Пляска в испанских сапожках

Стены погреба, выложенные камнем, были покрыты инеем и глушили все звуки, которые исходили оттуда. Генри сидел на ступенях, держа в руках заряженный арбалет, чтобы уничтожить в случае необходимости восставшие тела мистера Барнса, миссис Смит, а при самом плохом раскладе — меня. Конечно, миссия на него возложенная, не соответствовала возрасту мальчика. Но, думается мне сейчас, этому вообще не может соответствовать возраст ни одного смертного. Думала ли я о том тогда? Нет. Я сидела на коленях, положив руки на головы покойников. Шею миссис Смит, уже лишившуюся трупного окоченения, я аккуратно сшила незадолго до ритуала. Свечи плавились, воздух наполнялся чадом, тени плясали на стенах. Я пребывала в глубоком трансе. Мое сердце билось настолько медленно, что искусственно заблокированные его проводящие пути рисковали никогда не восстановиться и не вернуть ритм на надлежащее ему место. Мои дыхательные мышцы не сокращались. Почки не фильтровали кровь до урины. Кишки замерли в полости живота, не толкая вперед массы. Я не была мертва для мира, но я застыла в одном его моменте, чтобы отдать часть себя, часть своей энергии двум невинно убиенным телам. Через кожу рук я посылала импульсы, один за одним, уходящие вдаль цепочками жизни, чтобы они прошлись по каждому нервному волокну покойников, вошли в каждую вырезку, выемку, борозду, извилину, — чтобы не воскресить, ведь это невозможно, но зло посмеяться над мертвыми, показать, как оно было прежде, раззадорить мышцы и связки, запустить заново то, что никогда не должно было больше работать. Я чувствовала ответную реакцию — тонкую вибрацию, неуловимую никому, кроме меня, — и подумала, что смогу, что всё получится, что странно считать происходящее чем-то запредельно страшным и тёмным. А потом я выдохлась, даже не заметив этого мига. Мне стало так тяжело, будто меня саму накрыли могильной плитой, а мои ребра приготовились сломаться и проткнуть ткань легких. Вибрация стала исчезать, я теряла связь, но и плита никуда не пропадала. И вот я уже лежала лицом вниз, распластавшись между трупами, а весь шар земной был на мне, давя всей тяжестью бытия. — Нет! Не-е-ет! — сцепив зубы, каким-то чудом прошипела я. Рот полнился кровью, красная пелена заменила мне роговицы. Мир вращался вокруг и внутри меня, я была крутящейся монетой, несущейся к краю стола, тонкостенным волчком, запущенным чьей-то — своей же — небрежной рукой, чтобы разбиться о каменную стену. — Силы! Дайте мне еще сил! Еще-е-е! Еще-е-е! ЕЩЕ-Е-Е! Боги богов, проклятые и забытые, услышьте мой зов! Услышьте! ЕЩЕ СИЛЫ! ЕЩЕ-Е-Е! ДА-А-АЙТЕ-Е-Е!.. Это был какой-то экстаз, вызванный безумным вдохновением, озарением, колдовским откровением, — я не знаю, как можно было назвать тот вой, что выходил из меня и лился через тела живых и мертвых, леса и горы, пустоши и города, мили и года. Как потом рассказывали, в это время наступило полное солнечное затмение, опустилась ночь, закрылись все рты до единого, никто не смел проронить ни звука, и даже смерть удивленно замерла над жертвой. Меня услышали. Мне ответили. Мир не перестал вращаться, но мне это понравилось. Я сама стала миром, всесильной и всемогущей. Меня заполнило такое количество энергии, что она могла бы разорвать меня до субатомных частиц. Я познала все грани чувств, порезавшись о каждую и выйдя невредимой. Это длилось вечность и всего одну секунду — так много и так мало. — Мисс Саммерс! — звал меня детский испуганный голос. — Мисс Саммерс! Мне выстрелить в вас, да? Это уже не вы? Я встала на четвереньки, жмурясь от слишком яркого для меня света единственной горящей свечи. В погребе было абсолютно нечем дышать. — Генри, открой дверь. — Но они… — Открой. Свежий воздух хлынул внутрь. Он не был холодным, но я покрылась мурашками. Взгляд потихоньку стал фокусироваться, и я смогла узреть дело рук своих. Миссис Смит и мистер Барнс сидели на полу погреба. Они не могли помнить друг друга, потому что не знали друг друга. Если на то пошло, они вообще не были людьми в привычном смысле слова, но очень на них походили. У них была стандартная мимика, видимая осознанность взгляда и даже, возможно, речь, хотя они пока ею и не воспользовались. — Кто вы? — спросила я их. Мистер Барнс, человек пожилой, сухощавый, с большим родимым пятном под левым глазом и тонкими усиками, пожал плечами и попытался встать. Я помогла ему, и вот уже покойник с любопытством разглядывал место, где несомненно многократно бывал прежде. — Кто вы? — повторила я, но ответа не получила. — Ладно… Кто вы, милая дама? Миссис Смит также пожала плечами, встала самостоятельно и даже отряхнула платье. — Как вас зовут? — снова попробовала я. — Где вы? Они не знали о себе ровным счетом ничего, но по сути никем и не являлись. Это были тела без душ, в которых теплилась выделенная им энергия, но которую они не смогли бы ни сохранить, ни приумножить. Данное чародейство резерва задумывалось для повторного использования солдат с единственной целью — заткнуть топку апокалипсиса, пока не придумают чего-нибудь получше. Применение не по назначению было непредсказуемым и чреватым последствиями. В общем, идея изначально была сомнительная, но для демонстрации миссис Смит в окне или мистера Барнса за изгородью, поднятые тела годились. В идеале их можно было бы водить под ручку до деревни с перевязанными челюстями, мол, зубы болят, говорить больно и т.д. Миссис Смит — я буду называть её и мистера Барнса прежними именами, хотя они уже и не являлись теми людьми, что носили их прежде — потрогала себя за шею в области шрама. Ей было около сорока, может, чуть больше или меньше. Круглое лицо её с тонкой кожей, склонной при жизни к легко проступающему румянцу, было гладким, курносым и очень миловидным. Должно быть, у неё было немало поклонников из деревни, надеявшихся поменять её статус вдовы. Генри, всё еще держа в руках арбалет, переводил взгляд с меня на восставшие тела и обратно. Дальнейшие действия мы не обговаривали. Наиболее рациональная часть меня не верила в успех процедуры. Склоняюсь к мысли, что это касалось и Генри. — Мама? — раздался голос Джона прежде, чем он заслонил собой свет, подойдя к спуску в погреб. — Этого не может быть, да? Это сон? За всеми заботами о конспирации я — опустим вклад юного Генри в эту часть истории — напрочь забыла о том, для кого миссис Смит была больше, чем труп. Для мальчика, вставшего с постели после лихорадки, это была не плоть, предназначенная для того, чтобы выиграть время, и не ширма для интересующихся соседей. Для Джона это была женщина, чьи теплые мягкие руки утешали его, пришедшего побитым после ссоры со старшими ребятами, прижимали к самому сердцу, кто зацеловывал его ушибы, вытирал слезы и давал безболезненные подзатыльники при необходимости. — Джон… Джонни, послушай меня внимательно! — сделала я шаг вперед. Растерявшийся Генри, напротив, чуть отступил в сторону, пропустив шлёпающего босыми ногами друга. — Джон, это не твоя мама. Твоя мама умерла. Джон не обращал на меня никакого внимания, подходя всё ближе и ближе. В руке у него был большой нож, предусмотрительно взятый мальчиком в целях самозащиты. Он остановился напротив миссис Смит, также за ним следящей. Они смотрели друг другу в глаза, и у обоих струились по щекам слезы. Было ли это лишь зеркальным отражением эмоций мальчика, или мертвое тело само по себе могло реагировать на печаль окружающих гипертрофированным сочувствием, я не знала. Я только в том момент осознала, насколько ужасным было происходящее для бедного сироты. И, если у Генри была младшая сестра Луиза, а у неё он, то после смерти матери Джон Смит был не нужен никому на всём белом свете. — Мам? Миссис Смит ничего не отвечала. Она не знала этого мальчика, не понимала его боли, а её слезы были лишь бутафорией. Так плачут куклы в театре, так плачет манекен. Джон ясно видел рану на шее матери и восковую трупную бледность, помнил, как холодно было ее тело, брошенное на крыльце, когда он обнаружил его два дня назад. А ещё он видел свечи, меня, всё еще тяжело дышащую, ритуальные травы на полу (кстати, из загашников его матушки), очерченный углем круг. — Джон, давай ты отдашь мне нож?.. — тихо сказала я, делая еще один шаг вперед и прикрывая собой мистера Барнса. — Я всё тебе объясню. Джон? Он не реагировал на меня, слушая лишь своё сердце. Джон коснулся лица матери левой рукой, а правой нанёс ей удар в живот. Миссис Смит дёрнулась, но выстояла. Он ударил второй, третий, пятый раз, бил со всей яростью и силой, на какую был способен. Покойница сначала стояла, всё еще роняя слёзы, а потом, когда её живот уже был практически выпотрошен, и петли мертвых сизых кишок вывалились наружу, рухнула наземь. Джон развернулся и побежал по ступеням вверх. Я бросилась следом, но споткнулась, разбив губу о ступеньку. Генри, все еще держа арбалет, не знал куда ему деться и не нашёл ничего лучше, как загородить другу дорогу с оружием в руках. — Не дай ему уйти! — закричала я. — Джон, ты всё не так понял! Так было надо! Обман, чтобы спасти нас всех! Мальчик стоял перед направленным на него арбалетом, всё еще сжимая нож. Генри весь трясся, но был непреклонен в своём твердом решении не выпускать Джона, способного нас всех выдать, из подвала. Тогда Джон повернулся к нему спиной. Я не видела его лица, но чувствовала, что он смотрел на меня. К моему удивлению, он прошел мимо, снова приблизившись к телу матери, слабо шевелящемуся, сел подле нее, а потом снова стал наносить удар за ударом. Наконец, миссис Смит перестала двигаться. Ушла ли из неё доверенная мне энергия на все сто процентов — не могу сказать. Но она абсолютно точно уже никогда бы не смогла встать или подать хоть какой-то признак «жизни». Джон зарыдал в голос, не замечая ничего вокруг. Кроме него не двигался никто, все застыли на своих позициях: я сидела у нижней ступени погреба, мистер Барнс стоял у левой стены, Генри у самого входа. Я, всё еще опьяненная посетившим меня избытком энергии, опомнилась и зачитала заклятье сна. Джон моментально повалился набок, отключившись. — О, Господи, — выдохнул Генри, осторожно спустился мимо меня, положил арбалет и присел возле Джона. — Зачем вы убили его? — Он просто спит, — ответила я. — Так лучше для него. Моя голова раскалывалась, разбитая губа кровоточила, ноги дрожали. Нетронутый мистер Барнс стоял, молча наблюдая — или не наблюдая? — за происходившим. Я подумала, что свихнулась бы, если потеряла и его. — Мисс Саммерс, — снова обратился ко мне Генри. — Джон не дышит. — Да дышит он… Это всего лишь сон… — отмахнулась я, но подошла к нему. Джон не дышал. — О, Господи… Господи! Господи!.. Я схватила Джона в охапку, чуть не сломавшись под тяжестью мальчика, и, согнувшись в три погибели, потащила наверх, где было больше воздуха и света. Опустив его на траву, порвала ему на груди сорочку и прижалась ухом к сердцу. Оно не билось. Наложив ладонь на ладонь, я стала с остервенением нажимать ему на грудину. Мне было плевать, если бы меня кто-то увидел из соседей или зевак, инквизиторов или констеблей. Мне было плевать вообще на всё, кроме Джона Смита, круглого сироты десяти лет отроду. Еще двадцать минут назад всесильная я была целым миром, и мир был внутри меня, а теперь я была убийцей, не рассчитавшей своих сил. Генри, стоявший за моей спиной, тихо плакал, просил прекратить и не мучить больше Джона. Знаете, у лекарей есть такое правило: не навреди. У лекарей, имеющих колдовскую силу, есть еще одно: видишь уходящую из тела душу — отпусти. Я не имела права отпустить. — Джон… Умоляю… Всё было кончено. Я упала на траву возле мальчика, будучи не в состоянии пошевелиться. Плач Генри мешался с кукареканьем, ржанием, мычанием и хрюканием. Всем что-то от меня было нужно. Солнце было уже высоко и жгло мне прикрытые веки. Пожалуй, только ему я была безразлична. — Кхе-кхе… Кхе… — Джон? — повернула я голову набок и тут же вскочила. — Джон! Джонни! Я кинулась обнимать его, трепать по волосам и смеяться, смеяться без остановки. Ко мне присоединился Генри, обнимая то Джона, то меня. — Друг, как ты, друг?.. Мы… Я так… Ох… — выскакивали из юного мистера Вильерса обрывки фраз. — Ох… Джон не разделял нашей радости. Откашлявшись, он встал сначала на четвереньки, потом на ноги и, пошатываясь, направился прочь. С каждым шагом он двигался всё увереннее, и вот он уже бежал от нас как от прокажённых. Я снова упала на траву и свернулась в клубок. Мне было уже всё равно. К счастью, Генри не был настроен так пессимистично и кинулся следом за другом. Не знаю, сколько прошло времени, о чем они говорили, какие слова и доводы применил Вильерс в разговоре с сыном кухарки, но, когда они вернулись, Джон был спокоен. Генри обнимал его за плечи и что-то продолжал негромко втолковывать. — Мисс Саммерс, — обратился ко мне Генри. — Да, — ответила я, всё еще лежа прямо на земле. — Джон хочет вам что-то сказать. Я сделала над собой усилие, поднялась на ноги и отряхнулась. Джон Смит заслуживал, чтобы перед ним находились в подобающем состоянии. — Мисс Саммерс, Генри мне всё объяснил. Я не хочу в приют. И не хочу, чтобы Луиза жила далеко от нас. Я никому не скажу, что вы ведьма, — не глядя на меня, сказал Джон. — Обещаю. — Спасибо, Джон. Мне важно было это услышать, — со всей искренностью ответила я. — Но у меня есть условие. — Да, Джон. — Мы похороним мою маму. — Конечно. — И у нее будет гроб. Я сам его сделаю. — Я помогу тебе, — встрял Генри, но тут же захлопнул рот. — У неё будет гроб, Джон. Обещаю. — И вы больше никогда к ней не прикоснетесь. Никогда. Мы сами ее похороним, — тихо сказал мальчик, после чего прошёл мимо меня в дом. Генри одобряюще кивнул мне, мол, он так-то отличный малый, дайте только время, после чего последовал за ним. Я снова легла на землю, потому что это было единственное, на что хватало сил. Этот день прокрутил меня через мясорубку, а собрать обратно еще не успел. Я лежала, любуясь перистыми облаками и высоким пронзительно голубым небом, ни о чём не думала и просто дышала, наслаждаясь покоем. Мне удалось совершить ритуал темной магии крайних мер, остаться в живых и даже никого не убить, что не могло не радовать. Наконец, я смогла подняться и кое-как заняться домашними делами. На моих губах периодически проскальзывала непроизвольная безумная улыбка обманувшей всех маленькой ведьмы, которая утёрла нос старшим сёстрам, трусливо ограничивающихся в повседневной деятельности базовым чародейством. Даже эпизод с Джоном не смог перебить божественное послевкусие тонких материй, пусть и поумерил его в очень значительной степени. Мистер Барнс, не нуждающийся в еде, воде, воздухе, сидел под замком в погребе. Тело миссис Смит лежало там же, на полу, в ожидании погребения. Луизе было лучше, она сама встала с постели и даже с аппетитом поела. Мальчики со мной не разговаривали, что было весьма кстати, были очень тихими и задумчивыми. Джон, всё еще слабый, больше отдыхал на скамье у дома, а Генри активно помогал с животными. Ближе к ночи, закончив все хозяйственные дела, я с наслаждением вымылась в бочке, надела свежую сорочку и стояла возле кровати, расчёсывая перед сном волосы. Я свято верила, что день закончился, всё позади, можно наконец-то лечь в чистую мягкую постель и провалиться в сон часов на шесть-семь. Еще я рассчитывала, что увижу во сне Урсулу, и никто не помешает ей сказать мне то самое заветное слово. Я отложила гребень, заплела косу, спускавшуюся ниже пояса, и приготовилась нырнуть под столь желанное одеяло. Один же из самых черных дней моей короткой жизни решил, что жаждет продолжения рокового бала. — Са-ра-а, — позвал меня низкий голос, прицельно направленный в одно лишь левое ухо. — Са-а-ра-а Самме-е-ерс… Звук был такой громкости, что мне показалось, будто барабанная перепонка вот-вот лопнет, если не уже. Мои колени подкосились, я упала на пол и зубами вцепилась в подушку на кровати, чтобы не заорать. — Са-а-а-ра-а… Ты слы-ши-и-ишь ме-еня-я-я? — обратился голос к моему правому уху, разрывая его жуткой болью, точно медленно загонял туда длинный гвоздь. Обладатель голоса нарочито дурашливо растягивал слова, чтобы продлить пытку. — Да! Да! Слышу! — истерично подтвердила я, выпустив из зубов угол подушки. — Са-ра-а?.. — СЛЫШУ! Я ТЕБЯ СЛЫШУ! Я физически ощущала, как молоточки в ушах стучат по наковальням, загоняя глумящийся голос всё глубже и глубже в моей голове. Было так страшно — мне, как я считала, познавшей на рассвете все грани чувств, — что первобытный животный ужас заполнил всю меня, каждую пору, складку, выбивая из меня всю дурь заодно с желанием жить. — Слы-ы-ы-ши-и-ишь? Са-а-а р-ра-а-а Са-а-а-м-ме-е-е-ерс? — Да! Я СЛЫШУ ТЕБЯ! САРА САММЕРС СЛЫШИТ ТЕБЯ! — истошно заорала я что было мочи. — Сла-а-авно-о-о! Еще раз призовё-ё-ёшь ме-е-еня-я-я для свои-и-их гря-я-язных де-е-ел, и я отку-у-ушу те-е-бе-е па-альчи-ик… На одно-о-й руке, потом на вто-ро-ой… Ты всё ещё слы-ы-ыши-и-ишь ме-е-еня-я-я? Са-а-арра-а-а Са-а-амме-е-ерс? — ДА! СЛЫШУ! — прорыдала я, стуча головой о стены и пол в надежде заглушить боль или же разбить череп. — САРА САММЕРС СЛЫШИТ! САРА САММЕРС ВСЁ ПОНЯЛА! БОЛЬШЕ НИКОГДА! ПРОСТИТЕ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ!.. — Ну, вот и чу-у-удно… Проща-а-ай, Са-а-ар-ра-а-а Са-а-ам-ме-е-ерс!.. Диалог завершился жутким раскатом грома, хотя на небе не было ни облачка. В ту ночь я зареклась когда-либо обращаться к тяжелой магии крайних мер. А ещё я очень надеялась, что никогда больше не услышу тот голос.