство от возможных следов пьяного недержания. Бросив накидку в сторону, он с трудом втащил Джэджуна на мягкую поверхность. Тот безвольно перекатился на спину, одна рука свесилась с края.              Юнхо поправил его, двигая тело с неловкой, почти клинической отстранённостью. Он приподнял его голову, подсунул под неё небольшую декоративную подушку (не свою любимую, а другую, убранную в шкаф из-за неудобной набивки), устроил руки вдоль тела. Всё это он делал быстро, эффективно, с каменным лицом, будто упаковывал хрупкий и неприятный груз для дальней транспортировки.              Затем он опустился на колени и принялся за обувь. Умные магнитные застёжки на ботинках Джэджуна поддались не сразу — пальцы Юнхо скользили по гладкой поверхности, пока он не нашёл скрытые точки давления. Раздался тихий щелчок, и ботинки снялись. Он аккуратно поставил их у края дивана, в ряд, хотя внутри всё кричало, чтобы швырнул их в угол. Работа была сделана. Беспорядок локализован, упакован, обезврежен. Можно было уходить.              Но он не ушёл. Юнхо остался стоять на коленях рядом с диваном, глядя на спящего. Его собственное дыхание выровнялось. В тишине комнаты, нарушаемой лишь мерным, глубоким дыханием Джэджуна, прежняя ярость и брезгливость начали странным образом отступать, освобождая место другому чувству — холодному, аналитическому любопытству.              «Вот он, — думал Юнхо. — Тот, кто сводил меня с ума. Кто обманывал, манипулировал, врывался в мою жизнь и выворачивал её наизнанку».              Но сейчас тот, другой, не существовал. Осталось только это: расслабленное тело, тёмные ресницы на бледной коже, мягкие, приоткрытые губы. Без защитной маски наглости, без фальшивого сияния энтузиазма, без тревожного блеска в глазах. Безмятежность. Та самая, которую Юнхо сам так часто искал в тишине архива или в медитативной работе с растениями. Это было… обманчиво. Неприлично. Противно. Этот внешний покой был достигнут с помощью алкоголя и отчаяния, а не заслужен. И всё же…              Юнхо не мог отвести взгляда. Он изучал черты лица, которые теперь знал слишком хорошо: изгиб брови, ямочку у уголка рта (которая появлялась при настоящей, не наигранной улыбке), линию скулы, столь выразительную в профиле. В памяти всплывали совсем другие образы этого лица: искажённое страстью в полутьме отельного коридора, озарённое восторгом на скале, полное животного страха и боли вчера в атриуме.              А сейчас — ничего. Чистый лист. И на этом чистом листе взгляд Юнхо против воли вычерчивал не следы лжи, а обычного человека. Очень одинокого. Очень потерянного. И до неприличия красивого в своей уязвимости.              Он резко поднялся, как будто обжёгшись. «Что со мной? Он противен. Он использовал меня. Он лгал». Но эти слова звучали уже глухо, как заученная мантра. Правда, которую он знал рационально, плохо стыковалась с тем, что он видел сейчас перед собой, и с тем жаром, что всё ещё тлел где-то глубоко внутри, вопреки всем запретам.              — Чёрт, — прошептал он в тишину, уже не зная, кому адресовал это проклятие — Джэджуну, свалившемуся на его голову, или самому себе, за эту слабость, за эту неспособность просто вышвырнуть его вон и забыть.              Он развернулся и быстро ушёл в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Но образ спящего на его диване человека, чужого и невыносимо знакомого, остался с ним, как родинка на сетчатке глаза. И он знал, что эта ночь, как и предыдущие, будет бессонной. Только теперь причина будет лежать не в памяти, а всего в двадцати шагах от него, на светлом диване в гостиной.