Пляска в испанских сапожках

Когда я оставила поместье Вильерсов и взмыла вверх, было около полуночи. На мне был видавший многое дорожный плащ, платок, закрывающий часть лица, на подобии одеяния магометанских женщин, в заплечной сумке лежал запас воды и еды. Внизу воздух был теплым, но стоило подняться повыше, как по глазам резануло ветром, они заслезились. Мне надлежало пересечь практически весь остров, после чего нужно было решиться на путь либо через земли Франции верхом на метле, либо из Плимута на корабле плыть до берегов Испании, сойти на берег и через Овьедо достичь сердца королевства — Мадрида, как, собственно, я и прибыла когда-то только в противоположном направлении. Мои навыки полетов, конечно, значительно улучшились в сравнении с первой тренировкой, но опытной в этой сфере я не была. Каждая встречная птаха рисковала стать моей невольной убийцей, однако скорость, с которой я двигалась, была просто ошеломляющей, что было решающим в выборе средства для путешествия. Я неслась так, что внизу только и успевали мелькать деревушки и города. Йорк остался далеко позади, как впрочем, и мой энтузиазм. Лететь час, два, три — утомительно, неудобно и холодно, лететь еще дольше — безумие. Я мчалась по воздуху всю ночь напролет, встретила рассвет среди облаков и приземлилась где-то под Шеффилдом, буквально свалившись с метлы. Руки были скованы холодом, пальцы плохо гнулись, лицо пылало ввиду жестокого обветривания. Я вымоталась, что совершенно не входило в планы. Место мне показалось укромным, и я прилегла на еловых ветках в корнях старого дерева. Я была в чаще леса, дорога находилась в доброй миле отсюда, а потому вряд ли кто-то захотел бы мне помешать. Облака бежали по небосводу, кучерявые, пышные, ярко подсвеченные солнцем. Я смотрела и думала: жаль я не могу путешествовать на них, ведь они идут в том же направлении, куда и мне надо. Вот бы лечь на такую пуховую перину, закрыть глаза и сладко поспать! А проснулась бы уже в Испании… Небесная синь уходящим в бесконечность куполом усыпляла меня, но глубже дремоты я так и не провалилась. Солнце нагрело мне кости, обласкало раздраженное ветром лицо. Я пожевала сухари и изюм, попила воды из фляжки. Что меня встретит в Мадриде? Что мне скажет Эндора? Старая колдунья всегда была рассудительной, и мои доводы о мертвой природе Торквемады она должна была принять к сведению. Жива ли она вообще? Дошло ли письмо, в котором я рассказывала о несчастье поместья Вильерсов, до нее? Отправлен ли был мне ответ? Все случилось так быстро: поднятие Барнса, знакомство с леди Фортескью, с Тором, стремительное развитие отношений с Оливером… От лета оставалась еще целая треть, а я уже успела наделать дел. — Морем или берегом Франции? — спросила я себя. Второе было в каком-то смысле безопаснее, можно было отдыхать, когда мне заблагорассудиться, но на корабле, если бы я на него села, вообще можно было пассивно лежать и просто ждать прибытия. Так ничего и не решив, я продолжила валяться. Тело ныло, кости выламывала усталость, руки болели от напряжения, нутро сжималось от мысли о полете. Прибыв в Мадрид, я планировала отправиться в свою школу, где ученические комнаты соседствовали со спальнями. Ночевали там те, кому некуда было идти: сироты и нищенки, чьи родители не могли позволить себе отдельный кров для возлюбленных чад. Старшие девочки, как только становились чуть более зрелыми, покидали спальни и снимали комнаты в других местах, полностью обеспечивая себя сами за счет оказания примитивных магических услуг горожанам. Отличницам еще платили скромную стипендию из личных средств барона Руис-Эрнандеса, чья семья была тесно связана с мадридским ковеном. Когда случилась трагедия с Робертой Невезучей и Урсулой, а нас отправили по разным уголкам мира, в стены школы была возвращена хромоногая Табита и, видимо, все учителя, прежде жившие вне школы. Как гласило письмо Табиты, Эндора среди ночи пересчитывала своих «цыпляток» — малышек, которых нельзя было далеко отправить в отличие от нас, взрослых барышень. Я не знала, остались ли они в старом здании или уехали куда-то за город. Я не знала, сколько их выжило. Возможно, все они прятались теперь в таком месте, о котором я и не слыхивала: каком-нибудь монастыре или на одной из тех вилл, где барон встречался со своей любовницей Дейдрой. Как я знала, сестры Руис-Эрнандес относились к одним из самых приближенных лиц испанского короля, Филиппа V Бурбона, человека с непростой судьбой и нравом. Он родился во Франции и приходился внуком Людовику XIV, и по сей день известному как «король-солнце». По завещанию испанского короля Карла II, являвшегося двоюродным дедом Филиппа, он занял испанский трон в возрасте семнадцати лет. Естественно, долгое время юнец пребывал под влиянием дедушки Людовика, практически превратив Испанию в провинцию Франции, от прав на последнюю, впрочем, отказавшись. С каждым годом своего правления Филипп V становился все мрачнее и подозрительнее. Поговаривали, что его душу держали в плену черти, так тяжел и печален был его взгляд, несмотря на физическое здравие. Чем дольше продолжалась его меланхолия, тем ближе подбирались к нему сестры Руис-Эрнандес, практически не отходя от него ни на шаг. Среди нас, юных чародеек, далеких от двора, но падких на домыслы и сплетни, ходили разговоры, что это сестры изо дня в день мучили душу короля, насылая на него темные мысли, страхи и тоску, а никакие не черти. Иные считали, что сестры напротив оберегали Филиппа V и его семью от дурных глаз, что именно им доверяли приближенные короля, а меланхолия его вызвана неспособностью полностью противостоять всем проклятьям, посылаемым на голову испанского монарха. Апогеем несчастий Филиппа стал 1724 год, когда лично я была еще совсем крошкой. Говорили, что его преследовали демоны во сне и наяву, он бредил и сходил с ума. Понимая, что корона слишком тяжела для его больной головы, Филипп отрекся от трона в пользу юного сына Луиса, но тот совершенно неожиданно скончался от оспы. Филипп был вынужден вернуться к обязанностям короля. Эндора и другие сестры-ведьмы ситуацию с Марией и Джорджианой Руис-Эрнандес никогда не комментировали. Мы с девочками были склонны считать, что это было связано с покровительством их брата, поддерживающего наш ковен финансово. Кроме того, он состоял во внебрачной связи с Дейдрой, занимающей высокий пост в мадридском ковене и являющейся главой нашей школы волшебства. Об этом знали все, потому имя Руис-Эрнандес никогда не произносилось нами в коридорах школы громко или оскорбительно. Мы уважали Дейдру и не осуждали ее выбор, несмотря на строгость католических предписаний. Уезжая из Мадрида, я, как и другие девочки, составили четкое мнение: сестры Руис-Эрнандес способны на все, чтобы удержать власть над королем Филиппом, а Дейдра, Эндора и прочие представители ковена мешали им в этом. Более того, мы решили, что сестры Руис-Эрнандес, практиковавшие темнейшие из видов магии, готовы уничтожить всех конкурентов в виде волшебников Мадрида, а затем и всей Испании. Эта моя уверенность в их вине была столь сильна, что я нисколько не сомневалась в ней ни на йоту. Я обвиняла их в возрождении Торкевамады, разжигании ненависти к колдунам среди простого люда и настраивании лично короля Филиппа против нашего сообщества. Более того, я имела некоторые основания думать, что казни сами по себе являются их способом получить дополнительные силы для последующих злодейств. По меркам чародеев я тогда была слишком юна и несведуща в вопросах магии, чтобы размышлять о свойствах энергии жертвоприношений. Я пыталась делать выводы, слабо зная основы магии как таковой, не то что ее частностей. Это теперь я это понимаю, но тогда я была самонадеянна и глупа. Сестры барона, Мария и Джорджиана, в любом случае были в курсе, где скрывалась мадридская школа волшебства, что казалось мне несколько странным: они могли уничтожить будущее ковена одним ударом, направив туда гнев испанцев, так внезапно вспомнивших о чистоте веры и праведности душ. Но они этого не сделали на момент отправки письма Табитой. Те, кто, очевидно, был виновен во всей этой катастрофе, не спешили и смаковали процесс розжига костров, чего-то ожидая. Чего они ждали? Энергии этих самых костров? Эти противоречия в моей теории — доверие старших сестер ковена к Марии и Джорджиане, осведомленность последних о перемещениях самых слабых и уязвимых — казались мне странными, но не решающими. Я чувствовала, что Руис-Эрнандес виновны, я знала это, мне лишь не хватало деталей, чтобы собрать картину целиком. Итак, по прибытии в Мадрид, мне следовало в первую очередь найти своих. Во вторую — суметь доказать, что Томас де Торквемада мертв больше двух веков, и одно лишь его имя запугало моих мудрейших наставниц, тогда как злые сестры Руис-Эрнандес дергали за ниточки старую плоть, чтобы изобразить очередной виток инквизиции. В третью очередь… Солнечный луч, проскользнув через крону, ударил мне в глаза. Я зажмурилась и повернулась на бок, сладко потянувшись, словно киска. Вставать не хотелось. Откуда-то сверху на меня упала веточка, и мне снова пришлось отмахиваться от сил природы. Нехотя я села, обхватив коленки руками. Солнце слепило нещадно. Было уже за полдень. — А-а! — натянула я платок на голову и лицо. Через пересечение нитей я видела летнюю зелень и черноту собственных одежд. — Чертово солнце! Зачем Эндора стригла твои лучи, смеша двор Тюдоров? А действительно, зачем? Я понятия не имела, как лучи можно резать ножницами и складывать в корзину, как о том говорили Марена и леди Фортескью. Это было странно даже для ведьм. Возможно, юная Эндора что-то изображала, вводя английские ковены в заблуждение, а может, это и впрямь был просто жест единения с природой. У меня с солнцем были особые отношения ввиду легкого возникновения веснушек и ожогов, но я всегда любила его тепло. Я снова откинулась на спину, накрыв лицо платком. Теперь я видела сквозь ткань не зелень трав, а синеву неба. — Солнце-солнце… — сказала я себе, вспомнив прозвище французского короля Людовика, деда Филиппа Бурбона. — Солнце? Я подскочила, как ужаленная. — Солнце?.. — снова спросила я невесть кого. Естественно, мне никто и не ответил. — Это ты! Ты во всем виновато! Ты жарило Йоркшир до изнеможения, ты светишь так ярко в Испании летом… Наверно, вам сейчас показалось, что я сошла с ума (коего у меня и так не очень много было), но меня действительно осенило, как если бы я была сэром Исааком Ньютоном, узревшим падение яблока перпендикулярно земле и сделавшим далеко идущие выводы. И вот когда я встала на ноги и схватила метлу, случилось странное: у меня остановилось сердце. Нет, я не испытала клиническую смерть, то была лишь пауза в ровном ритме, но я ясно почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось. Я не поняла тогда, что это было, и сердце продолжило ход, как ни в чем не бывало. Не будь я ведьмой, я не придала бы этому значения. «…Оливер Фортескью скоро станет вашей заботой, мисс Саммерс». Эти слова Робина память вытолкнула из своих недр, как выталкивает почва осколки старых горшков на поверхность пашни спустя десятки лет. Я застыла на месте, крепко сжимая древко метлы. Мне стало нехорошо, но не телом — душой. Я многое испытала за то лето, и к каждому предчувствию и знаку прислушивалась куда внимательнее, чем прежде. Эта задержка в ритме сердца не была чьим-то предупреждением, злой магией влияния на тело, нет, то было мое собственное ведьмовское чутье. Иногда во снах мы видим людей, давно сошедших с нашего пути, чтобы пойти другой дорогой: друзей детства, учителей, соседей по прежним местам обитания, дальних родственников. Мы не вспоминаем о них в обычное время, но порой они появляются перед нами в царстве сна, а поутру мы пытаемся понять, к чему то было. А через время узнаем, что смерть пришла за бабушкой-соседкой на оставленных нами землях, или что подруга наших первых лет потеряла дитя, или первый учитель был осужден… То сны, лишь сны, но мы подглядываем порой за чужими судьбами, пусть и не всегда правильно истолковывая увиденное. У магов чуть больше полномочий: мы видим эти сны и наяву, но правильно понять их дано не всякому. Я тяжко вздохнула. Намотала платок, прикрыв лицо, натянула плащ. Мне предстоял дальний путь, тяжелый сам по себе и полный тяжелыми мыслями. Я думала о возлюбленном, о Генри, Луизе и Джоне, о Табите и Эндоре и чувствовала, как во мне закипала злоба, как бродила она внутри. Я запрыгнула на метлу и взмыла вверх, нисколько не страшась быть замеченной. Меня обманули, провели легко и просто, разыграли, словно то была не жизнь, а детская забава. Хуже того, я сама себе лгала, игнорируя очевидное. Поздним вечером я прибыла туда, куда привела меня судьба: обратно в Йоркшир. Я даже перестала чувствовать усталость, я вообще не чувствовала тело, настолько оно затекло от неудобной позы и холода. В замке не было видно никого из слуг, ни одной живой души, все двери были открыты. Яркие ленты и флажки, вывешенные к минувшему празднику, все еще висели, а вот гирлянды из живых цветов и листьев увяли и начали осыпаться. Главный зал с колоннами, где проходил бал, встретил меня тишиной. Прошло уже двое суток, но столы так и стояли п-образно, хоть и были уже давно пусты. — Ты сделала правильный выбор, что вернулась, девочка, — сказала мне Марена. Она, леди Фортескью и Освальд сидели на возвышении, словно и не покидали его все это время. Стол перед ними был пуст, если не считать кувшинов с вином и кубками. — Ты дочь этих земель, не испанских. — Это вы, это все дело ваших рук, — я не выпускала метлы из рук и неосознанно стала тыкать древком в сторону собеседников. — Но как вы сохраняли Торквемаду столько лет? — Он хорошо хранился во льду. — Но в Испании?.. Руис-Эрнандес еще не родились, когда он умер. Кто оберегал тело? У вас там много сторонников? Кто?! Их мать, старая баронесса? — Так много вопросов, девочка, да все ни о том. Лучше спроси, что мы будем делать дальше, — ответил мне Освальд. Леди Фортескью молчала и пила вино. — И что вы будете делать дальше? Подомнете под себя Испанию? — Именно. Их короли много о себе мнят, а их ковены много на себя берут… Прислать нам отродье Изабеллы и Фердинанда!.. — Но это было два века назад, — пролепетала я. Передо мной находились старики, так засидевшиеся у власти, что успели запутаться во временах. Он не видели, просто отказывать видеть: никому из живущих в 1731 году уже не было дела до брака Екатерины Арагонской и Генриха Тюдора. Моим современникам хотелось жить, творить, путешествовать, изучать, а не сражаться за обиды давно ушедших предков. Для этих старых колдунов, то было будто вчера, так сильна была их обида на испанских братьев и сестер по чародейскому мастерству. Они развязали войну против своих же из-за того, чего уже давно не было на свете. — Это было два века назад, но никто не забыт, — отрезала Марена. — Мы держали инквизицию под контролем, пока испанцы не вспомнили о чистоте веры. Их ковены должны были противостоять фанатикам, а не примыкать к ним… А их грязная шлюха Екатерина!.. Тогда как мы все, все чародеи мира, поклялись не оказывать помощь ублюдкам дома Трастамара, они отправили ее к нам и посмели охранять от наших чар. Они создали инквизицию в том сумасшедшем виде, каком она существует. Они допустили это. Они допустили неподвластное им ныне уничтожение себе подобных. А мы, англичане, должны были просто смотреть? О, нет, это не про нас. — Но ведь инквизиция есть и у вас, англичан! Есть она и у германцев, и у французов… — Ты говоришь так, будто английский язык не твой родной… Не сравнивай наши аппараты контроля… — Это другое, — тихо заметила я с сарказмом, но Марена не слышала меня. — …Мы полностью контролируем наших чародеев и наших инквизиторов. Только те, кто заслуживает наказания, отправляется под суд. Сильных боятся, слабых — убирают. Испанцы же все слабы. Они создали чудовище и до сих пор не могут отрубить своей гидре очередную голову… А Торквемада добьет их, живой или мертвый. Мы уничтожим всякое воспоминание о недочародеях в Испании. — Но в чем виноваты младшие сестры? Мстите тем, кто жил двести лет назад, а не моим ровесницам! Мне не ответили. Меня и не слушали. Марену захватил пыл гнева прошлого. Я подумала, что этим старикам не было дела до юной поросли испанских чародеев, им вообще ни до кого не было дела, кроме себя. Их месть хоронила под собой сонмы невинных жертв. Им нужна была священная война, к которой они пока лишь готовили почву. Когда пала бы верхушка испанских ковенов, они объявили бы ее и отправились на материк «спасать» магический мировой строй от «недочародеев» Испании. — Мы выкосим всех причастных магов к святой инквизиции ее же руками, — продолжала Марена. — мы зажжем столько костров, сколько будет сил. Они все попляшут в «испанских сапожках», каждая мразь… — Кто попляшет? Церковь? Причем здесь сами чародеи? — попыталась я вставить пару фраз. — …И когда там не останется ни единой сучки Фердинанда и Изабеллы, ни единого ублюдка, причастного к этому… — Но ведь они давно мертвы за исключением горсточки старожилов-колдунов! — …Мы восстановим правильный строй, правильный ход событий! — в фанатическом экстазе завыла Марена. — Сара, — перебил ее Освальд. — Ты толковая ведьмочка, хорошо обучена и не в меру любопытна. Мы ждали тебя. Мы хотели увидеть тебя в своих рядах. Ты присоединишься к нашему ковену, получишь нашу колдовскую печать, и мы поставим Мадрид на колени… Время пришло. Я сглотнула. Пот пробежал между лопаток, платье липло к телу. Они видели меня практически насквозь. Быть может, еще там, на шабаше, Марена прочла мои деяния, хотя я отказывалась в это верить до последнего, решив, что божественная мощь Тора стерла с моих рук следы некромантии. — Вы причастны к темному влиянию на короля? Это с вашей подачи ему видятся призраки, и черти стоят у изголовья его кровати? — Ваш Бурбон слаб. Однако его предшественники были еще слабее. Ты же знаешь, что Карл II, последний из испанской ветви Габсбургов, кому Филипп V наследовал, и вовсе имел прозвище Околдованный? Верно, всем на свете было известно, что его свели с ума демоны. С него снимали порчу чуть ли не ежедневно и регулярно подвергали экзорцизму люди ковена Эндоры и Дейдры. К слову сказать, все восемь его прадедов и прабабок произошли от Хуаны I Безумной, выродка Фердинанда II Арагонского и Изабеллы I Кастильской. Он умер в 1700 году, задолго до твоего рождения, но легенды о нем еще долго будут жить… — Я слышала об этом, — несколько смущенно ответила я. История мало меня интересовала в юные годы, а потому тот факт, что не только Филипп был подвержен влиянию сверхъестественного, но и его предшественник, был для меня несколько размытым пятном в познаниях. Гнев на род Трастамара, к которому относился Фердинанд II Арагонский и его потомки, был внушен мне Эндорой и прочими учителями, но нюансы этой старой ненависти мне были непонятны и неинтересны, уж больно потрепало их время к 1731 году. Теперь же я вышла к ее истокам и была ошарашена масштабами, а так же слепотой все это время. — Вы… Вы все эти годы насылали порчи на королей Испании? — Разумеется, детка. Габсбурги выродились в слабоумных уродцев не без нашей помощи. Мы прокляли их на много колен вперед. Думаю, учителя с вами этим не делились в должной мере, и это их ошибка. Чтобы развить в человеке ненависть, лучше вкладывать ее еще в детскую голову. Но в чем-то испанские колдуны были правы: лучше хранить свою слабость в тайне. Они никогда не справлялись с нашей магией и никогда не захотят признаться в этом. — Они ничего не слали вам в ответ? — Конечно, слали проклятья… Но испанцы слабы. Коррупция и собственные интересы их чародеев погубят их уже скоро. — А ваши ученики все поддерживают такую политику? — Неважно, что поддерживают те, у кого молоко на губах не обсохло… Важно, что поддерживают те, у кого есть реальная власть, пусть их и меньшинство. Нашей молодежи лишь бы сладко поспасть, да вкусно поесть, но когда они нагуливаются, они приходят к нам и принимают нашу волю… Крошка, неужели ты думаешь, что лишь англичане с испанцами подначивают друг друга? Да в этом мире каждый лишь за себя! Наши люди есть везде: в Париже, Вене, Милане, Стамбуле… Как и их шпионы, не сомневаюсь, есть у нас… Некоторых я знаю лично. В первую очередь мы живем в мире, лишь потом в отдельно взятом государстве с искусственно созданными людьми правилами и традициями… Суть у нас одна: подмять под себя прочих. — Вы убили Грейезеров и других? — собрала я всю волю в кулак, чтобы не дрожал голос. — Не убили, а использовали, — мягко поправил Освальд, точно от этого убийство перестало быть убийством. — Это древняя магия старше вавилонской башни. Души падших были отправлены с лучами солнца на огненную планету, а оттуда — в Мадрид. Грейзеры и другие — путники, которым были даны указания исполнить нашу волю. — То есть, души стали убийцами? — Нет, конечно, нет. Это тонкая материя, которую тебе еще только предстоит изучить… Не всякий поймет ее, но ты сможешь. В умелых руках убиенная душа может успеть отдать всю свою силу на благо колдовства перед тем, как отправиться туда, куда ей следует в зависимости от ее деяний… Если душе шепнуть заветные слова — она вернется на Землю, чтобы пройтись по местам не своих сожалений, а тех, что ты ей прикажешь. — Вы же мучаете души усопших… Это грех… — Кто сказал тебе это, девочка? Старые книги? Для усопших нет времени, это лишь доли мгновений. Умерщвленный здесь оказывается за сотни миль отсюда за считанные минуты, отдает боль своих потерь субстрату, на который покажет душе чародей, а потом она вольна лететь, куда ей вздумается. Хочет, может остаться. Хочет, уйдет в небытие. Мы не убивали всех подряд, мы выбирали обреченных… — Освальд усмехнулся и вытер губы от вина. — И как были обречены близняшки двух лет отроду из последних убитых? Дети Грейзеров? — Мы избавили их от земного пути и отправили на небо. Они счастливцы, Сара. Что их ждало здесь? Боль потерь, хвори, пьянство… А так они послужили во имя великой цели — чистоты умов. — Это они вам так сказали? Это вы за них так решили? — Нам знать лучше, Сара. Мы видим картину целиком, а не одни лишь детали, как это делает юность. — Вы рассказывали, что Эндора стригла солнечные лучи двести лет назад, и поинтересовались, знаю ли я о этой магии… Проверяли меня? — Да, детка, — ответила Марена. Она смотрела на меня безо всякого осуждения, несмотря на все мои дерзкие замечания. — Она ваша сообщница? — У Эндоры нет сообщников. Она всегда сама по себе. Когда мы посадили ее на корабль в Мадрид много лет назад, мы стерли ей память. Англичане не владели той магией в начале шестнадцатого века, а испанцы — владели. Они научились ей на берегах Нового света и привезли ко двору королевы Изабеллы. Из Мадрида они слали души прямиком с костров и застенок инквизиции к нам, англичанам. Мы не сразу это поняли, а Эндора не сразу созналась… Пытки вынули из тогда еще девчонки всю подноготную. Они пытались влиять на наш трон через свою сучку Екатерину Арагонскую, но проиграли… Кто-то слал Эндоре души по солнечным лучам, но мы так и не узнали тогда кто. Через много лет выяснилось, что это была личная ведьма короля Фердинанда, отца Екатерины Арагонской. Ее держали в монастыре, изображали из нее блаженную, носящую вериги, и убили, когда наша сестра Анна Болейн взошла на трон. Дескать, не справилась… Когда Эндора сошла на берег, той ведьмы, единственной, которую она знала, уже не было в живых. — Так она ничего не помнит? — Отчего же… Мы подчистили только некоторые моменты. Суть ритуала призыва душ и отправку их на планету огня с заданием, а не впустую, и, конечно, наши беседы в застенках Тауэра… Она уехала, уверенная в том, что мы ей не враги, что мы ее братья и сестры по призванию, в отличие от рода Трастамара. — Братья и сестры, которые слали проклятья веками… — На королей, но не на чародеев же. Они и остались «нашими» людьми и чем быстрее поймут это и покорятся, тем лучше. Мы убираем с дороги лишь тех, кого уже не перековать. Есть, конечно, жертвы типа твоих сокурсниц, но они косвенные. В них повинно ваше руководство за отказ подчиниться здравому смыслу. Мы оплакиваем их, как если бы они были нашими ученицами, и поверь, отомстим за них виновным. — Но почему сейчас? Почему вы мстите за разворачивание инквизиции в Европе сейчас, когда прошло уже столько лет? — быстро спросила я, устав слушать противоречия из старых ртов. Я чувствовала к триумвирату Северной Англии отвращение и неприязнь. Они представляли себя чистыми и справедливыми борцами за истинную свободу чародеев, тогда как являлись помешанными на прошлом безумцами. Правда, очень опасными безумцами. — Потому что пришло время, — ответила Марена. — Мы мстили всегда, но сейчас пришло время активных действий, а не пассивной травли марионеточной верхушки монархии. — Ответ без ответа, — заметила я. — Но он есть в ваших словах. Прежде вы вели беседы в Тауэре, в столице, а сейчас мы в Йоркшире, на холодном далеком побережье… Из года в год вы теряли власть и влияние, и хотя у вас их немерено в сравнении со мной, это крохи былого… Вы хотите вернуть их. Вы вспомнили о старых обидах, потому что стоите на краю могилы. Вы все! И… И даже в ней, не так ли? Марена сощурилась. Ее сморщенное лицо напоминало печеное яблоко. Освальд смотрел на меня с легкой улыбкой, не покидавшей его с самого моего прихода. Они ждали меня. Я нужна была им зачем-то. Я была жемчугом в английской нити чародеев, как говорил Робин. — Леди Фортескью молчит… Потрясающая работа. — Спасибо, — искренне поблагодарила Марена, будто похвала такой соплячки как я действительно что-то значила для нее. — Давно догадалась? Я удивлена. — Нет, недавно. Окончательно убедилась, когда увидела комнату в подвале. Там холодно и сухо. А еще коты как вечные спутники и защитники от мышей и крыс. И запах… — Запах? Разве я дурно пахну? — возмутилась леди Фортескью. — О, нет, госпожа! Вы пахнете жасмином и полынью, ваше дыхание свежо, а поступь легка… Несмотря на то, что вы мертвы. — Мертва? — удивилась госпожа председатель ковена Северной Англии. — Думаю, что уже несколько лет, — продолжила я беседу с поднятым телом. Мой Барнс был куда примитивнее, слабее и мало напоминал настоящего мистера Барнса, хоть я и не имела чести быть с ним знакомой. — Так что с запахом? — поинтересовалась Марена. — Моя леди ни в чем себя не выдает, она прекрасно сохранилась, мыслит и ведет беседы точно так, как и делала при жизни. — Должно быть, так оно и есть. Дело не в ней, а в вас, господа председатели. Ваш запах выдает возраст и болезни. Безусловно, леди Фортескью моложе вас обоих на сколько-то веков, но все же она стара. Эндора, к примеру, тоже пахнет иначе, будучи живой, ее шаг тяжел, и дыхание сбивается при быстром движении… Освальд расхохотался. Я его забавляла. Ему было любопытно наблюдать за мной, что доказывала наша беседа после бала: он проверял мое отношение к Марене и леди Фортескью, степень покорности и уважения. — А как ты нашла комнату? — спросил старик. — Случайно. Пошла за кошкой, — я не стала уточнять, что понимаю язык животных, рассудив, что откровения — привилегия, а не обязанность. — И сколько уже?.. — Не так и давно мы закрыли глаза своей леди. Всего несколько лет, как оспа забрала ее… Молниеносное течение, лишь несколько высыпаний на теле. — Так она не ввела себе оспенный гной? Хотя пропагандировала иное… Леди Фортескью хотела что-то сказать, но так и застыла с открытым ртом. Она обладала большой долей самостоятельности в ведении бесед и дел, но, как я поняла, Марена с Освальдом подавляли ее при необходимости. Мне уже не нужно было демонстрировать имитацию жизни, потому господа председатели расслабились. Я подумала, что смерть леди Фортескью случилась незадолго до кончины ее невестки, супруги Карла Фортескью. Слова Робина: «она не пылала нежностью к невестке, это верно, но сделать из жены своего драгоценного потомка нечисть — нет уж, увольте…» привели меня к той мысли. Знал ли вампир об истинном состоянии своей госпожи? Должно быть, как только старая леди скончалась, Марена, питавшая слабость к этому семейству ввиду отсутствия своего, приняла нелегкое прежде решение устранить бесплодную ввиду неудачных первых родов баронессу, чтобы освободить место для другой обладательницы матки. — Господа, зачем я вам? — задала я прямой вопрос. — Что вам толку от девчонки? — Ты ведьма наших земель. Талантливая темная ведьма. У тебя есть уникальный опыт некромантии. Поведай нам о нем, — попросил Освальд. — Какие жертвы ты принесла? Скот? Свою душу? Где ты взяла столько силы? — Я видела тьму на твоих шестипалых руках… Это наследство друидов? — добавила вопрос Марена. Они не знали про Тора. Они не чувствовали его божественную мощь, ибо существовали в канве религий Авраама, прежде всего помня о христианском кресте, исламском полумесяце и иудейской звезде, хотя и вряд ли отрицали существование других богов. Скандинавский пантеон был слишком сказочен и затерт временем, чтобы его можно было воспринять всерьез. Много позже я думала об этой странности: внимая чудесам библейских времен, смертные почему-то отрицают возможность существования иных, даже если они сами способны творить волшебство. — Мне вняло небо, — ответила я. — Я попросила помощи, и оно ответило на мольбу. — То есть, жертву ты не приносила и не пользовалась случаем смерти неподалеку? — Нет, господа председатели. — Но чей труп ты подняла? Я ясно видела тень усопшего, вставшего от твоих чар, — Марена щурилась, пытаясь разглядеть мое выражение как можно лучше. — Слугу господ, в чьем доме я служу гувернанткой. Он скончался незадолго до моего прибытия в поместье. — Он был так дорог твоим господам? — О, да. Он очень много сделал для поместья… А ткань времен тоже вы порвали? — выпалила я, пока меня не забросали новыми расспросами. — Вы призвали морскую банду? Мне не ответили. Либо не сочли нужным расписаться в своем незнании касательно этого вопроса, либо он их мало интересовал в принципе, как мало интересует глубоких стариков что-либо, кроме их насущных проблем. То не жестокость или равнодушие с их стороны, то особенность долгих лет жизни, зацикливающих человека на себе, своих болезнях и бедах. Отчасти поэтому старики с большой долей влияния опасны — они слепы к еще непрожитым жизням других. — Так что вы хотите от меня лично? Зачем я вам? — Мы хотим, чтобы ты была на нашей стороне, — ответили мне устами леди Фортескью. — Ты станешь сильной ведьмой, и мы хотим, чтобы ты была с нами, когда потребуется. — Для чего? — Осталось чуть-чуть. Для двух самых сильных из числа испанских чародеек нужны самые большие жертвы… Агнесс, Сильвия! — хлопнула в ладоши покойница Фортескью. Мои старые знакомые вошли в залу. Они держались несколько затравленно и неуверенно. Обе были все еще в нарядных платьях, но их блистательные образы заметно потускнели, волосы растрепались, лица были бледны. Должно быть, они не спали много часов кряду. Леди Фортескью кивнула в их сторону подбородком, чуть приподняв бровь. Ее поняли без слов. — Уже все, госпожа. Мы все сделали. Я не поняла, знали ли девушки о смерти леди Фортескью или нет, но в любом случае они были преданы делу ковена и посвящены хотя бы в часть его тайн. Леди Фортескью махнула им рукой, позволяя уйти. — Фрэнни, Маргарет! — позвала она следующую пару. Через мгновение явились Фрэнни Треверс, отсутствовавшая на балу, и Маргарет Клоуз. Обе были облачены в какие-то суконные грязные робы и платки, тщательно закрывающие волосы. Я не ожидала увидеть ни ту, ни другую: Фрэнни вроде как была обижена на ковен, а Маргарет никогда не демонстрировала тесной связи с председателями. — Все готово, госпожа, — так же покорно ответили девушки, как и предшествующие им. — Изволите подать? — Да, — ответил Освальд, приосаниваясь, хоть обращались и не к нему. Я подумала, что его задевает невнимание к собственной персоне, и чуть было не ухмыльнулась: даже мертвая Фортескью была предпочтительнее двух старых пней — Марены и Освальда. Должно быть, потому они и не отпустили ее в мир мертвых, боясь потерять власть. Харизматичная, относительно «нестарая» леди Фортескью была популярна и любима при жизни, смерть этого не изменила. Верно, никто толком и не знал, что она скончалась, ибо предположить дальнейшее существование подобного тела мог только кто-то с очень изощренным восприятием мира и магии. Однако ухмылка так и не скривила мне губы. Меня напряг вид Маргарет, всегда такой улыбчивой и говорливой. Она, как и Фрэнни, была бледна, тени лежали на ее челе, даже не взросля его - старя. Они обе выглядели изможденно, безынициативно и жалко. Тщетно я пыталась поймать взгляд хоть одной из них. — Почему они так плохо выглядят? — спросила я, когда девушки удалились. — Они были заняты, — ответил Освальд. — Чем? — О, милое дитя, ты так торопишься все узнать!.. Ритуал подсаживания души на луч солнца тяжел и трудоемок. Ее нужно подготовить к этому событию… — Вы заставляли своих учениц это делать! Ваша черная воля — их руками!.. — Они уже взрослые девочки. У каждой есть колдовская печать и желание продолжить обучение… Это потрясающий опыт, за который они нам будут очень благодарны. Нет способа лучше совладать со своей болью, чем работа. Поломанным ведьмам она нужна, как воздух… Их сила обнажается в горе, ее нужно направить, иначе она испепелит их… — Горе?.. Что вы сделали? Вы убили Джорджа Треверса, чтобы сломать Фрэнни?! — Эта вынужденная мера. Фрэнни была легкомысленной и опасной для самой себя, а теперь она служит благому делу. — А Маргарет? — выпалила я. — Что вы сделали с ней? — А зачем мы должны были что-то с ней делать? — холодно ответила Марена. — Маргарет! Маргарет, подойди… Маргарет вернулась к нам. Я оставила ее на балу такой желанной и прекрасной, что нынешнее состояние подруги повергло меня в тоску. Я хотела обнять ее, как-то приголубить, но что-то отталкивало меня в ней, что-то неуловимое. — Маргарет, поведай нам о своих печалях, — как бы между прочим попросил Освальд, не глядя на саму слушательницу английских курсов повышения квалификации чародеев. Та не поднимала глаз от пола и молчала, чуть покачиваясь взад-вперед. — Маргарет, почему ты здесь? — тихо спросила я. — Почему ты не в лавке, не с мужем? — Я нужна здесь, — ответила Маргарет. — А где твой малыш? — спросил Освальд. Я вздрогнула. Я понятия не имела, что Маргарет успела стать матерью. — Он спит, — ответила Маргарет, вдруг оживившись. Румянец залил ей щеки. — Он так надрывался! Так громко и долго, что я начала сходить с ума от недосыпа… — Где он спит? — Там, где я его оставила. Под яблонькой, в земле. Он потом стал хорошенький и больше не плакал… — Она коротко вскрикнула и засунула пальцы, вымазанные во что-то, в рот. Ее глаза округлились, стали выпученными и страшными. — О! Ооо!.. — Маргарет, мы уже говорили об этом, — мягко сказала леди Фортескью. Ее голос был теплым, грел самое нутро, словно именно он был вправе простить все на свете и отпустить все грехи. — Это было давно. Это произошло с той молоденькой женщиной, которой больше нет. Улыбнись, девочка. Покажи нам, какая ты красавица! И Маргарет действительно улыбнулась, вынув пальцы изо рта. Ее лицо смягчилось, стало почти нежным в своем выражении. Взгляд успокоился, приобрел осознанность. Она выпрямила спину, расправила плечи и стала той Маргарет, которую я встретила после долгой разлуки в лавке магических снадобий. Как я ни была неопытна, но я смогла ясно увидеть в тот момент, что не магия Марены или Освальда погасила приступ несчастной детоубийцы, а сама Маргарет сделала это, затолкав воспоминание глубоко внутрь себя. Несомненно, это ее ведьмовские сверхспособности помогли ей в том, но эта перемена выглядела столь страшно и стремительно, что я испугалась. — Сильная девочка, — похвалила ее леди Фортескью. Маргарет улыбнулась даже чуть кокетливо, не то, что спокойно. — Иди, помоги Фрэнни… — Она снова обратилась ко мне: — Впечатляет, правда? Вот как должна жить ведьма. Вот что она должна испытать. Только тогда силы смогут выйти из недр вселенной и пройти через нее, усилясь стократ. Она неплохо справляется, лишь только когда сильно устает, маска спадает. Когда-нибудь она прирастет намертво, как у нас всех… Сара? Тебе нехорошо? — Я не знала об этом. Хотя мы подруги… — Никто не знает. — Даже ее муж? — Муж? О, так он помогал закапывать. — Вот как. Агнесс, Сильвия? Что насчет них? — Там свои истории жизни… Не думаю, что они тебе очень будут интересны. Когда-нибудь пусть сами расскажут. А, вот и Фрэнни с Маргарет! Девушки вернулись в зал, катя большой стол на колесиках. Я не сразу поняла, что на нем лежит, и лишь когда они приблизились, смогла разглядеть, что это разделанное сырое мясо на блюдах: зачищенные ребра, плечевые кости с мякотью мышц, предплечья, голени, бедра… А еще там была голова. Голова Оливера Фортескью.