Пляска в испанских сапожках

- Мой мальчик. Мой славный мальчик, - сказала леди Фортескью, выходя из-за стола и приближаясь к расчлененному телу юноши. - Ты послужишь высшим целям… Последнее она добавила, посмотрев на меня. Покойница погладила каштановые кудри так нежно и трепетно, будто Оливер еще мог что-то чувствовать. Она пропустила шелковые пряди волос между пальцев и провела тылом кисти по виску мертвеца. - Не… - Что-что, Сара? - Не прикасайтесь. - Я не должна прикасаться? Это же моя кровь и плоть. У меня было много потомков, да все увядали от старости или болезни. Оливер был лучшим из всех. Он бы прожил достойную жизнь. - Зачем?.. - прошептала я, не в силах поднять голос выше. - Нет никого энергичнее, чем молодой мужчина. Чтобы тело Дебры Фортескью существовало, нужно много таких мужчин… Прежде мы выбирали безвестных, чаще сирот, коих великое множество в Англии. Но сейчас нет смысла размениваться на пустяки и прятаться. - Пропавшие юноши… - Да, иногда их пропажу замечали. Кстати, Маргарет была одной из первых, кто начал что-то подозревать. Мы помогли ей понять, что эти жертвы отнюдь не напрасны, что они направлены на высшее благо. - Неужели настоящая леди Фортескью допустила бы это? Мертвая старуха пожала плечами. Она взяла голову Оливера, поднесла к уровню своих глаз и поцеловала внука в белую как мел щеку. - А чем эта не настоящая? Она помнит многое из своего прошлого. Не все, наверно, но многое. Она делала ужасные вещи по меркам такой юной девы как ты. Это была ее идея - не уходить в мир иной полностью. Мы не смогли поместить ее душу в субстрат целиком, но тень ее так и осталась при ней… Тонкие материи… - Чьи слова она произносит? - обратилась я к Марене и Освальду. - Свои собственные. Наши. Она иногда говорит в третьем лице, потому что в ней сошелся весь триумвират: Марена, Освальд и Дебра, - ответила леди Фортескью. - Ты ошибаешься, если считаешь, что в Йоркшире наше влияние ограничено. Мы можем править миром и отсюда. Быть серыми тенями за спинами публичных лиц - вот она истинная власть. Наше дыхание ловят в Лондоне и воплощают нашу волю в жизнь. Ты, кажется, расстроена смертью нашего возлюбленного потомка? Я не ответила. В тот час у меня не было слез, почти не было слов и, кажется, вообще не было чувств. - Сара, разве вы не были тайно повенчаны? - Это он вам сказал? - Да, он сам нам сказал, когда пришел искать ответы. Дескать, он знает, что мы приносим кровавые жертвы во имя сил тьмы, и он положит конец этому. Он ударил меня шпагой, представляешь? Проткнул сердце возлюбленной бабушки! - Она вернула голову на блюдо, расстегнула пуговицы спереди на платье и продемонстрировала дыру в синеватой иссохшей груди. Там же я увидела следы оспин. - Он сказал, что любил меня, будет любить, но так, дескать, лучше… Он был славным, честным и добрым. Знаешь, таких людей мало на земле. Они будто отталкивают от себя грязь пороков и соблазнов. Глядя на них, особенно остро чувствуешь собственное несовершенство. - Тогда зачем?.. Вы могли выбрать любого другого юношу, но убили свою плоть и кровь. Ах, да, она не ваша… - Думаешь, нам не больно?! - вскричала леди Фортескью столь яростно, что стены замка отозвались гулом. Я ощутила мощь силы такого уровня, что, наверно, мне следовало бы испытать страх. Увы, на тот момент не это было моей доминантой в эмоциональном плане. Я чуть ли не брезгливо поморщилась. - Что это значит? Ты не веришь, что мы все любили Оливера? - Думаю, вы все были привязаны к нему, - честно ответила я, не отводя глаз от мертвого лика супруга. Его черты заострились, стали восковыми и будто ненастоящими, кукольными. - К Оливеру нельзя было относиться иначе… Но разве приносят в жертву тех, кого любят? - А разве Авраам не занес ножа над Исааком, своим возлюбленным сыном, дабы принести жертву Господу? - парировали уста леди Фортескью. Старуху начало слегка потряхивать, словно она действительно была живой и испытывала сильное душевное волнение, непроизвольно передающееся телу. - Нужно порой отдать самое дорогое, чтобы получить нечто наивысшего порядка… - Тогда оно не является самым дорогим, - перебила я леди Фортескью. - Великая идея стоит выше человеческой жизни, - произнес вдруг Освальд, не доверив мысль рту покойной леди. - Ради действительно стоящей идеи ты положишь к ее ногам все на свете. Это отличает нас от животных. Мы отдаем предпочтение не плоти, а великой цели. - Она великая лишь для вас, - заметила я, подходя поближе к останкам Оливера. - Зачем нужно было так издеваться над телом?.. Резать на части?.. На меня дохнуло запахом сырого мяса, несколько отличного от свинины или говядины, хотя и схожего. Он не был гнилостным или кислым, скорее нейтральным, даже слабо отдавал молоком. Моя изувеченная любовь покоилась на нескольких больших серебряных блюдах, и чем дольше я смотрела на это чудовищное зверство, тем мутнее были мои мысли. - Он страдал? - еле слышно прошептала я, касаясь наиболее целой части - головы. Ответ прошел ко мне по пальцам. Может быть, мне что-то и ответили Освальд, Марена и леди Фортескью, но я их не слышала. Передо мной - или внутри меня, или вне меня, а я была внутри чего-то - заскользили тени. Оливер стоял возле бабки и что-то говорил ей, она отвечала вполне охотно и будто даже доброжелательно. Он схватился за голову после какой-то ее особенной фразы, произнесенной с фанатичной полубезумной улыбкой, и сделал шаг назад, потом пошатнулся и схватился за край кресла. За его спиной стояла старая развалина Марена, невесть откуда взявшаяся. Слабая дрожащая рука ударила моего мальчика ножом в спину. Никакой магии, ничего сверхъестественного. Тут же возник Освальд с ножом в руках, но он не стал приближаться. За ним стояли Фрэнни, Маргарет, Сильвия и Агнесс, четыре юные вестницы гибели, четыре проклятые колдуньи, чьи души взял для пряжи сам дьявол. Оливер удивленно бросил взгляд назад, будто получил не ножевое ранение, а безобидный снежок. Марена, тень былых веков, маячила теперь чуть поодаль, не рискуя собой зря. Он что-то сказал ей, бросил через плечо, словно отмахнулся от назойливой мухи, и обнажил шпагу. Оливер проткнул старуху Фортескью, спеша стереть ее с лица земли перед собственной смертью. Он не мог знать наверняка, чем должна была закончиться та встреча, когда шел к бабке, но понял, что пропал, когда она стала откровенно отвечать на его вопросы. Она никак не сопротивлялась его выпаду, не пыталась спрятаться, даже взяла его слабеющую руку в свои и еще больше вогнала сталь в грудь, насадившись до самой рукоятки. Они стояли друг напротив друга - угасающая жизнь и неувядающая смерть. Стояли и смотрели своими одинаковыми зелеными глазами друг на друга. Наконец, Оливер упал на колени, зацепившись за подол платья бабки. Он повалился набок, его голова неловко подпрыгнула на пушистом ковре, волосы упали на лицо. Дебра Фортескью вынула из своей груди шпагу, скудно обагренную очень густой и вязкой кровью, и отбросила ее подальше. Костяной амулет, мной подаренный, болтался на старухе как маятник из стороны в сторону. Сильвия и Агнесс подхватили Оливера, еще живого, но уже в спутанном сознании, под руки, отволокли подальше от своих господ и… Образы растаяли. Дальше его разделывали как скот. На каком из ударов топора он умер, я не видела. Быть может на первом. Хотя нет, скорее, его подвесили с разрезанным горлом, обескровили, и лишь потом стали рубить на части... Я издала какой-то невнятный звук. То ли стон, то ли всхлип, то ли короткий вой. Зачем-то мне нужна была последовательность действий убийц. В этом не было никакой важности, но я хотела прожить каждый последний миг своего возлюбленного рядом, ощутить его боль, чтобы ему не было так одиноко и страшно. Это было глупо, абсолютно никому не нужно, уж тем более самому Оливеру, но близкие усопших при жутких обстоятельствах не склонны рассуждать критически. Я взяла в руки голову Оливера и прижала к груди, закрыла ее ото всех, точно надеялась спасти от дальнейших возможных манипуляций. - Что вы будете делать с… - я кивнула на останки. Я выпрямила спину, подняла подбородок повыше. Если бы уши Оливера могли слышать, то они бы уловили, как удивительно ровно и тихо билось мое сердце, как оно было спокойно. В тот момент, когда я прижала к себе его голову, я все для себя решила. Я все решила для всех в том замке. - Съедите? - Мне не ответили. Это были мелочи, грубые нюансы «тонких материй». - Ну, разумеется… У молодых мужчин ведь так много энергии… А в костях так много силы… - Я взяла в правую руку метлу, прежде прислоненную мною к столу, сжала древко. Никто не шелохнулся, не остановил меня. - Я пленница? - Нет, Сара, ты совершенно свободна, - ответила Марена. - Ты можешь лететь куда пожелаешь. Рассказывать об увиденном кому захочешь. Но ты сейчас уязвима как никогда прежде. Еще не чувствуешь и думаешь, что способна контролировать себя, но это не так. Когда поймешь, что тебе нужна помощь, ты вернешься. Мы будем ждать тебя. Прошу, только не играй в гордыню. Сила будет рвать тебя на части, не трать ее… - Так вам нужна была моя сила? Сила поломанной молодой ведьмы без опыта? Вы выбрали Оливера для очередной жертвы отчасти поэтому? Марена промолчала. У них теперь был запасной Фортескью в животе у Ванессы, а вот еще одной юной ведьмы с добротным нераскрытым потенциалом, видимо, не было под рукой до определенного момента. Момент случился. Звезды сошлись. - Сара, положи, пожалуйста, голову Оливера на место, - негромко попросила леди Фортескью. Она сказала это почти равнодушно, но я понимала, что за этим скрывалась некоторая показушность. Ко мне не хотели применять силу, а потому не демонстрировали важность черепа и всего его содержимого. - Нет. - Дитя, ты уже испачкалась. Оставь это… Отпусти его, отпусти нашего мальчика… Он уже далеко, это лишь плоть… - Вы и его душу отправили в путешествие до Мадрида? Ну, конечно… Столько чистоты и света не могло пропасть даром… - Он уже прошел свой путь и давно свободен, поверь, - сказал мне Освальд, подходя ко мне и пытаясь забрать голову мягкими, но уверенными движениями. Я отскочила от старика, заметив, как изменилось его выражение лица. Он не злился, не хмурился, но мое неповиновение в таком простом вопросе ему не нравилось. - Нет, господа. Я уйду только с ним. - Сара, Оливер мертв. Ему не холодно и не горячо от твоих прикосновений и поцелуев. - Но он все еще человек! В моей памяти и - навсегда! Он достоин того, чтобы быть по-человечески похороненным! - Так и будет, даже не сомневайся. Мы воздадим ему все полагающиеся почести, и положим спать вечным сном в лучшей усыпальнице, - заверил меня Освальд. - Когда обглодаете его кости… Сырые?.. - зачем-то спросила я. - Это ничего не меняет, больные ублюдки… Чудовища… - Сара, отдай голову, - резко ответила Марена. - Мне стали надоедать твои детские глупости. Если хочешь идти - иди, но без какой-либо части Оливера. Хочешь остаться - останься. Мы поможем унять боль и научим направлять ее во благо себе самой. - Чудовища… Хуже любого зверя… В вас нет ничего человеческого… - повторяла я, пятясь к выходу. Я не сомневалась, что дверь в залу запрется даже не по щелчку пальцев - по мановению мысли триумвирата, и что живой (или ментально целой) я не выйду в случае своего упрямства, но мне было важно не отдать им ценную ношу. Совершенно неожиданно дверь, напротив, распахнулась. В проеме появился Робин, держа в руке горящий факел. - Робин, забери у нее… - начала приказным тоном Марена и осеклась. Повисло молчание. Вампира здесь не ждали. Судя по всему, ему доверяли во многих делах, считая за покорную нечисть, но убийство его друга и господина не входило в список обыденных дел триумвирата. Мы встретились взглядом. В моих глазах, наверно, была мольба, в его не было ничего. За его спиной была ночь, черная и непроглядная. - Пожалуйста, - одними губами попросила я и неожиданно для себя перестала так сильно прижимать мертвую голову к груди. Робин подошел ко мне вплотную и протянул руку, чтобы взять голову Оливера за волосы, но вместо этого решительным движением задвинул меня себе за спину. Все произошло так быстро, что я не уловила даже момента, когда факел полетел в леди Фортескью. Ее одеяние вспыхнуло в один миг и тут же угасло под действием магии Марены или Освальда, но этого хватило, чтобы отвлечь их. - Чертов упырь, - ругнулся Освальд, и Робин вспыхнул алым пламенем. - Лети, - крикнул мне вампир, скорчившись от боли в языках магии. Я же застыла на месте. Прежде спокойно бившееся сердце, собравшееся окаменеть от боли, замолотило о грудную клетку. Гнев стал подниматься внутри меня. Гнев разливался по венам, выжигая мой свет жизни. Алое пламя вокруг Робина исчезло, зато заполыхало все вокруг, каждый праздничный флажок на стене, каждый гобелен и предмет мебели. - Да, детка… Чувствуй это… Пропускай через себя… - услышала я голос леди Фортескью, слившийся с голосами Освальда и Марены. Как трехголовое чудовище они сливали воедино свои мысли и облекали их в слова. Они были внутри созданного мной огня, но он не причинял им вреда. Наши силы были несопоставимы, пусть я и начала раскрывать свой потенциал под действием горя. - Нет, Сара, улетай отсюда! Они кормятся тобой, твоей болью! - крикнул Робин, выталкивая меня из залы. Одежда на нем вовсю обугливалась и отлетала лохмотьями. Я хотела сказать, что желаю спасти его, что не оставлю, но не сказала. Каждый атом моего тела рвался прочь от средоточия моей души, чтобы соединиться с вечной вселенной. Каждая частица рвалась подальше от моей скорби и, тем самым, наращивала ее мощь. Тьма ночная была густа, но в то время года ей не полагалось быть таковой на севере Йоркшира. Это я опустила ее на землю, призывая все живое и мертвое оплакать мою любовь или умереть. Мое солнце село, встать ему было не суждено. Я запрыгнула на метлу и ворвалась в воздушные массы так резво, что глаза непроизвольно зажмурились. Держалась одной рукой, второй бережно прижимала мертвую голову. Никто не помчался мне во след, никто не стал метать молнии. Меня отпустили, пусть и нехотя. Я была слишком опасна для самой себя и окружающих, чтобы вступать со мной в спор. Я зависла так высоко над замком, что он стал точкой внизу. Я слышала биение каждого сердца на много миль вокруг, каждый крик роженицы и первый плач младенца, каждый предсмертный стон, каждое биение сердца - Освальда и Марены, Вильерсов и Джона Смита, молодых ведьм и сельского старосты, сношающего в тот момент собственный кулак. Даже в груди старой Фортескью дрожал дряблый мешочек из мертвого мяса, даже у Робина пульсировала внутри нечистая суть вампира. Лишь сердце Оливера не билось. Оно лежало на серебряном блюде рядом с печенью и почками. Осознание этого вызывало во мне новую волну боли, следующую за предыдущей. Я сцепила зубы, чтобы не закричать, и стала прислушиваться: где-то относительно недалеко было что-то, что зацепило мое внимание. Что-то отдаленно похожее на тихую барабанную дробь, что-то знакомое и родное, щемящее душу. Я пригнулась поближе к древку и полетела во мгле на этот странный зов. Миля за милей оставались позади, и вот я была там, где находился источник моей тоски. Я зависла у распахнутого окна на втором этаже особняка. Мои глаза хорошо различали во тьме в ту ночь, но мне и не нужно было видеть, достаточно было ощущать. Я бесшумно проникла через окно и стала меж двух занавесок. Легких ветер колыхал их, обрамляя мой силуэт. Я бросила взгляд на кровать с роскошным балдахином и мирно спящую на ней молодую женщину, скорее даже девчонку, так юна она была. Ее черные волосы разметались по подушке, красивые черты были расслаблены, дыхание было ровным и чистым. - Ванесса, - позвала я ее, но она лишь сладко причмокнула, положив левую руку себе на живот. Там, в ее чреве, зрела плоть и надежда рода Фортескью, кровь Оливера, что звала меня из глубин ночной мглы. Барона рядом не было, должно быть, он ушел спать в другую комнату, чтобы не тревожить супругу храпом. Я положила голову Оливера на туалетный столик, рядом приставила метлу. В зеркале отразилось мое лицо, одутловатое, бледное, с темными кругами вокруг припухших глаз. Бесцветные брови были почти не видны, а нос страшно заострился. Я была удивительно некрасива, несуразна и глубоко несчастна, что бросалось в глаза с одного взгляда. Я подумала, что эта молоденькая женщина на кровати, эта прелестная глупышка, боящаяся всего на свете, украла мою жизнь. Это я должна была стать новой баронессой, я должна была родить юному господину наследника, это наш с Оливером ребенок мог бы стать будущим ковена Северной Англии и положить конец многому плохому, что есть в мире. Это я должна была смеяться в объятьях мужа. Это должны были быть мы, а не они… Этот контраст двух жизней - ее и моей, уже переломанной - привел меня в бешенство. Я склонилась над Ванессой, всем сердцем ненавидя ее за то, в чем она нисколько не была повинна. Но ведь если бы она не забеременела, Оливера бы не тронули… Много лет спустя эту ночь я все еще вспоминаю с ужасом. А еще ясно понимаю, что не будь в чреве Ванессы ребенка, это ничего бы не поменяло: сумасшедшие старые колдуны все равно бы принесли свои жертвы. Быть может, Оливера убили бы позже, а даже если и сохранили бы ему жизнь, то плакали бы иные матери, сестры или жены. Но в ту ночь я не думала о других. Я думала лишь о себе. Мое измученное сознание тогда попало в ловушку кривых зеркал, где бедная Ванесса, вышедшая замуж за барона, годящегося ей в отцы, оказалась предметом моей черной зависти и ненависти. Конечно, в первую очередь я винила во всем триумвират, но мне их было не побороть, тогда как Ванесса была хрупкой маленькой птичкой, которую ничего не стоило покарать. На ней не было ни одного защитного заклятья, ни одного оберега. Видимо, ковен счел ее слишком незначительной фигурой, чтобы охранять. В этом было некоторое противоречие, ведь плод ее чрева был ценен для рода Фортескью, но с логикой у старых безумных властителей были трудности, что делало их еще более опасными и непредсказуемыми. Тот факт, что беременность могла оборваться на любом из сроков, они вообще не стали брать в расчет. Мне же было не до рассуждений. Я смотрела на будущую мать маленького Фортескью и слышала зов ее чрева. Я сама не поняла, как это произошло, но мои шестипалые руки опустились на ее тонкую шейку и сжали так крепко, как только могли.