Пляска в испанских сапожках

— Что ты знаешь о трех пряхах? — спросила я Тора. — Что их три, и они прядут. — Спасибо, помогло. — Урд, прошлое, начинает любую жизнь. Она стара до безобразия, ее пальцы скованы артритом, но нить прочно держится в них. Верданди — настоящее. Выглядит неплохо, но дни ее девичества давно минули. Она наполняет жизнь смыслом, любит поржать над хорошей шуткой и выпить. — Так ты знаком с ними? — Разумеется. Пряхи знают прошлое, ведают настоящее и предсказывают будущее. Правда, последнее всегда туманно… — А что насчет Скульд? Будущего? — Скульд умерла. — О… И никто не пришел на замену ей? — Найти замену одной из трех прях? Думаешь, это так просто, и любая бабенка подойдет? Мы сидели в моей спаленке в поместье Вильерсов. Тор развалился на кровати, а я забралась на стол, болтая ногами. Тучи за окном никуда не ушли, примкнув темной тяжелой массой к линии моря. Было очень свежо и сыро. Я куталась в шаль и пила горячую воду с медом, грея о чашку руки. — Нет, не думаю. Они люди? — Ведьмы. Хорошие ведьмы, одни из сильнейших. Но ваши распри им неинтересны, они много выше этого. Скульд только выглядела вечно юной, на самом деле они все были примерно ровесницы. Однажды она ушла куда-то. Просто взяла, оставила свою прялку и растворилась. Пришлось Урд и Верданди двоим справляться. Долго мы с Локи искали ее по белу свету, пока не нашли в объятьях одного красавчика. Беда была в том, что красавчик был мертв. Скульд перебирала его волосы и по привычке решила отстричь лишнее. В общем, она остригла его нить жизни. — Кошмар какой. — Вот и она так сказала: не могу, мол, ни одного сберечь, все умирают на рассвете. — То есть как это? Он не первый был? — Агась. Она чутка поехала головой, как это часто бывает у вас ведьм. Найдет кого-нибудь, влюбится, возляжет с ним, а утром — одна одинешенька. Причинно-следственные связи умудрялись пройти мимо нее. Мы вернули ее на место, вручили прялку. Все было ничего много лет, пока она снова не сбежала. Это случилось всего пару веков назад. Снова я нашел ее в объятьях красавчика, но на этот раз живого и невредимого. Скульд отказалась возвращаться. Сказала, что устала и хочет пожить для себя. Тогда я оторвал красавчику голову и попытался вразумить Скульд. Она наорала на меня и убежала. Почти двадцать лет я не слышал о ней ничего, пока не узнал, что ее убили при дворе местного короля. Отрезали косы, в которых была ее сила, и повесили. — Значит, все-таки Консуэло… Не какая-то другая девушка… — Консуэло? Да, именно так она звалась последние годы перед смертью. — А зачем ты оторвал голову ее любовнику? — Зачем я пытался вернуть на место ту, что отрезает нить судьбы каждому из нас? А если бы, скажем, Урд занемогла, и Верданди нужно было справляться одной, знаешь, что произошло бы? Хаос. Каждый раз, когда случается такое, наступает конец света. — Но причем тут любовник? Она все равно же не пошла за тобой. — Я был моложе и глупее. — Всего на два века, чем сейчас. — Верно. Теперь я давно размяк и закапываю трупы слуг, помогая всяким сосункам. Во мне говорила злость на Скульд. Когда-то она меня отвергла. Сказала, что я мешаю ей прясть, — признался Тор, садясь на кровати и укрывая голову одеялом. — Это было о-очень давно. До Моисея… — Так значит, прях судьбы всего две. — Да. — И тканью времен они тоже занимаются? — Они занимаются всеми тканями во всех мирах, если ткач использовал их нити. Вечная гарантия, так сказать. Норны выше жизни, смерти и любви. То, что случилось со Скульд, было катастрофой, которая повлекла за собой много бед. Все ткани судьбы во всех мирах истончаются, некому их заменить. Кое-чему я научился сам и теперь слоняюсь по свету, то там поштопаю, то здесь. Викинги на драккарах в Йоркшире в 1731 году не первые и не последние, кто заблудился, но та дыра и впрямь была уж больно большой. Обычно выпадает лишь один человек, ну два, не больше. — И получается путешественник во времени, — тихо заметила я, открыв для себя очередную истину. — Ты сказал, что когда Урд занемогает, Вернанди не справляется, и наступает конец света. Ты потерял кого-то из-за этого? Тор промолчал. Он снова улегся на кровать, скинув здоровенные сапоги, и накрылся с головой одеялом. И тут мне пришла странная мысль, что, возможно, он потерял слишком многих, если не всех. Самые важные нити судеб — нити богов и высших существ должны были сильно пострадать из-за всей этой сумятицы. Людей сменилось много поколений, но у богов жизнь текла медленнее, их было кратно меньше в принципе. Быть может потому Иудаизм, Христианство и Ислам пришли к господству на земле: у единобожия не осталось толком конкурентов. Нити судеб рвались, пока не остались лишь избранные экземпляры. Тогда я впервые посмотрела на Тора теми глазами, которыми смотрю по сей день. Это для меня юной он был старым божеством, а для бескрайней вечной вселенной являлся песчинкой чуть больше меня самой. В ее системе координат он был все еще ничтожно молод и слаб. Его нить судьбы так же висела на волоске, как и у пресыщенных королей земли, как и у босоногих крестьян с гнилым луком в животах. Может, она была чуть прочнее, но только чуть. Для Тора время текло куда медленнее простых смертных, что объясняло его некоторый инфантилизм и относительную незрелость. Осознание всего этого заставило меня тяжко вздохнуть: если так рассуждать, то никто в мире вообще не был истинно мудрым и взрослым, все на свете были лишь детьми с дряхлеющей плотью, от которых нечего ждать всепрощения и безусловной любви к подобным себе. Я плотнее закуталась в шаль. Вспомнилось, какими горячими были руки и губы Оливера. Он всегда грел меня, даже если его не было рядом — раньше достаточно было подумать о нем, и внутри разливалось тепло. Я снова вздохнула. Сердце кололо иглами, дыхание было тяжелым. Казалось, я заболеваю, и я меня вот-вот свалит с ног пневмония с ржавой мокротой и семью потами. Я прислонилась головой к стене и задремала, будто курица на насесте. Прошло сколько-то минут, может, даже час. Это не был полноценный сон, так, что-то поверхностное, лишенное большой пользы. Когда я открыла глаза, мне было еще хуже, чем до. Вода с медом, отставленная в сторону, совершено остыла. Я сделала глоток и почувствовала, как противно запершило в горле. Тор мерно дышал, лежа на кровати и закрыв лицо одеялом. Он был как огромная гора, как вулкан, что вот-вот взорвется. За окном по-прежнему была тьма. — Когда мы отправимся? — спросила я, наконец, с трудом выкарабкиваясь из водоворота мыслей, ощущений и вязкой полудремы. — Ближе к рассвету, — раздалось из-под одеяла. — Мне кажется, он должен был уже наступить. Это моих рук дело? — Нет. Сколль догоняет Соль. Волк догоняет Солнце. — И мы ничего не будем с этим делать? — Сегодня Сколлю не удастся получить желаемое. — Почему нет? — Время этого мира еще не пришло. Если верить пророчеству, то почти три века отделяют его от падения. Если бы не грязная магия твоих знакомых, у него было бы еще больше лет, но, увы. — То есть, миру сейчас ничего не грозит? — Э, да ты думаешь, что три века это не «сейчас»? — выглянул Тор из-под одеяла. Его глаза влажно блеснули в полумраке. Я зажгла еще одну свечу, чтобы лучше видеть. Мгла, казалось, только сгущалась, хотя апогей ночи давно минул. — Ну, это будет нескоро по человеческим меркам. Меня, скорее всего, к тому времени уже не будет. — Почти все знакомые мне старики по молодости считали, что долго не проживут, что жизнь их будет яркой короткой вспышкой… — Тор, я смертна. — Ты ведьма. — В триста с лишним лет маги подобны мумиям, а их мозг обычно уже напоминает сваренную телятину. Я так не хочу. — Но это не значит, что ты не доживет до двадцать первого века. Знай во всем меру — и будет тебе счастье. Думаю, нам и врямь пора. — Но рассвета не видать… — Боюсь, Саммерс, Сколль мог сожрать пророка, что брехал мне про еще три века. Я спрыгнула со стола, одернув юбки. Тора я нисколько не стеснялась. Он был вездесущим, растворенным в бытии сверхъестественным созданием, хоть я и имела честь иметь знакомство с его телесной оболочкой. Манерность и этикет начала восемнадцатого века были ему инородны. Приготовленная метла сама скользнула мне в руки. — Я готова. — Готова для чего, Саммерс? — Для всего на свете. Для смерти. Для мести. — Ты не хочешь для своих обидчиков честного суда на ковене? — Думаю, что есть вещи, которые нужно решать ударами свыше — карой богов и небес. Часть ковена Северной Англии, самая старая и значимая, скорее всего сама повязла в страшных грехах. О преступлениях начальства многие наверняка были в курсе, но ничего не делали, имея свою выгоду… Хотя бы это было всего лишь собственное место на холме… Если мы уничтожим верхушку, все посыплется. — О, крошка, ты можешь сильно ошибаться. Снятие верхушки у айсберга не предотвращает столкновения с ним в последующем. — Нужно с чего-то начать. Оторвать гниющую голову у рыбы. Потом посмотрим. Тор натянул сапоги, аккуратно расправил на кровати одеяло. Комнатка мне в тот момент показалась совсем маленькой: так много пространства в ней занимал бог, что стены и потолок словно сдвинулись к центру. От этой диспропорции у меня закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Я прислонилась к столу и тяжело оперлась о него ладонью. — Все нормально, Саммерс? — Когда… — у меня было сухо в горле, и слова с трудом выходили наружу. — Когда я поняла, что в первую очередь виноват в бедах испанских чародеев ковен леди Фортескью, и что она мертва, я направлялась в Мадрид. Мне вдруг резко подурнело. Сердце сбилось с ритма. Оно почувствовало… Я тогда почувствовала… — Что твоего возлюбленного больше нет, — помог закончить Тор, застегивая пряжку на плаще. — Да. — В этом нет ничего удивительного для любящей души. Для ведьмы уж тем более. — Я знаю. Я должна была догадаться обо всем раньше! — я вскрикнула, тут же прикрыв рот рукой. Мне не хотелось новых косвенных жертв своей печали. — Этого всего вообще не должно было случиться. — Но я могла предотвратить его смерть. — Никто не мог кроме убийц. Никто, Саммерс. Даже Урд и Верданди. Да, все в мире переплетено, все связано и все имеет высший смысл. Но все в мире хаос, набор случайностей и совпадений. Неверно истолкованное слово ведет к обиде и последствиям, например, в отношениях. Не вовремя сорванный и съеденный плод ведет к слабости кишок и пропуске роковой встречи. Не убранное с дороги поваленное дерево ведет к смерти гонца и началу войны. Нити судьбы прядутся из этих нюансов, но вина в каждом отдельном событии лежит на том, кто совершает непосредственный поступок. Наша воля — в наших руках, не чужих. Это сложно принять, когда проще все повесить на другого, сказать, что меня принудили убить, иначе бы убили бы меня… Так умри, но не бери вину. Сядь в тюрьму, но не бери вину. Пожертвуй близкими, но не бери вину. Выбор каждого крайне сложен, но он принимает его сам. — Пожертвуй близкими, но не бери вину… Это легко лишь на словах. — Да. Именно так. Когда ты рассказывала мне про инквизицию в Мадриде, твои речи были пламенны и полны ненависти к кому-то. Ты тогда точно не знала к кому, но ненавидела его всей душой. У тебя было лишь имя Торквемады, давно покойного. Но кто жжет костры, кто мучает беззащитную плоть молочных девчонок, твоих ровесниц? Кто рвет им волосы, тащит ногти, дробит кости? — Э… Простые смертные. — А кто пихает ноги немощных старух с беззубыми ртами в тиски? — Они же. Простые смертные. Жители Мадрида. — То есть массам нассали в уши, и эти массы сами стали оружием в чьих-то руках? — Да. Я так понимаю, что нищете было выгодно услышать, что их беды из-за ведьм. Они и пошли на них войной. — Разумеется, Саммерс. Но каждый, кто помог хватать твоих сокурсниц, сам делал выбор. Он догадывался, что невредимыми та и следующая за ней из застенок не выйдут. А палач? Разве у него не было выбора? — Ну… Я понимаю, к чему ты все это. Верхушка айсберга лишь часть проблемы, его тулово под водой и велико. Смерть членов ковена не решит всего… — Да не про то, — одернул меня Тор. — Во всей этой вашей инквизицонно-магической дристне наделано уже столько неверных выборов, определивших посмертное путешествие душ, что искать виноватого в несвоевременной ликвидации зачинщика и провокатора — абсурд. Война мозгов началась и не потухнет скоро. Каждая рука, которая занесла клинок — виновна. Каждый, кто помогал хватать жертву, отдавая отчет в том, что с ней будет, — виновен. Каждый, кто отдал приказ. Каждый, кто затеял и подтолкнул к этому. Но винить в том, что не смог предотвратить, да еще не имея на то сил и возможностей, все равно, что винить вселенную и богов. Это абсурд. — А Скульд ты тогда за что винишь?.. Она же бросила прялку, всего лишь прялку… — Передергиваешь, Саммерс. Да и теперь предъявлять ей что-то уже бессмысленно. Ты плачешь? — Да, — честно ответила я, смахивая слезы. — Не могу остановиться. Его нет. — Эта мысль красной нитью шла по моему сознанию, о чем бы я ни говорила и ни думала. Мне было больно за испанских подруг, больно за мою Урсулу и прочих, павших в неравной бессмысленной бойне, но потеря именно Оливера стала причиной раскола моей личности и выхода бескрайней скорби наружу. — Тор, мы никогда больше с ним… Никогда… Тор мог бы меня обнять, погладить по волосам, сказать что-то в утешение, но не сделал этого. Он подошел к окну и распахнул створки. Сырость и холод ворвались внутрь. Шум моря добежал до моих ушей. Я не разбирала слов, что шептали волны, но их звучание было печальным и рвущим душу на части. Древние воды древнего моря оплакивали своих детей, невольно убитых мной. — Твоя девчонка станет могущественной ведьмой. Море выбрало ее в свои собеседники, — загадочно сказал Тор, выглядывая наружу. — Луиза Вильерс особенная. Ей слышится то, что слышат мои уши, но не могут твои. Она пережила страшную потерю и ступила на путь, который будет вести ее много лет. На твоем месте я желал бы ей смерти. — Почему? — Я так удивилась, что стукнулась о край стола рукой с метлой, и древко отрекошетило мне в лоб. — Почему на моем месте нужно желать ей смерти? — Не бери в голову. Так, ляпнул… Тор сел в проем окна, свесив ноги наружу. Далеко впереди поднимались волны, взбитую пену было видно даже во тьме. — Ничего себе ляпнул! Почему я могу желать девочке смерти, Тор?! — Ну, вы, женщины, не любите конкуренток. А уж более везучих — тем паче, — пожал плечами бог. — Как известно, все женщины завистливы и не переносят победы других. Ведьмы только подтверждают правило. — Бред какой-то. — Угу. — Тор повернулся ко мне, и я поймала его рассеянный взгляд. — Мисс Вильерс достаточно усидчива, чтобы прясть век за веком? — А… О… — не нашла я лучшего варианта для ответа. — Ты думаешь?.. — Не бери в голову, — снова сказал Тор. — Просто я отчаялся найти действительно сильную хорошую ведьму. Может, впрямь стоит искать ее недалеко от колыбели? Он спрыгнул вниз, легко и просто приземлившись на траву, точно мы были не на втором этаже особняка с высоким фундаментом, а на какой-нибудь низенькой веранде. — А через дверь нельзя было? — прошипела я, пытаясь одновременно балансировать на метле и закрывать окна. Наконец, у меня получилось, и я осторожно опустилась рядом с Тором. — Зачем эти выкру… Не успела я закончить свои «-тасы», как меня небрежно схватили в охапку, и я буквально задохнулась от ужаса: молот Тора возник в его огромной вскинутой руке, заискрился и рванул со скоростью света, таща на себе нас через ткань пространства. Мы мчались через стволы деревьев, крестьянские дома и амбары, кишки коров, полные дерьма, и головы блохастых собак. Мы рвали собой бытие, а оно закрывало раны за нами, тут же забывая о произошедшем. Я уверена, что никто не пострадал в результате нашего пути, но для меня путешествие стало незабываемым. Все длилось чуть больше секунды, однако мне показалось, что прошел целый день. — Саммерс, ты как? Мы стояли возле рва, окружающего замок Фортескью. — Я? О… Нор… Нормально… — У меня перед глазами все еще стояло брюхо коровы, сожравшей вместе с травой пару лягушек. Я стала обнюхивать себя и осматривать, но следов фекалий, к счастью, не обнаружила. — О-ох… Тор выглядел невозмутимо. Я отерла с лица несуществующую грязь. Странно, но наше короткое путешествие повлияло на меня благотворно: я будто выспалась и одолела начавшуюся было хворь. — Ну, ты готова отправить заплесневелую шваль туда, где ей положено быть? — Вне всяких сомнений. Тор широко и страшно улыбнулся, обнажив большие белые зубы. За его спиной вставало запоздалое зарево рассвета. Сколль снова проиграл.