Помощь «друга»

      Беспросветная тьма потихоньку рассеивалась. Это должно было привести к облегчению, но становилось только хуже. Сознание вернулось к Джэджуну не плавной щадящей волной, а серией тяжёлых, грубых ударов. Сначала — головная боль, тупая и всеобъемлющая, будто череп залили свинцом. Потом — тошнота, подкатывающая к горлу жгучей волной, заставляя сглотнуть и скорчиться. И наконец — тяжесть, странная, неестественная в конечностях, и осознание, что он лежит не в своей каморке на секционной кровати, а на чём-то мягком, ровном, пахнущем… чистотой. Не сваркой и металлом, а лёгким, нейтральным запахом фильтрованного воздуха и какого-то древесного очистителя.              Он осторожно приоткрыл один глаз, моргнул, сгоняя мыльную пленку. Потолок. Не его потолок с паутиной отработанной проводки и следами ржавчины. Красивый орнамент, матово-белый и тёмно-золотой, с мягкой световой панелью, излучающей имитацию утреннего солнца.              «Где я? — Джэджун снова прикрыл глаза, еще не веря своему зрению. Подвигал ногами, но ступни не зацепились за ложбинки между секторами его кровати, все ровно и без геля. — Точно не у себя».              Острая и холодная паника пронзила похмельный туман, придавая сил. Джэджун резко сел, а мир в этот момент накренился. Его схватило за виски такой болью, что стон невольно вырвался из сухого горла. Он уронил голову в ладони, чувствуя, как подступает новая волна тошноты, и откинулся на спинку. В этом положении, сквозь пальцы, начал различать детали.              Строгие линии мебели. Минимализм. Безупречный порядок. На полке — несколько старинных, явно не синтетических, аккуратно отреставрированных предметов: керамическая чаша, стальной механизм непонятного назначения, деревянная шкатулка. Этот уголок напоминал музей. Где-то он это уже видел.              Джэджун широко распахнул глаза. Сердце упало, а потом забилось с новой, отчаянной силой. Юнхо! Он глянул на диван и понял, что именно здесь он недавно сидел, придя к «больному». Да и к кому он еще мог так нагло забуровиться?              Обрывочные и смутные воспоминания, как клочки старой картины, поплыли перед внутренним взором. Очередная бутылка до дна. Разговор с Хиро. Леденящий холод отчаяния. Решение, что надо всё ему рассказать. Всю правду. Про Элинь. Про план. Про… всё. Шатающаяся поездка в каком-то транспорте. Косые взгляды людей. Яркий свет подъезда. Бионики… Зелёный свет двери… Лифт… Темнота.              О, боже! Он пришёл сюда. Пьяный, весь грязный. Вызвал его. И… очевидно, был впущен. А что дальше? Буянил? Или сразу пал на диван? Без сознания.              Стыд накрыл Джэджуна с головой, горячий, всепоглощающий, в тысячу раз хуже любого похмелья. Он поплёлся извиняться, каяться, а в итоге устроил ещё один спектакль — жалкий, отвратительный, пьяный дебош. Он только подтвердил все самые худшие представления Юнхо о нём: неконтролируемый, слабый, грязный. Это ужасно.              Джэджун с трудом поднялся с дивана, его тело протестовало против каждого движения, но мозг понимал, что иначе нельзя. Будь он дома, сейчас спокойно отлежался бы под тихий бубнёж Хиро. Огляделся. Квартира была пуста. Тихая, статичная, стерильная в своей чистоте. Хронометр на стене показывал 10:07. Рабочий день. Юнхо, конечно, уже в архиве. Он оставил его здесь одного. Не стал вышвыривать сразу. Даже с дивана не скинул. Эта мысль вызывала новую, острую боль — смесь благодарности и самоуничижения.              «Что он обо мне подумал? Какими проклятиями покрывал? Как смотрел? Юнхо, Юнхо, ни к чести тебе такие знакомые».              Джэджун невнятно бормотал в пустоту, опасливо осматриваясь. Нужно было уйти. Немедленно. Пока Юнхо не вернулся и не увидел его в этом жалком, похмельном состоянии. Шатаясь из-за торнадо в голове, двинулся в сторону, где, как он предположил, должна быть ванная.              Он был прав. Небольшая, безупречно чистая комната, всё в характере Юнхо, без излишней роскоши, но уютно. Джэджун плеснул ледяной воды в лицо, пытаясь смыть с себя липкий пот, запах алкоголя и позор. Хорошенько выполоскал рот, пальцами натирая зубы. Пригладил влажными пальцами вихры на голове, но всё это мало как помогло. В зеркале на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами и отвисшей на челюсти кожей. Лицо человека, который снова всё потерял. Это выглядело просто отвратительно.              Выйдя из ванной, он заметил свои ботинки у дивана, аккуратно поставленные в сторонке. Вряд ли это он сам их с себя снимал, иначе они валялись бы безобразным образом. Когда обулся, уже направился к выходу, торопясь проскочить через гостиную, не глядя по сторонам, чтобы не увидеть больше ничего, что заставит его задержаться. Но периферийным зрением он уловил знакомый силуэт на одной из полок. Он замер. Медленно, нехотя, повернул голову. Сразу знал, что не стоит смотреть, что сердце опять взвоет и станет только хуже, но взгляд потянулся.              На полке, среди прочих артефактов прошлого, стояло то самое птичье гнездо. Аккуратное, круглое, сделанное из глины, ракушек и камешков. Спрятано под колбу, как ценный товар. Тот самый природный резонатор, который он с такой осторожностью вынул из скалы и протянул Юнхо. Его взгляд в тот миг был подарен только ему, он проникал своей вопросительностью и неким смущением прямо в душу, этот момент был разделен только на них двоих. Юнхо поставил на видное место среди других, отреставрированных им сокровищ, тот оберег, что Джэджун так трепетно ему вручил.              Боль в груди сжалась с новой, невероятной силой. Это был не просто незначительный подарок. Это был символ. Символ того единственного искреннего, чистого момента между ними на скалах. Момента, когда Джэджун показывал не проект, а частичку своего мира. И Юнхо принял её. Сохранил. Будет ли вспоминать, глядя на неё? Особенно после того, как всё было разрушено ложью.              Джэджун стоял, не в силах оторвать взгляд от гнезда. Всё его нутро сжалось в тугой, болезненный узел. Он хотел крикнуть, извиниться перед этим молчаливым комком земли и перьев, перед пустой квартирой, перед отсутствующим хозяином. Но слова застряли в горле, которое отекло от подступивших слез. Скромная влага на глазах размыла вид гнезда, словно старалась уберечь от отчаяния, но было уже поздно от чего-либо уберегать. Джэджун не заслуживал ни такого бережного отношения, ни дивана, на котором его оставили, ни снисхождения. Он заслуживал только того, чтобы исчезнуть.              Стиснув зубы, подавив новый приступ тошноты и стыда, Джэджун резко развернулся и вышел в коридор. Он не оставил записки, потому как не смог бы подобрать достойных слов. И не взглянул в последний раз на обитель Юнхо, чтобы больше не теребить себе нервы. Просто промчался по коридору, влетел в лифт, который накануне стал его временной спальней, и надавил на панель.              Все осталось за спиной, а он стоял в опускающейся капсуле, чувствуя, как вместе с лифтом в нём опускается последняя, слабая надежда. Он пришёл что-то исправить, хотя бы совесть очистить признанием, а только всё усугубил. Ни проекта. Ни работы. Ни малейшего шанса на прощение. Только тяжёлая голова, горький привкус во рту и пронзительная, безмолвная боль от того, что самое хрупкое и настоящее, что было между ними, теперь стояло на полке в виде птичьего гнезда, как музейный экспонат их невозможной, похороненной дружбы.              

***

             Джэджун не пошёл ни домой, ни на работу. После того как он покинул квартиру Юнхо, мир снаружи казался плоским, размытым и абсолютно безразличным. Мысль вернуться в свою каморку на крыше, в этот символ всего его падения, вызывала физическое отвращение. Идти в «Нейротек», где его уже, наверное, ожидало официальное уведомление об отстранении или похотливый взгляд Элинь — было ещё невозможнее.              У него оставалась только одна точка притяжения, один невыполненный долг. И он должен был его отдать, прежде чем исчезнуть. Это решение было принято единогласно, на собрании всех тараканов в голове Джэджуна. Уже никаких сомнений — именно исчезнуть, чтобы забыть и стать забытым.              Он нашёл небольшое автоматизированное кафе в том же жилом кластере. Сел у стеклянной стены, выходящей на площадь, и заказал самый простой, насыщенный белком и электролитами смузи — не потому что хотел есть, а потому что тело требовало хоть какого-то топлива после вчерашнего измывательства. Он пил медленно безвкусную массу, глядя, как мимо проходят люди. Никто не смотрел на него дважды. Казалось, все они специально воротят взгляд, словно знают, что он натворил. Он снова стал невидимкой, как тогда, после истории с матерью. Только теперь это было его сознательным выбором — шагом в тень перед последним выходом на свет.              После кафе он просто остался на площади. Нашёл скамью в небольшом сквере с чахлыми, генномодифицированными деревьями, с которых не опадали листья. Прямо напротив парадного входа в жилой комплекс, где жил Юнхо. Он мог отсюда видеть, как жильцы возвращаются с работы.              Погода, словно отражая его внутреннее состояние, портилась. Утреннее солнце спряталось за набежавшими серыми, тяжелыми облаками. Подул холодный, порывистый ветер, гоняя по плитке пыль и обрывки рекламных голограмм. Воздух стал пронзительно прохладным, пробираясь под тонкую ткань его безобразной рубашки. Джэджун лишь глубже засунул руки в карманы штанов и втянул голову в плечи. Дискомфорт был кстати. Он заземлял, не давал разуму снова уйти в панику или пьяное отчаяние, борьба с холодом отрезвляла.              Часы тянулись мучительно медленно, но Джэджун терпеливо продолжал ждать, как верный пес своего хозяина. Он наблюдал за ритмом дома: пиковая активность днём, затем затишье, и вот теперь, ближе к вечеру, снова оживление — возвращались первые офисные работники, родители с детьми, пожилые люди с прогулок. Его глаза неотрывно следили за аллеей, выискивая один-единственный силуэт — высокий, прямой, несуразно консервативный на фоне модных соседей, но до невозможности привлекательный.              Джэджун продумывал слова. Снова и снова, как мантру, повторял про себя то, что должен сказать. «Юнхо. Я пришёл не оправдываться. Я пришёл сказать правду. Всю. Да, я спал с Элинь. Да, я хотел использовать тебя, чтобы от неё избавиться. Да, я планировал фальшивые отношения. Всё, что ты думал обо мне — правда. Но..» И тут всегда наступала самая сложная часть. Что сказать после «но»? Что прогулка на скалах была самой настоящей вещью в его жизни за последние годы? Что птичье гнездо на его полке значит для него больше, чем любой контракт? Что его боль сейчас — это не из-за провала, а из-за потери него? Это звучало бы как ещё одна манипуляция. Как попытка вызвать жалость. Как очередная ложь.              Нет. Он решил опустить это «но». Просто факты. Холодная, неприглядная правда, чтобы не было путаницы. А потом — уйти. Принять любой вердикт. Осуждение, презрение, молчание. И исчезнуть.              Ветер усиливался, завывая в узких проходах между башнями и шумя листвой. С неба сорвалась первая, жирная капля дождя, оставив тёмное пятно на плитке перед ним. Потом вторая, предупреждая, что скоро начнётся настоящий дождь. В тучах прокатился первый раскат, грозя всем прятаться под крыши.              Но Джэджун не двинулся с места, игнорируя природные указания. Он сидел сгорбившись, неподвижной мрачной фигурой в пустеющем сквере, и продолжал ждать. Его решимость, выкованная за долгие часы бесплодных размышлений и стыда, была твёрдой, как камень. Он уже почти ничего не боялся. Только одного — что Юнхо, увидев его, развернётся и уйдёт, не дав сказать ни слова. Или, что ещё хуже, пройдёт мимо, даже не заметив. Как тогда, десять лет назад, когда от него отвернулся весь мир.              Но он будет ждать. Даже под дождём. Потому что это последнее, что он может сделать. Последний акт честности в своей бесчестной жизни.              Наконец украдкой брошенный взгляд на остатки спешащих людей заметил длинный силуэт. Джэджун поднял голову, запустив сердце на полную скорость. Юнхо возвращался пешком, держа в руках какой-то кейс с инструментами. Он был в своём обычном строгом костюме, воротник пиджака был поднят в защите от пронзительного ветра, а на плечах прозрачный, мембранный дождевик. При взгляде на Джэджуна на его лице ничего не отобразилось — ни удивления, ни гнева, лишь усталая, ледяная сдержанность. Он замедлил шаг, но не остановился, намереваясь просто обойти эту помеху на своём пути.              — Юнхо! — голос Джэджуна сорвался, хриплый от долгого молчания и ветра. Он вскочил со скамейки, преграждая путь. — Подожди. Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно тебе всё сказать. Это недолго, просто выслушай. Я ничего не стану просить или обещать, — затараторил в волнении.              Юнхо остановился. Его взгляд скользнул по Джэджуну, по его помятой одежде, по лицу, на котором читались следы бессонной ночи и сегодняшних мучений. В его глазах не было сочувствия, только настороженность и глубокая усталость.              — Ким, я не хочу ничего слышать. Ты вчера сказал достаточно своим… визитом. Тебе лучше уйти от греха подальше.              — Нет, ты не понял! Вчера… вчера я был пьяным идиотом. Я хотел сказать, но… — Джэджун сделал шаг вперёд, но Юнхо отступил, сохраняя дистанцию, и отвел взгляд. — Я пришёл сейчас, чтобы сказать правду. Всю. Без обмана. Выслушай меня. Пять минут. Прошу тебя.              Небо над ними угрожающе нахмурилось, и первые редкие, но тяжёлые капли дождя застучали по пластику скамейки, по листьям, по плечам Джэджуна. Юнхо взглянул наверх, потом на него, и в его взгляде мелькнуло раздражение.              — Хотя бы в подъезд зайдём. Дождь начинается.              Но Джэджун с отчаянной решимостью покачал головой. В подъезде будет тихо. Слишком тихо. Там его сбивчивый, наспех собранный рассказ рассыплется под давлением этого молчания и этого холодного, оценивающего взгляда. Здесь, на улице, под нависшим небом и шумом начинающегося ливня, под приглушённый гул города, будет проще. Шум был его щитом.              — Нет, тут. Пожалуйста. Прямо тут, — Джэджун даже руки выставил, опасаясь, что его не послушают.              Юнхо, сжав губы, бросил ещё один взгляд на ухудшающуюся погоду и сделал невольный жест — не приглашая, а просто позволяя говорить, но явно не намеренный мокнуть вместе с ним. «Давай быстрее», — тихо буркнул, поправляя дождевик.              Джэджун глубоким, срывающимся вдохом втянул в лёгкие холодный, влажный воздух и начал. Слова лились потоком, сбивчиво, путано, но с такой отчаянной, натужной искренностью, которой в нём ещё не было.              — Элинь… она моя начальница. Заметила меня, когда я был ещё ремонтником в самом нижнем цехе. Ей… я понравился. Она пригласила на ужин. А мне… мне так нужен был этот шанс! Пост директора, лаборатория, возможность что-то создавать… Я согласился. Да, это омерзительно, но я согласился. И соглашался потом снова и снова. Каждую пятницу. В отелях. Потому что знал — откажешься, и всё, конец. Вышвырнет на улицу. Я продался, понимаешь? Полностью. И я осознаю это.              Он не смотрел на Юнхо, уставившись в какую-то точку у его плеча, видя перед собой не его, а своё постыдное прошлое. Сейчас оно казалось неподъёмным грузом на его плечах, от которого, казалось, кости уже хрустели.              — А потом… потом ко мне влез твой «друг». Юноу. В мой старый модуль Хиро, который не удержал защиту. Он сказал, что тебе грозят психологи, полиция, потому что ты до сих пор одинок. И что он хочет тебе помочь. Предложил сделку… — голос Джэджуна на мигу прервался, будто он сам до конца осознавал чудовищность сказанного. — Он сказал: мы создадим с тобой пару. Фальшивую. Это избавит меня от Элинь — она не станет связываться с человеком в официальных отношениях, это скандал. А тебя избавит от преследования. И… и он всё подстроил. Поломку «Гипериона». Чтобы у нас был повод встретиться. Всё наше знакомство… оно было спланировано. Им. И мной. Потому что я… я испугался. И хотел вырваться.              Он наконец поднял глаза на Юнхо. Тот стоял неподвижно. На его лице не было ни шока, ни ярости. Было что-то худшее — полное, безразличное понимание. Как будто он всегда это знал, а теперь просто получил подтверждение. Дождь усиливался, пронзая холодом через тонкую ткань, но Юнхо, казалось, не замечал его. Крупные капли стекали по его мрачному лицу, скапливались на ресницах, пропитывали волосы. Всё это сейчас было неважным.              — Юноу… — прошептал он. — Так вот почему ты так много обо мне знал и не опасался раскрывать свои маленькие секреты. Понятно, шайка растёт.              — Он заботился о тебе, а мне нужен был официальный союз. В системе. В нейрошунте. Чтобы отвадить её, — выдохнул Джэджун, и в его голосе прозвучала последняя печаль, горькая и чистая, как чистейший спирт. — Но сейчас… сейчас это уже не важно. Всё равно ничего не вышло.              Он замолчал. Его исповедь как грязная вода вылилась на последнее чистое пятно между ними. Не стал говорить о птичьем гнезде на полке. О том, что чувствовал на скалах. О своём решении уехать. Он выложил только голые, неприглядные факты своей подлости и малодушия. И теперь смотрел на Юнхо, затаив дыхание, ожидая приговора в его глазах. Был готов ко всему. К крику, к пощёчине, к ледяному «я так и думал». Он заслужил это. Но сердце рвалось на части, требуя себе этого мужчину, требуя его забрать с собой, требуя удержать. Хиро точно был прав, назвав это любовью, только вот поздно он это определил.              Обман. Полнейший, тотальный, циничный обман. Каждое слово било в одну точку, забивая последний гвоздь в крышку того, во что он, как дурак, почти поверил. Юнхо слушал, и внутри него не оставалось ничего, кроме леденящей пустоты. Даже надежды на ошибку не было — чутьё, проклятое чутьё архивариуса, видевшее подделку под старинным лаком, не обманулось. Всё было фальшивкой. Всё.              — Почему… — его голос прозвучал хрипло, слова, как гравий, царапали горло. — Почему решил рассказать всё?              Он не хотел этого спрашивать. Казалось, разницы нет. Для чего? Чтобы посмеяться? Чтобы сбросить груз? Чтобы окончательно добить? Но что-то заставляло спрашивать. Что-то хотело услышать в ответе не факты, а интонацию. Зерно правды в тоне голоса. И это «что-то» внутри него умирало, захлёбываясь ядовитой горечью, пока холодный дождь пропитывал одежду и кожу, сливаясь с внутренним ознобом.              Джэджун сделал шаг. Ещё один. Слишком близко. Пространство между ними исчезло. Юнхо почувствовал его дыхание — тёплое, прерывистое, пахнущее дождём и отчаянием. Стоило отойти или оттолкнуть Но он инстинктивно задержал своё и… не отступил. Застыл, как под гипнозом, ожидая смеха, плевка, чего угодно. Ну а для чего ещё было рассказано то, как его обманывали?              Удара не последовало. Пальцы Джэджуна вцепились в его лицо, мокрые и ледяные от дождя, сжали скулы с такой силой, что больно стало. Юнхо попытался вырваться, отшатнуться, но хватка была железной. И прежде чем он успел понять, что происходит, его с силой оттолкнули назад. Спина ударилась о мокрый, шершавый ствол кипариса. А потом…              Потом его мир сузился до точки. До давления чужих губ на своих. Это не было поцелуем. Это стало нападением. Вторжением. Актом отчаяния, ярости, собственничества — Юнхо не понимал. Губы Джэджуна были жёсткими, влажными, они не просили — они брали. Зубы стукнулись. Грубый и требовательный язык попытался преодолеть преграду сжатых зубов. А по телу от этого натиска заскользили теплые мурашки.              И случилось нечто немыслимое. Внутри Юнхо, в самой сердцевине ледяного оцепенения, что-то взорвалось. Не гнев. Не отвращение. Что-то тёплое, живое, яростное и постыдное, что проросло сквозь трещины в каменной оболочке его души. Это было похоже на вспышку. На короткое замыкание, когда боль и предательство внезапно, с извращённой логикой, превратились в чистейший, животный отклик.              Его тело, предавшее его разум, отозвалось. Губы сами разомкнулись, впуская этот шторм. Руки, которые должны были оттолкнуть, повисли в воздухе, выронив несессер, а потом впились в мокрую ткань рубашки на спине Джэджуна, не зная, то ли чтобы стащить её прочь, то ли чтобы притянуть ещё ближе. В ушах загудел белый шум, заглушая вой ветра и хлёсткий стук дождя. А груди ещё колола жестокая обида, но там же сердце просто порхало в безумном наслаждении. Это было не сном, не фантазией, Юнхо на самом деле целовал Джэджуна, и оттого его ноги становились ватными.              Раскат грома, совсем близкий и оттого оглушительный, расколол небо. Ослепительная вспышка молнии осветила на мгновение их фигуры, сплетённые у дерева, — картину дикого, нелепого насилия, которое не было насилием, а было… капитуляцией. Перед чем?              Джэджун оторвался так же резко, как и начал. Они стояли в полушаге друг от друга, тяжело дыша. Пар от их дыхания смешивался в холодном воздухе. Юнхо смотрел на Кима, пытаясь в его тёмных и нечитаемых в полутьме глазах найти ответ, насмешку, торжество. Но видел только ту же самую потерянность, что и в своей душе.              — Я просто больше не хочу тебя обманывать, — выдохнул Джэджун, его голос был сломанным, лишённым всего, кроме безнадежности. Его руки соскользнули с лица Юнхо, провели по его мокрой груди, и это прикосновение, теперь почти нежное, обожгло сильнее, чем хватка. — Только не тебя. — Он отступил на шаг, освобождая пространство, которое тут же заполнилось ледяным ветром. — И не себя. Прости.              — Джэ… — имя сорвалось с губ Юнхо само, хрипло, неузнаваемо.              Но Джэджун уже развернулся и побежал. Не уходил — бежал, растворяясь в серой пелене ливня, как призрак, как кошмар, который внезапно материализовался и так же внезапно исчез, оставив после себя только вкус чужих губ, боль в спине от удара о дерево и пылающий, непонятный, предательский огонь где-то глубоко в животе.              Юнхо остался стоять под дождём, прислонившись к дереву. Останавливать не было смысла. Все ответы он получил. Даже этот поцелуй, дикий и необъяснимый, был частью ответа. Возможно, последней попыткой сказать то, для чего не было слов. Или последней ложью. Или и тем, и другим сразу.              Совесть — полезное качество. Раскаяние в последних словах Джэджуна звучало искренне. Но легче от этого не стало. А тот странный, ядовитый цветок, что расцвёл в груди Юнхо в момент поцелуя, не давал утешения. Он лишь горел, напоминая, что даже после всей правды, после всей грязи и лжи, между ними осталось что-то, чего нельзя было отменить признанием. Что-то родное, опасное и абсолютно реальное, то, что теперь он будет носить в себе, как осколок.              

***

             Атмосфера в кабинете Элинь была такой же, какой Джэджун запомнил её с понедельника — холодной, пустой, тонущей в полумраке, который нарушал лишь резкий, направленный свет над массивным столом из чёрного оптического стекла. За этим столом, как на троне, сидела она.              Джэджун вошёл без стука. Дверь незаметно рассеялась, впуская его. Он был одет в чистый костюм, помыт, ухожен. Но этот вид не был праздничным, скорее похоронным, торжественным, но блеклым. А внутри он до сих пор ощущал себя грязным, мокрым, безобразным. Его лицо было бледным, под глазами лежали тёмные тени, но в глазах не было ни страха, ни подобострастия, ни даже привычной паники. Там зияла усталая, выжженная пустота, за которой скрывалась отчаянная решимость.              Элинь не сразу подняла на него взгляд, хотя вызвали его в этот кабинет с оговоркой, что очень срочно. Она изучала что-то на парящем перед ней полупрозрачном экране. Наконец она жестом, полным уверенной власти, указала на кресло перед столом.              — Садись, Джэджун.              Он сел. Не подобравшись на краешке, как раньше, а откинувшись на спинку, сразу приняв её вызов. Молчание вновь затянулось, предвещая тяжёлый разговор, но он уже подготовил все ответы. Элинь закончила просмотр, отодвинула экран в сторону и сложила руки на столе. Её тяжёлый и оценивающий взгляд медленно поднялся на него.              — Объясни это, — потребовала строго, без ярких эмоций. Она коснулась панели стола, и перед Джэджуном всплыл тот же экран. На нём светилось его заявление об увольнении по собственному желанию. Текст был лаконичным, сухим, без объяснений. Просто факт того, на что он ещё имеет право.              Джэджун посмотрел на голограмму, потом на Элинь. Его губы тронуло что-то вроде улыбки, лишённой всякой теплоты, больше похожее на злорадство. Именно оно, потому что Джэджун надеялся увидеть хоть немного расстройства на лице Элинь, отправляя заявление. Не жалость к себе, а задетое чувство владения. Он не принадлежит ей.              — Кажется, всё написано понятно. Я ухожу, — сказал с легкой насмешкой в голосе.              — Ничего не «понятно», — отрезала Элинь и угрожающе сузила глаза. Её пальцы слегка постукивали по стеклу. — После того инцидента с провалом переговоров и твоего отсутствия два дня я ожидала объяснений, оправданий, попыток что-то исправить. А получаю это. Глупый, импульсивный жест слабака. Или ты думаешь, что сможешь этим шантажировать меня?              — Я никого не шантажирую, — спокойно ответил Джэджун. Голос его звучал глухо, но чётко. Пустота внутри позволяла говорить, не спотыкаясь. — Своего мнения менять не собираюсь, просто ухожу.              — Почему? — спросила она, и в её вопросе прозвучало не любопытство, а требование отчёта. Как от неисправного механизма.              Джэджун вздохнул. Он смотрел не на неё, а куда-то в пространство за её плечом, будто обращался к призраку самого себя, который когда-то согласился на эту сделку.              — Потому что всё это было ошибкой. С самого начала. Этот пост. Эта должность. — Он на секунду встретился с её взглядом. — И то, что было между нами. Я лёг с вами не потому, что хотел. Я сделал это, чтобы получить эту должность. И чтобы её удержать. Я продался. Вы это знали. И я это знал. Сейчас я отменяю эту сделку.               Произнёс это без вызова, без обвинения. Просто озвучил ту правду, которую они вуалировали… Даже не тёплыми, красивыми отношениями влюбленных, а простым сексом.              Лицо Элинь не дрогнуло. Ни тени обиды или удивления. Лишь лёгкое, холодное разочарование, как у хирурга, констатирующего, что пациент неоперабелен.              — И что изменилось теперь? Ты вдруг обрёл моральные принципы? Или просто нашёл кого-то, кто предложил более выгодные условия? — Её взгляд стал пристальнее, острее. — Это из-за того архивариуса? Чон Юнхо. Я знаю, что вы о чем-то спорили с ним в атриуме. И это не было похоже на разговор деловых людей про несостоявшийся контракт. Он что, предлагал тебе место в своём пыльном хранилище?              Имя Юнхо, брошенное в таком тоне, прозвучало как осквернение. Но Джэджун не повелся на эту провокацию.              — Это не из-за него. Это из-за меня. Я устал. Устал врать. Устал просыпаться с чувством, что я — вещь, которую можно взять с полки, если заплатили нужную цену. Я не хочу больше этих отношений. Никаких. И я не хочу больше работать здесь, где каждый угол напоминает, как низко я пал. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями для последнего, самого важного момента. — Я уезжаю. Из города. Куда-нибудь, где не знают ни этой истории, ни вас, ни моего прошлого. Где можно начать с нуля. Не директором. Просто… свободным человеком.              Он закончил. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гудением систем. Джэджун напряженно ждал. Ждал гнева, насмешки, угроз, напоминаний о том, что она может разрушить его и без того разбитую жизнь.              Но Элинь лишь откинулась в своём кресле. Смотрела на него долгим, неспешным, аналитическим взглядом. Её привычно холодные и проницательные глаза скользили по его лицу, будто переоценивая актив. Искали признаки слабости, игры, скрытого плана. Но находили только эту новую, странную твёрдость, выкованную на дне отчаяния. Она тоже понимала, что он может запросто сейчас развернуться и уйти, не дожидаясь её позволения. Для неё он проявлял себя как непослушный ребёнок, топающий ножкой в отрицании своей зависимости. И она была к этому готова.              — Джэджун-а, ты устал, — голос немого сменился, опять на тот раздражающий заботливо-материнский. — Проект, проваленные переговоры, личные переживания. Я понимаю. — Она сделала плавный жест рукой, и заявление на экране растворилось, не оставив и следа в системе. — Мы все через это проходим. Поиграли в самостоятельность, и хватит.              Она повернулась к своим документам, развернув новую, сложную проекцию с графиками и отчётами, намеренно закрыв ею Джэджуна от себя, как занавесом.              — Это не игра, — твердо возразил Джэджун. — Всё серьёзно.              — Я оценила твою попытку, — продолжая игнорировать его, ответила снисходительно. — Но сейчас не время для истерик. Иди работай. Тебя ждёт калибровка акустических матриц. Отчёт нужен к вечеру.              Джэджун застыл на секунду, мозг отказывался воспринимать эту наглую, абсолютную уверенность в том, что он — просто непослушный щенок, которому указали на место.              — Какой отчет? — вырвалось у него. Он встал, стукнув креслом об пол. — Вы что, не слышите? Я ухожу! Удаление заявления ничего не значит, я напишу ещё раз! И я уезжаю из города!              Элинь так и не подняла на него взгляда, продолжая изучать графики.       — Довольно, Джэджун. Успокойся. Тебе еще нужно нового эксперта найти. Ты нужен проекту.              Это было последней каплей. Это спокойное, абсолютное игнорирование его воли, его решений просто взбесило. С криком ярости, в которой смешались все недели унижений, он резко взмахнул рукой и сбил парящую проекцию. Голограммы рассыпались на светящиеся осколки, которые тут же погасли. Теперь между ними не было барьера.              Он навис над столом, упираясь ладонями в чёрное стекло, его лицо было искажено злостью.       — Я, никуда, не пойду! Я не твоя игрушка и не твой раб! Я сказал — уезжаю! На этом всё! Кончено!              Только теперь Элинь подняла на него глаза. Не испуганные, как он ожидал. Не разгневанные. Острые, как лезвие. Она медленно, без суеты, подняла руку. Её ухоженные пальцы вцепились в узел его галстука, чуть ниже кадыка, и с силой дёрнули на себя, притягивая его лицо ближе к своему. Расстояние между ними сократилось до дюймов. От неё пахло дорогим, ледяным парфюмом и абсолютной властью.              — Ты будешь слушаться, мой мальчик, — прошептала она, и в её шёпоте не было ласки, только опасность. — Потому что я не потерплю непослушания. И если ты заставишь меня принять меры… ты пожалеешь. Глубоко. Тебе ведь некуда идти, не так ли? И не на что. Я сделала тебя. И я же могу тебя сломать, — сделала секундную паузу, ожидая когда угрозы усвоятся. — А теперь иди и делай свою работу.              Она отпустила галстук с лёгким, презрительным толчком, а Джэджун отшатнулся, как от удара током. Он схватился за горло, на котором стянутый узел сдавил дыхание, и лихорадочно сдёрнул его. Но страх, который Элинь ожидала увидеть, так и не проявился, оставляя её ни с чем. Вместо него пришло озарение, уже окончательное и горькое.              — Мер? — он засмеялся, вновь испытывая злорадство. Всё шло именно так, как он и предполагал, Элинь не очень-то оригинальна — угрозы и приказы. — Каких? Увольнения? Плохой характеристики? Конфискации зарплаты? — Он отступил ещё на шаг, выпрямляясь во весь рост и вскидывая победно подбородок. В его глазах загорелось безразличие вперемешку с презрением. — Забирай. Всё забирай. Мне всё равно. Увольняй. Пиши что хочешь. Мне. Всё. Равно.              Отчеканил каждое слово, чтобы оно запомнилось, так как повторять уже не станет, просто уйдет. И наконец это сработало, его стали слышать или опасаться. На лице Элинь появилась тень едва уловимого недоумения, ещё не дошедшего до гнева. Наверняка она повидала во многих людях страх, которым наслаждалась, но сейчас он подарил ей новые эмоции, которые были восприняты как безумие. А оно, как правило, неуправляемо, так как характерно для людей, которым нечего более терять, которые становятся свободными.              Только вот разочарования на лице женщины он тоже не видел. Она словно поймала какое-то вдохновение на новую стратегию или игру, получив нового Джэджуна. В глазах мелькнул интерес, Элинь не дрогнула. Она лишь медленно, с театральной неспешностью, повернулась в своём кресле к боковой панели. Её пальцы коснулись сенсора, и перед ней, чуть в стороне, так, чтобы Джэджун мог видеть экран, но не лицо собеседника, всплыла проекция.              — Я тебя услышала, Джэджун, — произнесла спокойно, всё ещё строя из себя мамашу, делая вызов. — Теперь послушай ты.              Экран проекции замерцал, на той стороне связи был принят вызов, и Джэджун автоматически глянул на собеседника Элинь. Это был мужчина в форменном чёрном кителе строгого кроя, со знаками отличия старшего офицера Системной Полиции Безопасности. Его лицо было профессионально-нейтральным, но в уголках глаз читалась привычная настороженность, с которой служивые смотрят на звонки из кабинетов корпоративных воротил.              — Госпожа Мин, — кивнул он коротко, но с максимальным уважением. — К вашим услугам.              — Добрый день, офицер Пак, — всё тем же властным тоном руководительницы поприветствовала Элинь. — Простите, что отвлекаю. Я по поводу одного досье на моего работника.              — Назовите имя, пожалуйста, — с готовностью ответил офицер, отводя взгляд в сторону, на другую проекцию раскрытой базы. — Вы ведь недавно запросили проверку кого-то, если я не ошибаюсь.              — Именно так, офицер Пак, — ответила Элинь и искоса глянула на Кима, проверяя, что тот всё видит и слышит. Она откинулась в кресле, демонстрируя некоторую флегматичность. — Просто освежите в моей памяти детали. Речь о Ким Джэджуне, моём ведущем инженере. Вы проводили предварительную проверку при его повышении, как я просила.              — Так точно, теперь я вспомнил — офицер кивнул и развернул свою проекцию с вызванным досье к экрану. — Вот. Ким Джэджун. Отец — Ким Минджин. Пропал без вести пятнадцать лет назад при неизвестных обстоятельствах, сейчас числится в списках мёртвых. Мать — Ким Миран. В настоящее время находится в административно-трудовом поселении «Зона-7» за систематические акты гражданского неповиновения и пропаганду экстремистских взглядов. Была осуждена десять лет назад. Сам субъект Ким Джэджун публично отрёкся от родства в суде, что, однако, не снимает факта генетической и биографической связи. В нашей базе он значится как лицо с «потенциально неустойчивой социальной лояльностью», учитывая обстоятельства прошлого. Его текущее положение, несмотря на формальные успехи, следует считать… условно стабильным. У него до сих пор нет ни партнёра, ни семьи. Не числится в каких-то сообществах или партиях. — Он сделал микроскопическую паузу, перевёл взгляд на собеседницу и осторожно поинтересовался. — Он всё-таки вас беспокоит, госпожа Мин?              Элинь сделала лёгкий, почти невесомый жест рукой и чуть приподняла уголки губ в самодовольстве.              — О, нет, не то чтобы «беспокоит». Вообще-то он ценный специалист. Но, знаете, в свете последних… внутренних трений в коллективе, я, как руководитель, обязана думать о безопасности проекта. Предупредить риски. — Она бросила быстрый, оценивающий взгляд на Джэджуна, который стоял, как вкопанный, волком выбуривая в ответ. Улыбка стала ещё шире, ведь это была её победа. — Скажите, офицер, если бы… чисто гипотетически, у меня возникли основания полагать, что такой сотрудник может представлять угрозу корпоративной дисциплине или, не дай бог, заниматься подстрекательством среди персонала… каковы были бы процедуры?              Офицер Пак даже глазом не моргнул. Он встречался с такими «гипотетическими» вопросами каждый день. Это ведомство безопасности держало каждого подозрительного человека на контроле, а система помогала, собирая данные и вынося холодные вердикты.              — Стандартный протокол, госпожа Мин. При поступлении официальных заявлений от коллег о подозрительных высказываниях, призывах к несанкционированным действиям или сомнениях в лояльности — мы обязаны инициировать полномасштабную проверку. — Его голос стал чуть более отчётливым, металлическим, словно он своих подчинённых сейчас муштровал. — Это включает в себя глубокий цифровой аудит всех коммуникаций субъекта, прижизненный мониторинг активности, обыск места проживания на предмет запрещённых материалов… и, разумеется, обязательный пристрастный допрос в изолированном отделении для выяснения всех обстоятельств. Для начала.              — Весьма жестоко, — притворно ахнула Элинь. — Но не смею сомневаться в ваших методах. Наверняка это вынужденность. А что, если… эм-м-м, субъект решит воспротивиться? Люди ведь побоятся свидетельствовать, если он им угрожает.              Офицер с подозрением сузил глаза, как будто перед ним уже стоял преступник и следовало срочно его ловить.              — Если же свидетельские показания будут содержательными, а обстановка потребует крайних мер, то субъекта можно взять под административный арест на время следствия. Для его же безопасности и безопасности общества, разумеется. «Зона-7», где находится его мать, имеет свободные места в изоляторе предварительного содержания. Опыт работы с подобным контингентом у персонала там имеется. Всё будет проверено наитщательнейшим образом.              Каждое слово офицера отлетало эхом от глянцевых стен, как острые бумеранги, нацеленные именно на Джэджуна. Он стал многое понимать: почему Элинь была так уверена в своей власти над ним, почему не задавала вопросов про его жизнь, почему так старалась заменить мать, при этом таща его в постель. Этот разговор демонстрировал её стратегию. Не суетливые угрозы насилием или местью, а четкие, законные, неумолимые МЕРЫ. Свидетельства и заявления против него не станут проблемой, Элинь легко найдёт охочих поставить на место выскочку. Назначенная проверка посадит его под колпак тотального наблюдения, когда он и шагу не сможет ступить, чтоб не опасаться, что за это его и возьмут. Что уж говорить про обыск. В его хибаре немало запрещённых вещей, его Хиро несанкционированно взломан, а в каждом углу встроены подозрительные техно-самоделки из непонятных деталей. Все это несомненно приведет к допросу, тому самому, пристрастному, когда любая ошибка в слове будет рассматриваться как увиливание от правды. А поможет ли система этого избежать? Ее психологические приговоры подчас просто абсурдны. И даже последний эксцесс с биониками-полицейскими может стать свидетельством его неадекватности. Поймет ли электроника его чувства? Поймет ли, что никому не желал зла и не задумывал преступления? А что может сказать Хиро в защиту? Тот Хиро, которого уже не на раз прошили и которого вряд ли станут слушать. Джэджун и сам себе уже не верил.              Элинь слушала офицера, слегка кивая, как будто обсуждала смету расходов. Такой отчет её удовлетворял.              — Всё понятно. Благодарю за разъяснение, офицер Пак. Очень полезно быть в курсе процедур. Надеюсь, необходимость в них не возникнет.              — Всегда к вашим услугам, госпожа Мин. Система обязана защищать лояльных граждан и стабильность. — Офицер кивнул и отключился. Экран проекции тут же сложился.              Элинь медленно развернулась обратно к Джэджуну, являя свое абсолютное спокойствие, так контрастирующее с возникшей паникой в его глазах. Он чувствовал себя пациентом, больным раком с огромным количеством метастаз, который стоял перед хирургом, уже держащим скальпель наготове. Операция неизбежна, если он не будет послушен, а варианта только два — либо он принимает её «лечение», либо ложится под нож.              Она молча смотрела на него, давая ему время переварить услышанное. Не угрожала, не ставила перед фактом, это было лишним. Сам этот звонок уже был давлением, пленом, механизмом, который его сломает. Все его торжествующие эмоции раскололись, напоровшись на бесчувственную машину. Машину, которая могла перемолоть его в порошок, стереть в лагерную пыль рядом с матерью, и всё — по закону. Не хватало лишь одного её слова.              — Ты просто мразь, — сквозь зубы произнес Джэджун, сжимая кулаки. — Вы взломали мой нейрошунт, это незаконно. Вы… Это вас надо на зону…              — Ну зачем так грубо, мальчик мой? — холодно осадила она. — Не усугубляй своего положения.              Слова офицера Пак ещё гудели в ушах, складываясь в чёткую, жуткую картину. И это было концом. Это были двери, захлопывающиеся одна за другой прямо перед носом Джэджуна. За ними — не криминальная романтика, а стерильный, алгоритмический ужас. Что такое «Зона»? Промывка мозгов. Не пытки электричеством, а что-то хуже — тихое, методичное стирание личности. Химия, нейроимпульсы, бесконечные беседы с «корректорами». Он слышал истории, когда люди выходили оттуда пустыми. Послушными, улыбчивыми овощами, которые даже не помнили, за что их взяли. Мыслить самостоятельно они больше не могли. Для него, чей ум был его единственным оружием и спасением, это было равносильно смерти. Хуже смерти.              Он ведь хотел уйти. Прямо сейчас всё бросить и сбежать. Внутренний голос убеждал, что это всё блеф, офицер этот подставной и не может судьба так над ним измываться. Но глаза всё видели, уши всё слышали, а голос этот наверняка и был тем предателем, который убедил некогда, что «всё получится». Не получилось. Какой же он обманщик, если никого обмануть не получилось?              Решимость уйти разбилась под словами офицера, как под ударами молота. Джэджун вновь испугался. Он уже не мог позволить такого отношения к себе, но… Ему нужно время, чтобы всё обдумать. Нет, ему нужен совет Хиро, нужна его поддержка. И нужна помощь. Юноу наверняка нашел бы варианты выхода. Только вот он больше не появится. Но больше всего сейчас ему нужен был Юнхо, с его надежностью и покоем.              — Чего ты хочешь от меня? — прорычал Джэджун, глядя мимо Элинь. — Зачем тебе человек, которому ты не нужна? Проект? Забирай, я не стану за него грызться.              — Джэджун-а, не будь таким мелочным, — торжествующе пропела Элинь. — Мне нужен не проект, а прибыль с него. Поэтому ты доведешь всё до конца, как и планировал. Я осуществлю твою мечту. — Она встала и медленным, плавным шагом подошла к нему. Он не отшатнулся, казалось, тело его не слушалось, стало чужим и бетонным. — Ты чересчур напряжён. — Джэджун немо позволил её пальцам прикоснуться, проявить власть, потому что не чувствовал ничего. Он был где-то далеко, в камере предварительного заключения, где стены мягко пульсировали успокаивающими световыми волнами.              — Я ненавижу тебя, — глухо проговорил.              — Не надо так нервничать, Джэджун-а, — её голос звучал приторно-ласково, как сироп, словно ничего не произошло. Она прильнула к нему всем телом, забросив одну руку через его плечо, а второй гладя по груди, как будто успокаивая испуганного зверька. — Видишь, к чему приводят твои порывы? Всё может быть так просто. Как раньше. Ты — гениальный инженер. Я — твой покровитель. Мы обязательно найдём общий язык.              Она отклонилась назад, чтобы посмотреть в его глаза, наполненные сейчас отвращением, но он смотрел в пустоту. Красивые глаза потускнели, плечи поникли, лицо было измученным, но всё равно он вызывал в ней непреодолимую тягу. Снова послушный, уже без интриг, знающий своё место.              — Я даю тебе неделю. Неделю, чтобы собраться с мыслями. Успокоиться. Прийти в себя. А потом собирай вещи. И для тебя же будет лучше, если там придёшь, чтобы мне не пришлось нанимать помощников. — Её тон стал твёрже, в нём появились стальные нотки. — Но в пятницу. Отель «Вертикаль». Старый номер. Я буду ждать тебя в двадцать один ноль-ноль. Не заставляй меня ждать.              Вновь приказной тон. Давление. Подчинение. Джэджун стянул брови, удивляясь, что она до сих пор планирует его переезд к ней. Неужели думает, что они и впрямь сойдут за счастливую пару? Но, прежде чем он успел что-либо осознать, её губы снова нашли его. Но это не было повторением вчерашнего дикого, отчаянного поцелуя под дождём. Это был акт утверждения власти. Глубокий, властный, безжалостный поцелуй, в котором не было ни капли страсти, только демонстрация обладания. Её язык грубо вторгся в его рот, её зубы слегка сдавили его губу. Она целовала его так, словно ставила печать. Моё.              Джэджун не отвечал. Его губы были пассивны, холодны. Он не отталкивал её, но и не участвовал. Он просто терпел. Его разум был парализован гневом и страхом, а тело казалось бесчувственным куском мяса, которое сейчас используют по назначению. Внутри него была только пустота, пронизанная ледяными щупальцами ужаса. Ужаса перед системой, перед тюрьмой, перед стиранием. И этот ужас был сильнее любого отвращения к ней.              Элинь оторвалась, слегка запыхавшись, её глаза блестели удовлетворением. Она видела его капитуляцию. Не внешнюю — внутреннюю. Ту самую, которую она и хотела.              — А теперь иди, — тихо сказала она, поправляя его галстук, который сама же помяла. — Работа ждёт. И помни о пятнице.              Джэджун медленно, автоматически, повернулся и вышел из кабинета. Его шаги были ровными, но внутри всё было разбито. Он шёл по бесконечному коридору, и стены казались ему уже не стеклянными, а каменными, тюремными. А её тонкие и властные губы всё ещё горели на его губах, как свежее клеймо.