Пляска в испанских сапожках

Склеп мистера Фортескью располагался на территории кладбища столь старого, что, быть может, там хоронили еще до времен крестовых походов. Здесь лежал прах людей, чьи имена давно растворились в вечности и ничего не говорили живущим в 1731 году. Статуи дам и господ в старомодных одеяниях, ангелы с ужасными отечными лицами и тяжелыми крыльями — все было вылизано ветрами и дождями до безликих безобразных валунов, лишь отдаленно напоминавших изначальные творения. Я видела призраки среди деревьев — бесцветные тени, забывшие все на свете, даже запах волос своих первенцев, слившиеся воедино и ставшие рыхлым туманом, стелящимся над брошенными могилами. Естественно, Робин нисколько не удивился моему желанию посетить сие необычное место, да еще в такое стандартное время суток как ночью, — ему было не привыкать общаться с ведьмами, чьи вкусы весьма специфичны. Путь наш лежал по широкой аллее, по тесно уложенным булыжникам, отполированным ногами скорбящих до такого состояния, что можно было легко поскользнуться и пополнить ряды местных покойников. Несмотря на то, что здесь давно никого не хоронили, местные жители явно ходили сюда на вечерний променад. Нам даже встретилась одна нетрезвая парочка, не обратившая на нас никакого внимания. — Здесь, — осветил факелом вход в усыпальницу Робин. Он отворил дверь с помощью отмычки, заглянул внутрь, и, удостоверившись в безопасности, пропустил меня вперед. Воздух там был удивительно сухим и теплым. По углам стояли фигурные подсвечники и вазы с сухими цветами и колосьями. — Я думала, она его ненавидела… — вырвалось у меня. Робин ничего не ответил. Он зажег свечи, и наши тени заплясали на стенах. Плита с пышной лепниной на ней сдвинулась легко, будто и не была мраморной. — Ну, здравствуй! — поприветствовал покойника Робин, освещая скелет. — Что бы вы хотели позаимствовать у него, мисс Саммерс? Череп? — Не весь. Фрагмента будет достаточно. — Я наклонилась к мертвецу и осторожно взяла в руки давно лишившуюся мягких тканей голову. — Упс! Это как?.. В области правой теменной кости явно отсутствовал целый кусок. — Кто-то уже отщипнул кусочек барона себе на память! Края ровные, без признаков заживления. Изъято посмертно. Робин, посветите поближе… Да, определенно посмертно. — Это что-то меняет? Я так понял, вы планировали сделать что-то вроде амулета? Этого может не хватить? — Нет-нет! Просто… Хм… Неожиданно. Я, усевшись на ступеньку, аккуратно наметила ровный круг на поверхности левой теменной кости углем и очень медленно стала прорезать по контуру заговоренным кинжалом. Робин смотрел со стороны не без любопытства. Когда что-то пошло не так, и целый сноп искр вырвался из-под лезвия, он только и поинтересовался: — Так и должно быть? — Угу, — спешно ответила я, туша собственное платье голыми руками. Если бы Эндора видела мой позор, она сгорела бы от стыда за свою ученицу-бестолочь. — Дайте я, пока вы себя не угробили… — не выдержал, наконец, вампир, отнимая у меня череп барона Фортескью. Я не стала препираться и позволила ему закончить. Когда все было готово, мы водрузили голову на прежнее место, задвинули крышку гроба, потушили свечи и покинули склеп. Свежий воздух летней ночи обволок меня и несколько взбудоражил. Что до Робина, то ему было глубоко безразлично, сколько кислорода в его легких, и какова температура окружающей среды. — Интересный дар. Думаю, леди будет удивлена. Планируете пропустить через кость кожаный шнурок или цепь? — Цепочка была бы изящнее, несомненно, — чуть поразмыслив, ответила я. — Скажем, из серебра… Я не стала уточнять, что у меня нет подходящей, да и нет лишних средств на ее приобретение. Я даже с грустью окинула старинные склепы, мимо которых мы проходили, подумав, что наверняка там лежало немало симпатичных вещиц, чьим владельцам уже давно все равно… Я мотнула головой, откинув мародерские фантазии. — Робин, давно вы знакомы с семейством Фортескью? — Всю жизнь. — Хм. Так и?.. — Сколько лет упырю, идущему возле вас? Это вас интересует? — без тени обиды в голосе ответил Робин. — Не так уж и много. Я вырос в поместье вместе с молодым господином, будучи старше его на три года. Хорошо помню его покойную матушку, очень красивую и очень печальную. Она всегда была добра ко мне, поощряла наше общением с юным мистером Фортескью, называла его своим принцем, а меня — его рыцарем. Она обратила меня одной зимней ночью и растворилась в ней. Ее искали и не могли найти, пока рыбаки не поймали в сети обезглавленное женское тело. — Она была вампиром? — Да, мисс Саммерс. Это семейство не из простых. Но не думаю, что она долго была упырицей, скорее, ее обратили незадолго до кончины. — А леди Фортескью не могла приложить к этому руку? — Она не пылала нежностью к невестке, это верно, но сделать из жены своего драгоценного потомка нечисть — нет уж, увольте… — А что насчет отца Оливера? Он колдун? — Нет. Ни вампир, ни оборотень, ни убийца. Десятое колено от старого барона, чей череп мы только что имели честь изуродовать. Увы, нынешняя часть рода не обладает никакими сверхъестественными талантами, потому ее тщательно оберегают от всего паранормального. Даже не знаю, как леди Фортескью объясняет им свое существование длиною в два века…. Мы вернулись к экипажу и остаток пути не разговаривали. Я, пытаясь переварить полученную информацию, умудрилась уснуть. Мне снова привиделась Урсула, на этот раз совершенно здоровая, смеющаяся и танцующая под летним дождем. Я тянула к ней ладони, и пальцев на них не было. — Мисс Саммерс. Я открыла глаза. Мы стояли у поместья Вильерсов, так уже привычно подсвеченного факелами охранников. Робин любезно помог мне выбраться из кареты, и я ощутила лед его кожи на своей руке. После процедуры вырезания костяного амулета он так и не надел перчатки. Первым желанием было отдернуть руку, отодвинуться подальше от мертвой плоти, но я переборола порыв и дружески сжала его пальцы, мысленно пересчитав их количество. — Я могу вам помочь чем-то еще, мисс Саммерс? — Нет, Робин, благодарю. — Прошу простить мою дерзость, но вам есть в чем пойти завтра на торжество? Еще раз прошу простить мою бестактность. — О! — Он так верно расценил состояние моего кошелька и гардероба, что я чуть было ни смутилась. Увы, внушенное мне чувство превосходства над нечистью не дало мне поступиться девичьей гордостью. — Спасибо, я справлюсь с этой задачей. — Уверены? Я лучше знаком с порядками двора… — …Чем нищая гувернантка, у которой нет ни парчи, ни бриллиантов? Он не повел бровью, лишь слегка пожал плечами и откланялся. Я подумала, что мужчины вокруг меня слишком много пытаются взять на себя, хотя один из них мертв, второй божественен, а третий лишь смертный… Кожаного шнурка у меня не оказалось, хотя я была уверена в его существовании. Пришлось вдеть в костяной кружок толстую конопляную нить. Получилось весьма странно, но вместе с тем так необычно, так по-язычески жутковато и символично, что я сочла результат приемлемым для подарка старой колдунье. Подобные вещицы носили в дохристианские времена, с самых незапамятных времен, наверняка их использовали друиды и шаманы на всех континентах. Что может быть сильнее в плане энергетики, чем череп твоего врага и супруга? — Мда… Прости меня, Господи… Я свернулась калачиком на кровати, но сон не шел ко мне. Многочисленные тайны лишь множились, ни одна из них не прояснялась, но я чувствовала: все связано, все совпало так, как должно было совпасть. Там, на материке, что-то подняло Великого Инквизитора, тень ли его, имя ли его, его самого. Там же жила старая одноглазая ведьма Эндора, заправлявшая одной из местных школ волшебства и имеющая влияние на младые и опытные умы испанских чародеев. Много лет назад она вышла из небытия, чтобы охранять Екатерину Арагонскую, дитя соратников Великого Инквизитора, что противоречило ведьмовским понятиям. Здесь же, на английских землях, жили ведьмы, всем сердцем ненавидевшие Екатерину Арагонскую и сумевшие ее свергнуть. Конфликт их интересов был ясен, но по итогу двух веков просто замят. Полноценного мира между чародейскими сообществами двух стран так и не вышло, а вот вооруженные конфликты то и дело вспыхивали между испанцами и англичанами, хотя колдуны, вроде как, во всем этом особо не участвовали. Обе стороны дулись друг на друга, хотя у молодых поколений, в общем-то, претензий никаких и не было. Старики и старухи плевались желчью исподтишка, вспоминая давно ушедшие дни, будто они были лишь вчера, тогда как у той же леди Фортескью сменилось десять колен потомков. Если одна из сторон решила нагадить другой спустя столько лет, то это был полнейший маразм с моей, как сейчас говорят, «диванной» точки зрения. — Дичь. Я перевернулась на другой бок. Я никогда не слышала о ведьме по имени Консуэло с силой, заключенной в косах, как и мало что знала о магии солнечных лучей. В 1731 году такие вещи были непопулярны. Ткань времен, случайно порванная. Мать Оливера упырица. Леди Фортескью, мечтавшая о черепе ненавистного супруга, и череп ее супруга, с изъятым фрагментом. Мистер Барнс, пытающийся «умереть». Подражатели викингам. Торквемада. Тор. Иисус Христос. Я легла на живот, уткнувшись лицом в подушку. Тор. Барнс. Торквемада. Барнс, мой Барнс… Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Если я, мелкая сошка, подняла мертвое тело, способное говорить пусть и незамысловатые фразы, но все же, то что могли бы сотворить ведьмы уровня Эндоры или Фортескью? Я сохраняла тело в подвале в относительно неплохом состоянии, а если подобное создание содержать, скажем, в леднике?.. Способно ли оно продержаться два века? — Бред какой-то… Сама же Эндора говорила, что тело должно быть свежим, что результат никогда не будет равен изначальному… Вспомнились слова Тора о том, что я слепо верю в доброту распятого Бога, потому что мне так говорили с детства, а подвергнуть критике Библию я не смею, ибо грех это со слов окружающих. — А что, если все вранье? Все? Может, все лгут? И книги, где вампиры солнечный свет не переносят… И не Эндора убила Консуэло… И Екатерина Арагонская сама была ведьмой… И Торквемада был ведьмаком, или… Я запуталась окончательно, так ничего и не распутав. Брат Фрэнни исчез. Целые семьи вырезались средь бела дня. Костры полыхали в Мадриде. Меня позвали замуж. Мир сошел с ума. Встав в те часы, когда до рассвета еще чуть-чуть и нет сна слаще, я занялась хозяйственными делами: дала корма животным, подоила Красотку, собрала яйца, спекла ячменных лепешек, прибралась в доме. Теперь мне кажется, что у меня тогда не было ни минуты свободного времени: тело так привычно выполняло указания мозга, решая задачи методично и уверенно, а мысли бежали по десятку направлений сразу. Я чувствовала, что клубок судьбы расплетается все быстрее и быстрее, что мне должно взять себя в ежовые рукавицы, всем существом обратиться во внимание и суметь выстоять под такими ветрами, что стирают простых смертных в пыль. В тот день мне предстояло накормить детей, задать им кучу заданий, строго-настрого наказав Луизе не безобразничать и не слать «птичек в полёт», проверить работы ребят, разобрать вместе с ними ошибки, но все это было лишь мелочью, суетой сует. Помимо всего этого обычного и повседневного, я должна была подготовиться к вечернему торжеству — празднику в честь баронессы Фортескью, колдуньи и — как выяснилось — несостоявшейся королевы. Помимо ужина и бала, как я посмела предположить, планировалось нечто вроде шабаша среди своих — узкого круга друзей Дебры Фортескью, к коему я не относилась, но в который мечтала попасть. Итак, в рассветных лучах солнца я выскользнула из поместья и очутилась на берегу моря. Решение было спонтанным, но как многое неожиданное — единственно верным, если смотреть через призму лет, оглядываясь назад. На побережье не было никого, лишь волны зализывали песок до нежности бархата. Я разделась догола, распустила волосы, спустившиеся почти до колен, и решительно вошла в воду, идя по дну, шаг за шагом углубляясь и вот уже погрузившись в толщу на всю высоту роста. Мои глаза были открытыми, я ясно видела сплющенных по бокам рыб, ловила их тупой взгляд и продолжала идти вперед. Мой пульс был редок, легкие почти спались, сосуды сузились, почти опустели. Я стояла на дне морском, не так уж далеко от берега, но достаточно, чтобы ил окутал меня с головы до пят. Там, внутри этого вечного круговорота жизни и смерти, средь танца русалок с тенями прелестных утопленниц, я стала слушать бытие. Оно что-то шептало мне прямо в уши, но я не понимала ни слова — язык был слишком древним, никто из живущих его не мог знать. Чем дольше я стояла, тем больше мне казалось, что вот-вот, уже сейчас и я всё пойму… — Мисс? Мисс Саммерс? Я проснулась. Оказывается, меня вырубило так наглухо, что мне успела присниться собственная кончина на дне морском. Я по-прежнему сидела в карете, поместье Вильерсов сияло огнями и касками охранников, а Робин тряс меня за плечо столь энергично, будто я не отзывалась которую минуту. В руках у меня был костяной круг чуть больше монеты, будущий амулет для леди Фортескью. — Сон… Странный такой… — пробурчала я, пряча кость. — Такой реалистичный… — Вы плохо выглядите. Вам надо хорошо выспаться, мисс Саммерс. Завтра будет долгий и трудный день. Прошу простить мою дерзость, но вам есть в чем пойти завтра на торжество? Еще раз прошу простить мою бестактность. — Вы уже говорили это, Робин… — Правда? — Да… Нет… Какой странный сон… — Мне показалось... - он несколько замялся. - Мне показалось, что вы скончались во сне... Я не мог прощупать ваш пульс, а я, как вы понимаете, знаю толк в биении крови в жилах. — Хм… Думаете?.. — Думаю, вам вынесли предупреждение. Не знаю кто и не совсем уверен насчет чего именно. Мой вам совет: держитесь подальше от Фортескью. — Я учту. Я с трудом вылезла из кареты. Тело казалось ватным, было сырым, даже влажным, будто я и впрямь побывала на дне моря. Платье липло к ногам и делало мою неуверенную поступь еще более неуверенной. — Я могу чем-то еще помочь, мисс Саммерс? — Нет, Робин. Спасибо. Спасибо за всё. Я не была уверена в том, что могу ему доверять, но я действительно была благодарна за помощь в создании подарка для леди Фортескью. Мы распрощались, и я побрела по территории поместья, медленно, опустошенно, плохо соображая, как бывает, когда просыпаешься не в подходящее время и не можешь отличить сон от яви. Краем глаза я заметила Барнса, сидящего у западного крыла. Мне тут же вспомнились собственные рассуждения из сна касательно него и Торквемады. Я тряхнула головой, влепила себе пощечину, наплевав на то, что обо мне скажут охранники. Странное оцепенение чуть уменьшилось, а потом спало окончательно, сменившись иным спектром эмоций, большую часть которого занимал даже не сам страх, а его предчувствие, как чего-то скорого и неизбежного. Тора в поместье уже не было, но его рисунки мелом так и остались в классной комнате. Я проверила детей — они уже спали. Зашла к себе и села на пол у кровати. Я подумала, что все может повториться: сон про танцующую Урсулу, ячменные лепешки и крещение Северным морем. Естественно, финал последнего был мне предельно ясен. Так я и просидела до самых предрассветных часов, когда нет сна слаще.