Пляска в испанских сапожках

— Как вы относитесь к теории, что под псевдонимом Уильям Шекспир писал не кто иной, как граф Оксфорд? — Простите, что вы сказали? — переспросила я, прикрывая рот платочком. Меня рвало все те часы, что я находилась на корабле, и столь отрешенный от мира сего вопрос поставил меня в тупик. Молодой человек наружности более чем приятной любезно пристроился возле меня на палубе и явно не собирался покидать моё общество. Его пышные каштановые волосы развевались на ветру, придавая сходство с греческой статуей Аполлона. — Как вы относитесь к теории, что величайший драматург всех времен и народов, не был простым актером, а являлся представителем дворянского сословия? Судите сами: у него должно было быть классическое образование. Он хорошо разбирался в истории. Он складывал сонеты так, что… Тут меня снова вывернуло, что нисколько не смутило попутчика. — Хм. Я понял. Вы, наверно, больше склоняетесь к кандидатуре Фрэнсиса Бэкона? Новый позыв на рвоту, и вот я снова согнулась пополам. — Коллективное авторство? Что-то в этом определенно есть! — Кто вы? — Прошу прощения, я не представился. Оливер Фортескью, к вашим услугам. Вы были столь задумчивы и строги, ваш взгляд был столь возвышенным, что я подумал про себя: «Эта морская дева, вышедшая из пены вод, все никак не может привыкнуть к обилию воздуха и количеству дырявых чулок на этом корабле! Оливер, ты обязан узнать ее имя!». Я не удержалась и хихикнула. Он был таким милым и казался совсем молоденьким. Вряд ли мне стоило его опасаться. — Сара, — назвалась я и замолчала. Оливер Фортескью замер в ожидании продолжения в виде фамильного имени, но я его разочаровала. Мало ли на свете Сар. Некоторые из них даже гувернантки. Я понимала, что демонстрировала грубейшее пренебрежение этикетом, но ведь и я была не абы кто, а «дева морская из пены воды». — Сара, — повторил он. — Сара, так как оно там? — Где? — На дне морском. — Мокро. — Угу! А еще, что там интересного? Расскажите! — Много сокровищ, — подыграла я мистеру Фортескью. — Сундуки с золотом так и ждут вас там. Они полны монет, колец, кубков и нитей жемчуга. — Как вы красиво описываете! А чьи они? — не отставал любитель сонетов Шекспира. Я подумала, что не видела прежде таких красивых зеленых глаз. — Принцесс, что плыли к своим принцам, да сгинули в пучине морской… — Как грустно, — заметил мистер Фортескью. — А может, они стали русалками? — Может, — ответила я, прекрасно зная, что русалками не становятся, ими рождаются. — И много ли принцесс направлялось из Испании в Англию для последующего вступления в брак? Мне на ум приходит Екатерина Арагонская. Почему-то моя родная бабушка, почтеннейшая и милейшая особа, всегда ее проклинает в разговоре. — И часто ли вы с ней обсуждаете дела двухсотлетней давности? — искренне удивилась я. — Нет, что вы. Пожалуй, это был единственный раз, который я для красного словца обозначил как «всегда». Но мне запомнилось. — Должно быть, ваша бабушка очень интересная дама. — Да, вне всякого сомнения. Несмотря на преклонный возраст, она ведет весьма насыщенную жизнь. Я ею восхищаюсь. — Она привила вам любовь к искусству? — Да. И была категорически против моего решения принять сан, но теперь, кажется, смирилась. Здесь я не сразу нашлась, что ответить. Не то чтобы ведьмам запрещено контактировать с представителями церкви, но вклад ее в систематическое прореживание наших рядов всегда был весьма существенен. — Должно быть, она была огорчена перспективой отсутствия правнуков с вашей стороны? — предположила я. — О, нет-нет! У нас, протестантов, нет ограничения на брак! Когда-нибудь, когда я встречу ту единственную, я буду рад предложить ей свои руку и сердце. И никакие родственники, по крайней мере с моей стороны, не будут мне в этом помехой. — Ясно, — ответила я, подставляя лицо солнцу. Мне казалось, что я с ним прощаюсь, столь дождливой мне представлялась британская земля. — А вы, вы уже встретили того, ради кого стоит пренебречь мнением родственников? — У меня много сестёр. Некоторые из них слишком привередливы, — ушла я от прямого ответа на вопрос. — Везет вам, а я единственный ребенок в семье. Есть еще кузина, но она давно уже живет с мужем. Я как раз навещал их в Мадриде. Я не стала уточнять, что тоже оттуда. Оливер Фортескью произвел на меня настолько благоприятное впечатление, что, осознав это, я испугалась. Мне не следовало вот так запросто разговаривать с незнакомцами. Я путешествовала без сопровождения, что уже было подозрительным с точки зрения тогдашней морали. Беседа же с молодым мужчиной не добавляла одобрения моему облику в глазах других пассажиров «Розы Андалусии». Поэтому, я заставила себя попрощаться с мистером Фортескью, сославшись на усталость. Как мне показалось, — или как я надеялась, — он был заметно огорчён столь быстрым прекращением беседы, пожелав мне «наиприятнейшего отдыха от избытка воздуха и дырявых чулок». Напомню, милостивые господа, я была очень юной, наивной и впервые такой одинокой в осознанной жизни. Некому было давать мне советы. Всё, что я совершала, правильно ли оно было, неправильно ли, я совершала сама. По итогам размышлений, был вынесен вердикт: воздержаться от дальнейшего общения с Оливером Фортескью. Всё последующее путешествие прошло чрезвычайно тоскливо, зато, как я рассудила, безопасно для моего разума и девичьих чувств. Покинув, наконец, «Розу Андалусии», я продолжила свой путь к рабочему месту по землям Англии, не переставая удивляться её жителям, способным существовать под завесой вечного дождя. Конечно, я несколько преувеличиваю, но на тот момент мне действительно казалось, что я растворяюсь в этих водных пространствах, сама становлюсь жидкой и куда-то утекаю. — Вот тебе и дева морская из пены вод, — выдохнула я, когда дилижанс оставил меня под струями ливня один на один с самым дальним, должно быть, уголком Северной Англии. Я двинулась в указанном мне кучером направлении, проклиная каждую падающую каплю. Совершенно неожиданно погода наладилось, тучи разошлись, точно края льняной ткани при рывке, и даже выглянуло робкое солнце. Меня познабливало, я чувствовала, что начинаю заболевать. Увы, у меня даже не было с собой элементарного набора трав, необходимых для оздоровляющего зелья, которое можно было бы сварить за десяток минут незаметно для хозяев, как только бы я осталась одна. Тем не менее, я не собиралась впадать в уныние и тащила свой скромный скарб, перевязанный веревкой. Не знаю, сколько я прошла или, скорее, проползла по той грязи, но путь вымотал меня донельзя. Солнце уже начало заходить, когда я увидела впереди увитый плющом особняк. — Ура! — порадовалась я, поняв, что прибыла к указанному месту. — Скоро ужин… Вопреки ожиданиям, никто не спешил выбежать мне навстречу, предложить помощь с багажом или соизволить банально уточнить, а точно ли я та, кого они ждут. Чем ближе я подходила, тем чётче было ощущение, что здесь непросто что-то не так, — здесь всё было не так. — Ооо… — только и вырвалось у меня. На лужайке перед домом лежало тело мужчины с проломленным черепом. — О, нет! Нет-нет-нет! НЕТ! Судя по всему, незадолго до моего прибытия здесь была самая настоящая бойня. На крыльце лежала женщина средних лет, должно быть, кухарка, ее горло было перерезано, а юбки задраны, пухлые ноги вывернуты в неестественном положении. Я сглотнула, но вставший в горле ком отказался устраняться. Я начала нацеживать слюну в полость рта, чтобы убрать его, точно от этого зависела моя жизнь. Сердце билось ударов по сто тридцать в минуту, рискуя сломать ребра или же разбиться о них. — Нет… Не-е-ет… Нет! Нет! Я сделала глубокий вдох, расправляя легкие, второй, фокусируя внимание на том, что мне следует сделать далее, третий, перешагивая через мертвую белую руку с синими прожилками вен. В холле, откинувшись на ступени, ведущие на второй этаж, полулежал мужчина в распахнутом сюртуке. Его грудная клетка была разворочена, открыта, будто кто-то спешил достать оттуда птичку… Ступенью ниже лежал заряженный арбалет, которым покойный не смог воспользоваться. Я подавила рвотный позыв. В глазах потемнело, я сползла на пол, не в силах оторваться от увиденного. Кровь залила плиты, и я не сразу поняла, что испачкалась в ней. Ему было лет тридцать пять. Лицо красивое, с правильными чертами и аккуратным носом, веки прикрыты, ресницы черные, густые, тело стройное, подтянутое. Видно, что он при жизни много двигался, был воздержан в еде и удовольствиях. Наверное, он был хорошим человеком. Неожиданно тишину нарушило отчаянное мычание коровы. Я вздрогнула, скинув с себя состояние оцепенения. — Думаю, ты ждешь, что тебя кто-нибудь подоит, — тихо сказала я невидимой мне пока скотине. Как бы там ни было, хотя бы одному существу в поместье я могла помочь абсолютно точно. Наметив для начала единственное действие, я поняла, что не имею права отчаиваться до потери рассудка, даже если найду всех остальных членов семейства мертвыми. Я должна была сберечь в первую очередь саму себя, ибо в меня вложили средства и силы люди, которым я была обязана по гроб жизни. Я подняла арбалет и, удерживая его правой рукой за шейку приклада, левой взяв за цевье под прицелом, приставила затыльник приклада к правому плечу. Только после этого я вышла наружу. Хлев располагался несколько поодаль от здания, а вот сразу за ним лежало на земле тело молодой обнаженной женщины, чья одежда, очевидно грубо сорванная, покоилась подле нее отдельными, трепещущими на ветру, лоскутами. Жадные руки, дорвавшиеся до мягкой плоти, буквально смяли ее, оставив огромные синюшные следы пальцев и грязных ногтей на груди, бедрах и животе. Красивая головка со светло-рыжими волосами была запрокинута назад, шея выгнута в предсмертной муке боли и перерезана. Я не издала ни звука, четко помня про себя, что нельзя допустить истерики. Рядом не было сестры Эндоры, способной влепить мне утешительную пощечину, а значит, я была один на один со всем тем ужасом, что вынужденно наблюдала. Если мне предстояло стать частью его, я должна была быть во всеоружии. Опустив арбалет, я присела на корточки подле хозяйки усадьбы и стыдливо натянула ей до пояса кусок ткани, бывший когда-то частью нижней юбки. Я не хотела коснуться мертвого тела, — в тот миг это было для меня слишком, — но всё же задела холодную кожу живота. Я не склонна к видениям, мой колдовской дар не имеет каких-либо характерных отличительных черт, какими гордятся многие из сестер, но в тот удивительно холодный для лета день, 15 июня 1731 года, я впервые воочию узрела показанное мертвецом. Вне всякого сомнения, Шарлотта Вильерс хотела, чтобы я увидела это. Она ждала меня, не покидая тело, и, — хоть и была мертва окончательно и бесповоротно — сказала всё, что должна была сказать мать перед тем, как оставить своих детей навечно. Короткая вспышка света то ли возникла передо мной в действительности, то ли пронеслась в моем больном воображении, сменившись спешно убегающими в прошлое сценами: силуэты людей, кровь, много крови, так много крови, что в ней можно захлебнуться, так много, что она –несчастная Шарлоттта — захлебывается. После, нет, до того, она бежит, задыхаясь, пытается убежать, скрыться… Отвлечь. Я поднялась, по-прежнему держа в руках тяжелый для меня заряженный арбалет. Дверь в хлев я открыла ногой. Чутье говорило мне, что та опасность уже миновала, но бдительность никогда не бывает лишней в таких ситуациях. Надрывающаяся корова встретила меня тяжелым взглядом, полным страдания. Я кивнула ей, показывая, что помню про неё и не уйду прежде, чем помогу ей. Тучная коричневая красотка с белыми пятнами на боках поняла меня и повернула голову в сторону стога сена, закиданного всякой всячиной. Поразмыслив, я всё-таки положила арбалет на деревянную полку и стала руками откидывать сено. Под ним оказалась большая бочка для воды, плотно закрытая массивной крышкой. С трудом я сдвинула ее. Я прекрасно знала, что ждет меня внутри. Шарлотта показала мне это. Вопрос был в том, хватило ли той троице воздуха, и не найду ли я там их утопленными, как котят. Вычерпывать воду Шарлотте было некогда, она сунула туда двух своих чад и сына кухарки, в надежде, что они смогут там нормально стоять по шею в воде. Точнее, по шею было мальчишкам, а младшую девочку они держали всё это время на руках, зажатые как рыбёшки в горшке. Все трое дрожали от холода, стуча зубами. Я вытащила девочку и помогла вылезти мальчишкам. Я должна была что-то сказать, как-то успокоить их, но у меня не было на это сил. Накатывала лихорадка, я чувствовала, что она свалит меня с ног ближе к утру, но до того момента я обязана была решить хотя бы часть задач. — Генри и Луиза Вильерс, а третий? — сипло спросила я. — Джон Смит, — кашляя, ответил конопатый пухляш лет десяти. Генри и Луиза были тоньше, изящнее, оба с рыжеватыми завивающими волосами как у матери и такими же светло-серыми большими глазами. Генри был ровесников Джона. Луиза была совсем малышкой лет шести-семи. Никто из них не плакал, не причитал, не требовал. Они выглядели изможденными, запуганными и явно заболевали. Я часто возвращаюсь в памяти к тому, что случилось дальше. Могла ли я это предотвратить, должна ли была. Иногда мне кажется, что всё произошло именно так, как тому и следовало быть. Начинаю оправдываться, что я была ненамного старше тех детей, была больна, надломлена и сильно устала, а тот жуткий урок жизни сделал их теми, кем они стали. Чем я старше, тем больше у меня оснований для оправдания: я была маленькой девочкой в сравнении со мной нынешней, что ведет рассказ. Но значительно чаще я мучительно хочу вернуться назад и сделать всё иначе. Малышка Луиза сорвалась с места и выбежала в распахнутую дверь хлева, увидев лежащую вдалеке мать. Я слышала много криков отчаяния за свою жизнь, видела много слез и печали. Я не забуду никогда Урсулу. Я помню, как Мойра узнала о смерти сестры и кусала пальцы. Я сама оплакивала слишком многих близких мне людей, столько, сколько обычному смертному, кажется, не потерять. Но детский крик, этот чистый сгусток боли, рвущийся не из маленького тела, — из бесконечной вселенной, — не сравнится ни с чем. Дитя, не ведавшее толком жизни, плачет по маме так горько, необузданно и дико, что это невозможно слушать. Я вообще твердо убеждена, что слёзы ребенка, вызванные насилием над его родителями, не должны звучать никогда. Ни один чертов король не докажет мне обратного, пусть хоть усрется оправданиями, пусть хоть блеет, что иначе было нельзя. Я назову его лживым ублюдком и плюну в лицо. Да, есть болезни, несчастные случаи, стихийные бедствия, но то, что случилось с Шарлоттой Вильерс, не входило в понятие «на то воля божья», ибо на то была воля человека, контроль над которой каждый производит сам. Я много раз в последующем прокручивала в голове варианты. Я могла спрятать тела прежде, чем выпустила бы детей из хлева. Я могла бы велеть им зажмуриться и провести их мимо тел на второй этаж дома. Я могла бы попробовать усыпить их, наплевав на запрет магии. Я могла бы… Впрочем, всё это давно в прошлом.