Пляска в испанских сапожках

Оливер повез меня в поместье своей покойной матушки, принадлежавшее ему по праву. Как и замок Фортескью, оно располагалось недалеко от моря, тоже было довольно старым, хотя и выглядело вполне современно по меркам начала восемнадцатого века — небольшой особняк с колоннами и красивой лепниной на фасаде, окруженный густыми зарослями шиповника. Правда, поместье выглядело не то чтобы заброшенным, но нежилым. — Здесь мило, — отметила я, с удовольствием вдыхая аромат дикой розы у крыльца. — Да, мне здесь всегда нравилось значительно больше, чем в любой из резиденций Фортескью. Здесь всегда много света, и даже море как будто теплее… Из рода Лейбёрн никого уже нет в живых, я последний наследник. Каждое поколение было беднее предыдущего, и это все что осталось от когда-то многочисленных владений именитого рода. Здесь никто не живет на постоянной основе, даже нет регулярных слуг. — Ну, бедняцким это поместье точно не назовёшь. — Согласен. Конечно, оно гораздо меньше замка Фортескью… — …и гораздо уютнее. С некоторой долей горечи я подумала, что Оливер в отличие от меня никогда не знал нужды, и то, как он рассуждал о грядущих лишениях при отсутствии поддержки его родных, было несколько преувеличенно драматизировано. Как минимум крыша над головой молодому семейству было обеспечена, причем очень приличная. К слову сказать, поместье Лейбёрн располагалось практически на середине пути от замка Фортескью к Вильерсам. При желании в обе стороны можно было доплыть на лодке, минуя несколько деревень. Стоило мне об этом подумать, как я сразу изъявила странное желание посетить побережье, даром, что до него было рукой подать. Погода испортилась, солнце ушло за тучи, а я подумала, что хочу оказаться возле большой воды. Оливер пожал плечами, усадил меня впереди себя на Олафа, и мы действительно очутились возле моря. Всю короткую дорогу длиной менее половины мили мы то и дело целовались, я прятала от счастья нос Оливеру за мочку уха и не могла надышаться этим теплом. — Ты думаешь, что все-таки спишь? — спросила я супруга. — Иначе не могу объяснить твоей покорности в столь глупом выборе места и времени для празднования венчания. — Если ты захотела оказаться здесь, значит, на то были причины, — устало отозвался он. — Да. Раздевайся. — Эм?.. — Вода теплая. Дождь тоже будет теплым. Доверься мне. Только отвернись, пожалуйста, и дождись, когда я тебя позову, — несколько смущенно сказала я. — Хорошо. Я выскользнула из одежды, оставшись лишь в колье из лунного камня, и вошла по шею в воду, удивительно теплую, благодаря долго стоявшей жаре, хотя, как известно, в Северном море отнюдь не курорт в обычное время. Ветер утихал, и волны были совсем небольшими, по-своему нежно покачивая меня. Я легла на спину и поплыла вдоль берега. — Я жду тебя! Я видела, как он хмыкнул, повернувшись, и сама из чувства стыдливости направила свой взор вдаль, не мешая юноше раздеваться. Через мгновение он был уже рядом, легко скользя в воде точно дельфин. — Ты хорошо плаваешь, — искренне восхитилась я. — Ты тоже. — Для женщины, пожалуй. Я люблю воду. Соленую или нет — неважно. Главное, чтобы побольше и поглубже. — Я сразу сказал, что ты морская дева… Я нырнула, сквозь толщу воды различая белую наготу Оливера, схватила его за ногу и потянула вниз, к лесу мягких водорослей, на вечную колыбель жизни, что вышла однажды на берег много миллионов лет назад. Оливер смешно дернулся, высвободился, но подчинился и стал спускаться все ниже. Я макнула руки в ил и жестом потребовала, чтобы он приблизился, после чего прикоснулась к его вискам. Воздуха было мало, но я досчитала до девяти, стукнула его лоб своим и стала подниматься вверх, пройдя всем обнаженным телом перед его удивленными глазами. Когда мы оба вынырнули, пошел дождь, теплый и приятный. — Легче? — В смысле? — не сразу понял Оливер, с каждой новой секундой обнаруживая, как свежеет и проясняется в голове, как тиски бессонных ночей отпускают сознание. — О, да! — Догоняй! Мы порезвились какое-то время в воде, как если бы нам было по десять, и нам было хорошо, так хорошо, что забылись все печали, и не было ничего кроме нас да моря. Такое бывает лишь с теми, кто нашел друг друга в огромном мире, кто угадал с местом и годом рождения, не перепутал эпохи и шкуру, в которой нужно было выйти из лона матери. Все еще было ранее утро, когда мы вернулись в поместье под занавесями дождя. Жара, мучившая Йоркшир столько дней, спадала, воздух стал свежее и легче, но было по-прежнему очень тепло. — Ты часто здесь ночуешь? — Последнее время. Здесь мне свободнее. У отца своя новая жизнь, а в старом замке… Мы с бабушкой смотрим на всё слишком отлично друг от друга. Мне раньше казалось, что у нас больше общего. Наверно, я просто вырос. А еще из этой спальни потрясающий вид на море поутру. — Не сомневаюсь. Из моего окна в поместье Вильерсов он практически такой же. Я расчесала влажные волосы и стала плести косу, расположившись в плетеном кресле. Оливер принес завтрак из хлеба, сыра и фруктов, поставил на стол возле меня как подношение и сел на край кровати. — У тебя очень красивые волосы. — Да, они то немногое, что мне нравится во мне. — Правда? Ты же прелесть. Твои веснушки и горбинка на носу… — То, чего не должно быть у леди. Но я не леди. — Ты настоящая. Живая. Теплая и смешная. — Это все не про леди. — Английская образцовая леди — чопорное создание, трясущееся при виде мыши, если при этом присутствует кто-то из джентльменов. Если рядом нет никого — она хладнокровно забьет несчастную туфлей. — А я, по-твоему, что сделаю? — Возьмешь за хвост и выпустишь в поле. — Аха-ха! Ох, милый… — Сваришь зелье? — приподнял он бровь. — Суп?! Я загадочно отвернулась, откусив кусочек вяленой груши. Когда-то мы потрошили мышек и крыс, чтобы полюбоваться на их крошечные сердечки, почки, мозги. Я не горжусь этим, но так мы лучше понимали строение той или иной твари, а значит, имели больше направлений для использования животных субстратов. Конечно, любая кухарка неплохо разбирается в строении рыбы, свиньи или утки, потому я не вижу в этом ничего сверхъестественного, но так почему-то не считало духовенство и инквизиция в начале восемнадцатого столетия. Минуты три я думала об этом зачем-то, в очередной раз убедившись, насколько общество несправедливо к чародеям. Верно, мое приморившееся сознание стало вязким от всего произошедшего за последнее время и откровенно тормозило. — Суп, конечно… — я осеклась. Оливер спал, прислонившись к спинке кровати и уронив голову на неловко согнутую в локте руку. Мои простенькие чары освободили его от головной боли и избыточной усталости, но из лекарств нет и не будет ничего важнее хорошего отдыха. Я подошла к нему, погладила по завиткам волос, осторожно убрала его руку со спинки кровати, поддерживая голову. — Не сметь… — пробормотал он сквозь сон, в который уже успел моментально погрузиться. — Это моя ведьма… — Тсс!.. Твоя-твоя… — шепотом уверила я его, помогая откинуться на спину и подсунув ему под голову подушку. Больше он ничего не говорил, лишь мерно и тихо дышал. Я смотрела на его густые загнутые кверху ресницы как у девушки, на ровные темные брови и золотистую щетину, только проклевывающуюся после очередного бритья, и подумала, что будет славно просыпаться всегда чуть раньше него, что я мечтала, должно быть, всегда именно о нем… Я заснула почти сразу, упершись лбом ему в плечо и крепко сжимая его левую руку в своих шестипалых. Я где-то стала блуждать по закоулкам памяти, что-то или кого-то искала в школе в Мадриде, звала, но никто не откликался. Стены коридоров были испачканы отпечатками окровавленных ладоней взрослых и детей. Пол багрово блестел в свете факелов. Видение сменилось: я находилась в гробнице старого барона Фортескью. Фигура в плаще вырезала фрагмент из черепа, осматривала его на свету и совала себе в карман. Я стала показывать незнакомцу, что у меня тоже есть подобная вещица, но меня проигнорировали. Потом Ванесса рожала ребенка, и леди Фортескью улыбалась тонкогубым ртом, хлопая Карла по плечу. Тот почему-то рыдал и вырывал из уха серьгу. Тор в божественном обличье из миллионов витражных стекол, пылающих на солнце, поднимал молот над головами обоих Вильерсов и Джона Смита. Я падала с высоты птичьего полета в море, а потом оказывалась под килем корабля. Оливер бил меня ногами в живот у старой церкви и ломал пальцы по одному. Я пыталась встать, но снова оказывалась на земле, корчилась от боли и скулила о пощаде. Оливер за волосы тащил меня к распятию и снова бил в живот. — Сара! — позвал меня голос. — Сара, проснись! Я открыла глаза, с трудом соображая, где нахожусь. Было где-то около полудня, в окно светило яркое солнце, тучи разбежались. Моя сорочка и волосы были все еще влажными от дождя и морской воды, а теперь еще и от испарины. Оливер гладил меня по шее и ключицам, отчего было чуть щекотно. — Тебе снилось что-то плохое? — Да… Чушь какая-то сначала, а потом… — Что «потом»? — Неважно. — Я делал что-то плохое? Я тебя обижал? Я промолчала, встав с кровати, налила в стакан воды из графина, сделала глоток, еще и еще. Это была дорогая посуда, хоть и из разряда повседневной. В доме тех же Вильерсов она была гораздо проще. — Сара, я не люблю, когда меня томят на медленном огне, я ведь не жаркое. — Да, ты бил меня ногами в живот. — О, Господи!.. — Нет-нет! Я не думаю о тебе так! Просто… Я боюсь, что буду плохо влиять на тебя, и однажды толкну на путь насилия и злобы. Боюсь, что испорчу тебя, сломаю. Я ведь вечно все ломаю… — Сара, но я, кажется, не такой уж и безвольный, чтобы на меня можно было дурно влиять, причем случайным образом. Ты ведь не собираешься целенаправленно меня перекраивать под ведьмовские нужды? А еще со мной Господь. Он убережет меня, — твердо ответил юный пастор. — Ты сказала, что ты не злая ведьма, и я тебе поверил. — Поверил, — согласилась я. — Это всего лишь сон. Понимаю, что между нами много отличий, и что-то из твоей прошлой и грядущей жизни могло бы покоробить меня как христианина, но я верю, что я именно тот, кто нужен тебе. Что я не дам тебе провалиться во тьму. Клянусь, что не буду лезть с проповедями и наставлениями, не буду учить тебя жить, но ты должна знать, что у тебя всегда есть берег, к которому можно пристать, отдохнуть и набраться сил, как бы ты ни оступилась, и что берег этот — я. А теперь иди ко мне. Я послушно вернулась к кровати. — У тебя влажная сорочка. Ее надо снять, — очень серьезно сказал Оливер, привлекая меня себе на колени. Сорочка улетела куда-то в сторону. Мы были очень юны и неопытны, но нежность, которую дарили друг другу в тот день, компенсировала все. Я помню тот вкус его кожи до сих пор — соль моря и запах летнего дождя. Наши неловкие в начале движения, легкое смущение, исчезнувшее сразу, удовольствие лишь от одних только касаний, что прежде были недоступны. Мой контракт был расторгнут, но не из-за определенных действий, которые с таким придыханием ждут родичи в подобных случаях, чтобы предъявить окровавленные простыни целой толпе народа после брачной ночи (они, кстати, у нас остались чистыми в этом плане). Мы оба в тот день познали себя лучше и изменились, как меняются все смертные и бессмертные, приобретая новый опыт. Однако много позже я даже стала думать, что моя подпись кровью обесценилась еще в первый день у Вильерсов — так круто поменялось мое мироощущение, когда я взяла на себя ответственность прежде мне неведанного формата: заботу о сиротах. Женщиной в известном смысле слова я стала именно с Оливером, но брачное ложе, пожалуй, несколько переоценено в плане внутренних трансформаций. То, что произошло со мной раньше, повлияло на меня куда сильнее плотской утехи. — У тебя очень красивое тело, такое гладкое и чистое, — гладил он меня по изгибу талии и бедер. — А много ли ты видел других, пастор? — Честно говоря, в основном, покойниц, — вздохнул мой супруг. — Как романтично… — Ой, поцелуй меня лучше, — снова накрывая меня своим телом, попросил Оливер. Когда он освоился, его теплые руки ласкали уже без тени волнения и стыдливости, как, впрочем, и мои — его. Мы были полны сил, несмотря на краткость предшествующего отдыха, любопытны и ненасытны. — А может быть, попробуем так?.. Постель нас уравняла, как ровняет конюхов и королей. Дыхание в разнобой и в унисон, всплеск прежде неощутимых гормонов и тонких импульсов плоти — все было так ново, приятно до восторга и совсем необычно нас вчерашних. Время пролетело незаметно, день близился к вечеру. Я хотела бы остаться в его объятьях и просто лежать так до конца жизни у его сердца, слушать ритмичное биение и ни о чем не думать, раствориться в этом дне, и пропади оно все пропадом, но мне не нужно было ничего больше. В чувство меня привели чудовищные удары грома прямо над особняком, хотя мгновение назад на небе не было ни одной тучи. — Кажется, нам поаплодировали, — рассмеялся Оливер. — Или нам действительно поаплодировали, — не так простодушно отреагировала я. Тор вполне мог оказаться где-нибудь поблизости и понаблюдать за тем, что его совершенно не касалось. Я стала кутаться в простыню, сев при этом сверху на мужа. — Куда ты? Он убрал ткань с моей груди и, подтянувшись, поцеловал сначала одну, потом вторую, после чего снова откинулся на подушку с чувством выполненного долга. — Меня ждут дети. А потом… — То, как ты планируешь свое путешествие, полное безумие. Дождемся утра, вместе отправимся в порт… — Нет времени. На метле гораздо быстрее. — Это сумасшествие. Я тебя не отпущу. — Отпустишь. Ты обещал, что не будешь вмешиваться в мои дела. Единственное, что я хотела бы, чтобы ты присмотрел за обитателями поместья Вильерсов. Они очень самостоятельные, все уже могут сами, но без взрослого — сам понимаешь. Я могу на тебя положиться? Я знала, что могу, но он молчал и так серьезно на меня смотрел, как будто впервые понял, что я действительно собралась в очень далекое и опасное путешествие. — Ты думал, что я шучу? Нет. — Я не совсем понимаю, зачем тебе так спешно лететь в Мадрид. Ты искренне считаешь, что твои учителя не смогли понять то, что поняла ты, маленькая девочка? Я слезла с него и стала натягивать сорочку. — Да, я так считаю. Видишь ли… У меня был уникальный опыт. Да, я следовала инструкции, которая была описана за много лет до этого события, но моя интерпретация этого вида магии была необычной. Мне внял… эм… — Бог. Но не наш. — Но не наш… Внял древний скандинавский бог по имени Тор. Это и толкает меня на самонадеянность. Мы, испанские чародеи, так мало знаем об окружающем нас мире и пользуемся исключительно рекомендациями прежних поколений, слепо им веря и не делая ставку на грядущие открытия… Что, если у заклятий может быть много вариантов? Что, если достичь одного и того же можно разными путями? Что, если написанное в главных книгах всего человечества лишь одна из версий событий, да и то неверная? Что, если запрещенное по определенным причинам имеет другое обоснование для неиспользования, совершенно отличное от предложенного… Меня учили не трогать некоторые виды колдовства. Но кто учил? Набожные дамы, не верящие в существование Тора, а он ведь есть… Так может, не стоит верить всему написанному и не брать его как непреложную истину, а проверять? — Сара, ты ходишь по краю. Не озвучивай это незнакомцам. — Твоя бабка советовала это же. Не бойся, я не самая большая болтушка… Я верю, что Торквемада мертв. И я полагаю, что его тело действительно могли поднять для запугивания. Есть те, кто хотят больше власти, а инструмент в виде не то что имени Великого инквизитора, но даже его физической оболочки является столь мощным в нашей среде ведьм, что его нужно уничтожить немедленно. И не одна я догадываюсь о природе нынешнего Торквемады. Девочки из Рима тоже рассматривали этот вариант, но ни одна не пользовалась подобной магией, а потому не способна доказать или опровергнуть. — А твои учителя не догадываются? Может, просто с тобой не поделились… — Для них это просто сказки. Невозможные варианты событий, потому что никто из ныне живущих не пользовался так называемой «проклятой» магией. Мои старшие сестры закостенели, поставив себя в рамки христианских ведьм, живущих по библейским заповедям. Они не верят в силу иных богов и силу безбожия, а потому чудовищно ограничены. Их предшественники не верили, вот и они не верят. Некромантию подают только в историческом ключе, да и то как невозможное. — Не верят в силу безбожия?.. — Да… Это мысли… Просто мысли, просто поток сознания… Ты меня не понимаешь, и я себя плохо понимаю, но я на верном пути… Помоги застегнуть платье. Ага, вот так… Торквемада — ходячий труп. Его дергают за ниточки темные безбожницы, корчащие из себя праведниц. — И каков план? Предположим, ты добралась до Мадрида. Дальше. — Я делюсь идеями с Эндорой, и мы вместе думаем. — Если она еще жива. Если нет? — Слушай, Оливер… Я тороплюсь. Я до конца не продумала еще все, но я твердо уверена в своих силах. — Хорошо. Как отреагирует Эндора на темный опыт некромантии ее юной ученицы? — Э… Отрицательно, но… — Чем это может грозить? Что делают с ведьмой в подобных случаях? — Эм… — Сара? — Ну… — Сара?! — Он схватил меня за плечи и потряс. Я тупо уставилась вниз. — Ответ ясен. Ее казнят. — Нет! Тут другое! Эндора не поступит со мной так… — Это же магическое преступление? — Да, — тихо ответила я. — Оливер, ты обещал мне не мешать. Доверься. Я знаю, что делаю. — Ты предлагаешь добровольно отпустить тебя на смерть? После своей клятвы в вечной любви и преданности? — Ты обещал! — Я обещал не дать тебе погрузиться во тьму, а ты собралась лететь туда как птица в воронку урагана. — Птицы летят от воронки… Только тупые самоубиваются… Аа-а, поняла, это про меня… — Душа моя, я понимаю твое желание помочь друзьям, но не ценой же своей жизни или свободы! Давай подумаем вместе и разработаем четкий план. — Нет времени. — Я погладила его подбородок носом. Мы стояли так близко, что он мог видеть каждую из моих веснушек на лице. — Я хотела бы остаться. Я очень хотела бы… Мальчик мой, прости меня. Аа-а, я снова прошу прощения!.. Начало брака не задалось, кажется. Я люблю тебя, я вернусь к тебе. У меня все получится, я чувствую это. Я многим обязана Эндоре. Она нашла меня и воспитала. Она мне как мать. Я должна помочь. Просто должна, и всё. — А что насчет английского ковена и моей бабушки? Они не могут помочь? А, ну да… Испанская шлюха на английском престоле и прочее… Не помогут из вредности. — У них свои проблемы с этими нападениями, да и некоторые другие… Оливер, мне пора! — сказала я так жалобно, что самой стало противно. — Мне надо к Вильерсам, а потом… Скажи мне, что тоже меня любишь. Что любишь, несмотря ни на что… — Люблю, несносная. Люблю больше всего на свете. Не судите строго этот юный сладкий лепет двух голубков летом 1731 года. Мы только нашли друг друга и уже готовились к разлуке. Мы не могли нацеловаться, надышаться ставшим родным теплом, расцепить объятья и расстаться. Мы даже немного поплакали, оба, хотя я, конечно, больше. — Пора, уже вечер… До Вильерсов ехали молча: я на знакомом мне Олафе, Оливер на возрастном арабском скакуне по кличке Утред, прежде принадлежавшем его матушке. Многодневная жара спадала, легкий ветер трепал нам волосы. Я пыталась думать о Мадриде, но все время возвращалась к оставленным смятыми простыням на кровати в поместье рода Лейбёрн. Перед глазами так и стояло лицо Оливера при дневном свете, его стройное крепкое тело и жилистые руки на моих бедрах, груди, спине. Я то и дело начинала расплываться в глупой улыбке и бросала взгляд на едущего впереди супруга. Он, точно читая мои мысли, оборачивался, но был серьезен, хмур и даже, пожалуй, зол. Олаф фыркал, мол, не дуйся, ведьма, не принимай близко к сердцу, пастор полон переживаний, а не гневается на тебя. Я трепала его за холку в ответ и непроизвольно на нервной почве облизывала губы. Когда мы были уже совсем близко, кони поравнялись. — Ты злишься на меня? Оливер? — И да, и нет. Чем я могу помочь тебе? Приплыть в Мадрид? Уговорить бабушку оказать помощь? Я должен как-то действовать, а не сидеть, сложа руки на пузе. — Мне важно, чтобы эти дети были в безопасности. Я бросаю их, чего не должна была делать. Они особенные. — Маги? — Да. У них есть задатки, и сверхъестественные силы манят их. Они потеряли родителей и думают, что могут найти их, отправившись в царство Хель… — О, Господи… — М-да. Мои подопечные те еще товарищи. В общем, ты же хорошо знаком со скандинавским эпосом, вам будет о чем поговорить… — А что насчет тебя лично? Как я могу помочь? — Береги себя. Для меня нет ничего важнее этого. Ты — мое всё. У отца будет новый ребенок, теперь ты не единственный для них… — Ванесса беременна? — удивился Оливер. Я покраснела. Чужую тайну я в очередной раз выдала на обозрение как нечто несерьезное, чем она определенно не являлась для Ванессы. — Бабушка давно этого ждала. — Ты рад? — Да. Я рад. Я бы хотел, чтобы… Он так посмотрел на меня, что сердце сжалось. Он тоже хотел семью, нормальную человеческую семью с ребятней и поленьями в камине в зимние вечера. — Я вернусь, и мы будем строить свою ветку рода, — сжала я его руку. Он поднес мою шестипалую длань к губам и нежно поцеловал. По телу пробежала дрожь. Голос заглох в глотке и не дал ничего больше сказать. Я была счастлива, и счастье застило мне глаза.