Пляска в испанских сапожках

Я поцеловала Бланку в макушку. Баронесса в лице не изменилась, однако проявление нежности к девочке со стороны моей персоны ей не понравилось: она сделала шаг навстречу, но я отрицательно покачала головой. Бланка данного жеста не поняла, а ее мать — отлично. Сеньора Руис-Эрнандес замерла на месте, глядя мне прямо в глаза. Ее звали Оливия. Я помнила ее еще с детства, когда на каждом из праздников она сопровождала супруга, занимая почетное место по правую руку от нашего благодетеля. Ей, должно быть, стукнуло чуть больше тридцати пяти, но прожитые годы мало сказались на этом красивом точеном профиле с высокими скулами и чуть вздернутым носом. Единственное, что ее портило, так это вечное отсутствие улыбки. Я мало думала об этой женщине, она никогда не волновала меня, за исключением тех моментов, когда мы с девчонками обсуждали личную жизнь барона. Происходило это нечасто, ибо мы уважали и барона, и его избранницу Дейдру, но пройти мимо унижения богатой и красивой баронессы было выше моральных принципов таких зубоскалок, коими являются нищие школярки в возрасте невест. Честно говоря, я никогда не испытывала особой жалости к Оливии Руис-Эрнандес, отчасти завидуя ей, отчасти радуясь за сестру Дейдру, отчасти потому что весь их любовных треугольник мало меня трогал, я была далека от его углов, а потому по большей части равнодушна. И вот, сидя на качелях рядом с Бланкой и глядя в глаза ее матери, я обнаружила себя внутри него, этого проклятого любовного треугольника. Я оказалась в нем против воли, своего желания и даже ведения. Я, чародейская Испания, а в конечном итоге и весь мир. Обиженная на супруга и сестру Дейдру Оливия Руис-Эрнандес положила столько сил и ресурсов на свою месть, что отправила на погибель сотни невинных душ, а кроме того способствовала замедлению хода солнца — пусть это не ощутил на тот момент ни один из смертных — и верной кончине всех существующих миров в последующем. Новый всполох инквизиции, направленный изначально на дорогих Дейдре учениц и ее сестер-ведьм, разгорелся столь ярко, что искры полетели на много миль дальше костров. — Сеньора, вы довольны сложившейся ситуацией? — спросила я баронессу. Качели снова взмыли вверх, и мы с Бланкой на мгновение исчезли из поля зрения Оливии Руис-Эрнандес. — Страшной смертью кузена? — Вы лжете. — Нет. Вовсе нет. Я бы очень хотела, чтобы то была ложь. Наверно, я больше всех хотела бы этого… И больше всего… Неужели вы не знали о его смерти? — Прекратите раскачиваться! Отпустите Бланку! Я крепче прижала девочку к себе. Та не вырывалась, но я чувствовала, что она напряжена. Тогда я куснула ее за розовое ушко, чуть-чуть, едва-едва. Бланка взвизгнула от неожиданности, но потом рассмеялась. Ее веселый смех разнесся по саду, а я к чему-то вспомнила страшный крик Луизы Вильерс, впервые увидевшей свою мать мертвой. Оливия бросилась было к нам, но я снова покачала головой. Оливия застыла, покорная верному чутью: не стоит спорить с ведьмами, если за тобой нет никого более могущественного. — А вы знали, что ваша бабка — или прабабка — давно мертва? Она скончалась от оспы несколько лет назад, а ее друзья, Освальд и Марена, сделали из нее пугало, вроде того, что лежит у вас в подвале. Вы, верно, уже давно не покидали Испанию, не были в родных краях… Вы знали об этом? Вы как-то общались лично с ней? Переписывались? Оливия молчала, сверля меня взглядом. Я снова прикусила ушко Бланки, чуть щекоча ее своим дыханием. Девочка снова залилась смехом. Казалось, колокольчик из серебра звал нас всех для чего-то, а не ребенок радовался, наконец, жизни, вместо того чтобы постоянно погружаться в транс и пребывать вне времени, пространства и собственного «я». — Сеньора, прошу, ответьте мне. Удостойте, так сказать, чести. — Оливия молчала, и, кажется, я слышала, как ток крови ударялся о стенки камер ее сердца, что многие сочли бы сделанным из камня, как кровь ее бежала по сосудам, ветвящимся и уходящим во множество тончайших веток. Я не могла не слышать этого: слух обострился до предела, но благо, сознание мое усердно фильтровало то, что слышать нужно, а что внимания не стоит. Впрочем, сознание мое, растревоженное всеми предшествующими событиями, существовало будто бы не совсем во мне и действовало по какой-то своей витиеватой логике. — Ох, сеньора… Зря вы так. Знаете, вы мне были симпатичны прежде. Не так чтобы очень, но все же. Когда-то мы с девочками считали, что вы красивее сестры Дейдры. В вас чувствовалась сила крови, а в ней — нет. Я тогда не понимала этого, но познакомившись с леди Фортескью и Оливером, смогла оценить мощь рода, наследие сотен пар, что через грех плотской любви вывели столь великолепных потомков… В вас это тоже есть. Вы тоже по-своему весьма интересный экземпляр. — Экземпляр? — переспросила Бланка. Качели нырнули вниз, затем вверх. Вместо ответа я подмигнула девочке. — Оливия! — позвала я баронессу. — Оливия, ну скажите нам хоть что-нибудь! Как вы пришли к идее столь изощренной мести? Вам не было страшно использовать собственную дочь для транса? А прикасаться к солнечным лучам? Как вы вообще к ним прикасались? Кто столько лет хранил тело Торквемады? Ваша свекровь? Я думала о ней. Лишь она могла быть его современницей из высшего круга, но потом я вспомнила почти сразу, что у нее было что-то около чертовой дюжины детей, а еще карьера при дворе… Да и зачем ей все это? Нет, ей едва ли есть сотня лет, не так ли? Сеньора, ну что же вы молчите? Если вы и с бароном были столько откровенны и общительны, то неудивительно, что он ушел спать в другую постель. Интересно, а Дейдра была единственной любовницей, или он случайно упал в ее объятья, прежде опробовав десяток других? — Замолчите не медля! Отпустите Бланку… Отпустите! Доченька, прыгай! Она ничего тебе не сделает, слишком мала еще… — Мала? — удивилась я. — Если бы вы только знали… Но я вас понимаю. Мне тоже разбили сердце, и я пошла по наклонной. Я чуть не убила одну юную особу, просто потому что сочла это справедливым. Я бы и убила ее, но нечто свыше остановило мои шестипалые руки. Смотрите, у меня по шесть пальцев на каждой! О, вы скривились! Считаете меня уродкой? Так вот, я сомкнула дюжину пальцев на тонкой шейке супруги вашего дяди Карла… Смотрите-смотрите! У Бланки шейка еще тоньше и хлипче! Вот так, да… Я сделала тогда так… Оливия в три прыжка оказалась возле качелей, но упала, стукнувшись о невидимую преграду. Я сама не поняла, как поставила ее, просто захотела, чтобы между нами что-то было. Биение сердца Оливии стало настолько громким, что у меня мелькнула мысль: лучше бы оно замолчало. Сократилось-расслабилось-сократилось-расслабилось. Из камеры в камеру, правая и левая половины, желудочки и предсердия, круг от сердца, круг к сердцу, быстрее, быстрее, быстрее, так быстро, так стремительно… Я мотнула головой. Это не мое сердце дрожало от гнева и страха. Наконец-то жертвой обстоятельств и прочих лиц была не я. — Тварь, отпусти ее! Отпусти ее! — забарабанила Оливия по незримой стене. Стена исчезла, женщина снова упала, потеряв равновесие, и ударилась о тяжелый край движущихся качелей. Невзирая на боль, она попыталась выхватить из моих стальных объятий Бланку, но я ударила ее в грудь ногой и, оттолкнувшись от баронессы, взмыла на качелях назад и вверх. Бланка заревела, глядя на окровавленное лицо матери. Я шлепнула девочку по губам, совсем легко и все же ощутимо. Бланка коротко завыла и затихла. — Сеньора, полагаю, что вы не совсем понимаете, кто перед вами и в каком вы положении. — Тварь, — прошипела баронесса, держась за ушибленную грудь и тяжело дыша. Она едва успела отползти от последующего удара качелями. Кровь из рассеченной брови струилась по правой половине ее лица, заливая глаз. — Божья тварь, пожалуй, — согласилась я. — Как и вы. Не больше и не меньше. В вас нет чародейских сил. Вообще. Ну, может, совсем капля в море, раз вы смогли все это провернуть…. Впрочем, не смогли бы, если не ряд событий и помощников… Вам плохо? Я сломала вам ребра? Простите, случайность. Не стоило так близко подходить, я же предупреждала. Качели уж больно тяжелы. — Бланка, убей ее! — истошно завопила Оливия. — Убей, ты же можешь. Представь, как череп этой девки сдавливает великан… Представь, просто представь… — Ничего не выйдет, сеньора. Она не в трансе, это во-первых. Триумвират мертв. Мертвы Марена, Освальд и уже давно покойная леди Фортескью. Ваш источник энергии иссяк, благодаря мне. Это во-вторых. А двуликая богиня больше не придет. Она была слаба, а теперь… — Бланка, сосредоточься! Ты можешь, детка! Она же убьет нас! Она убьет твою маму! Почти убила!.. Я остановила качели и толкнула Бланку к матери. Оливия схватила девочку в объятья. Я тоже сошла с качелей и стала медленно ходить вокруг них, очерчивая границы метлой. Вся тяжесть моего рухнувшего мира была в моем взгляде, и не могла под тем грузом Оливия подняться и убежать вместе с Бланкой. Я не применяла какую-то особую магию, лишь черпала силу из недр души и выплескивала ее наружу. Это было очень странное ощущение. Хоть рядом со мной не было больше Тора, мощь, исходившая от меня, была чудовищной. Меня немного потряхивало, но я не чувствовала этой дрожи. Излом души, о котором говорила леди Фортескью, обнажился до предела при виде его виновницы (пусть и косвенной, ведь не она убила Оливера). Тор, сказавший, что силы начинают покидать меня, немного ошибся во времени. Сила убитой горем ведьмы достигла апогея лишь при встрече с Оливией Руис-Эрнандес. — Магия солнца, на которую указал вам триумвират, влияет на саму планету огня, замедляя его ход. Нам не ощутить этого. Ни вам, ни мне. Я склонна считать, что это даже больше метафора для нашей вселенной… Все случится в другом мире, где все проще и сложнее одновременно, но отголоски замедления планеты огня долетят и до нас. Сколль пожрет Соль. Так за всех решила богини смерти по имени Хель. Она пришла в ваш дом, потому что чувствовала: здесь хотят смерти. Правда, для других, но это уже были нюансы. Ей было все равно, кто это сделает: испанцы, англичане, французы… Да кто угодно. Это была ее прощальная шутка. Богиня смерти поняла, что умирает… Абсурд, да и только. В общем, она помогла реализовать больные фантазии триумвирата о славе и доминировании английских чародеев над испанскими, формальным поводом для чего стало ваше, сеньора, желание отомстить супругу. — Да что ты понимаешь в мести? — вскинула Оливия изувеченное лицо. Ей и впрямь было трудно дышать после моего удара ногой: ее грудь тяжело вздымалась, а потом спешно опускалась — на высоте вдоха боль была максимальной. Вместе с ней я чувствовала ее физическое недомогание, боль телесной оболочки, я сама будто стала ею, Оливией, а может, самой болью, но в то же время лишь наблюдала со стороны. Нет слов в моем запасе, чтоб пояснить точнее, прости за то, мой одинокий читатель. — Тебя так унижали? На глазах сотен малолетних дур, никогда не затыкающихся? Тебя выставляли посмешищем? Заставляли стоять и смотреть на то, как твоя любовь обхаживает неувядающую суку вдвое старше себя? — Мою любовь вообще убили. Мне странно слышать, что вы так равнодушны к смерти Оливера… Вы знали это… Да, вы знали… Он ведь навещал вас здесь, в Мадриде. Неужели вы его не любили? Его нельзя было не любить… — Что ты знаешь о любви? Сколько вы были с ним знакомы? Месяц? Оливер не знал тебя, когда был в Мадриде в последний раз. Он грезил о том моменте, когда влюбится, но он не знал тебя тогда еще… А мы были в браке с Диего двадцать лет. Он обожал меня. Долго не получалось с детьми, а потом появилась Бланка, благословление небес. У него не было чародейского дара, как и у меня, и я так надеялась, что у нашей девочки тоже не будет, но Господь решил иначе… Тогда все и рухнуло. Он и прежде носился с ковеном своей матери и сестер, а с появлением Бланки совсем рехнулся и сошелся с этой… этой… А меня заставляли смотреть на это все его чертовы сестры, Мария и Джорджиана. Я должна была быть всегда рядом, словно королева-мать, всегда быть сильной и мудрой, ведь Бланка должна была войти в ковен как одна из наследниц его… Они говорили мне, мол, потерпи, это лишь мимолетное увлечение для Диего. Потом, когда стало понятно, что это не так, советовали быть выше этого. Потом… Оливию прорвало. Она долго говорила о своем унижении, о любви к барону, о грядущей роли Бланки в делах ковена, а я смотрела на нее, слушала, не перебивала. Мне показалось чудным, что порой страшная война может разразиться из-за поступков людей, о которых мы вообще никогда не думаем, мотивов которых не знаем. Конечно, официальным поводом в исторических сводках напишут что-нибудь более значимое, чем какая-нибудь супружеская неверность из-за банальной разницы в либидо и темпераментах, приукрасят, доведут до гротеска вроде борьбы добра со злом, но истинной причиной будет что-то совсем несущественное для сотен и тысяч погибших, что-то несоразмерное явленному хаосу. Я сочла этот простенький вывод настолько жестоким, что усомнилась в нем, а потом приняла и омертвела внутри, если там было чему мертветь-то. Я видела новый виток инквизиции именно войной, самой настоящей. Войной глупости и глупости. Люди могли бы осваивать космос и найти в других мирах настоящую Вальхаллу, но вместо этого дрались за лозунги, полные словоблудия. Чистота веры, чистота крови… Вот только лозунги им подкинули такие же простые смертные, решившие отомстить за свои личные обиды другой стороне. А кто-то третий, кому не хотелось пачкать руки, все это время мог подкидывать дрова в печку спора, стоя на безопасном расстоянии, как бы не при делах, но при том имея непосредственный интерес. — Сеньора, как вы сами считаете, почему именно инквизиция должна была быть рычагом влияния? План придумал, верно, триумвират, но лично вы помогли воплотить его. — Потому что ведьмы грязны… Все до единой… — Даже Бланка? — Она еще дитя. — Ваша бабка? — Она уже мертва. С мертвых нет спроса. — Как вы интересно вывернулись. Это же другое, верно. Ну, конечно… А вы понимаете, что Испания теперь потонет в распрях и доносах? Инквизиция — это не только про ведьм, да и не столько. Нас очень мало в общей массе человечества. Мы есть везде, во всех странах, но от нас лишь крохи ныне. А теперь в Испании выкошено целое поколение, с таким трудом выращенное за два минувших века. Кстати, мы приносили пользу. Сестры Руис-Эрнандес, если вы не знали, охраняли короля от ворожбы англичан. Или вы больше англичанка, чем испанка, и эта новость вас только радует? — Мне это безразлично. — Угу. Знаете, это все погубит Испанию… Давным-давно Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский, сочетаясь браком, создали великий для тех времен дуэт. Третьим был Томас де Торквемада, так что, считайте, тоже триумвират. Больше двух веков назад они создали интереснейший инструмент, инквизицию. Точнее, она была и прежде, конечно, тут лучше сказать «испанскую нынешнюю инквизицию». Истинным поводом к ее созданию, как мне кажется, было желание заиметь мощный рычаг влияния на своих подданных, которых было огромное количество, благодаря экспансии и объединению королевств. Никто до них не обладал такими территориями, а территориями надо править. Править иноверцами тяжелее, чем братьями по вере, потому мавров и евреев активно гнали с Пиренейского полуострова… — К чему вся эта лекция? — К тому, что чудно это все. На слуху всегда причиной инквизиции была чистота веры, а на деле — королям было управлять проще… Вот только то было два с лишним века назад. Теперь иное время. У евреев и мавров были торговые связи и капитал, у чародеев — знания и умения. Испанцы прогнали и тех, и других, и третьих, оставшись без магической защиты для своих королей и без источников золота. Королевство разваливается и продолжит это делать, вы лишь ускорили процесс… Вы, сеньора. Впрочем, вам это все неинтересно. — Нисколько. Я искала лишь справедливости для себя. — А что такое справедливость? — Что за допрос вы мне устроили? — Отвечайте! — Круг, который я очертила метлой, вспыхнул алым пламенем. Бланка закричала. Я продолжила путь по периметру, двигаясь также внутри круга. — Отвечайте, как вы понимаете слово «справедливость»! Мне интересно знать ваше мнение. Интересно, насколько оно разнится с моим. — Хорошо. Справедливость — это возмездие за минувшее. Меня обидели, и я нанесу ответный удар, — быстро отозвалась Оливия. Пот струился по ее лицу, смешиваясь с кровью. Внутри пламени круга было жарко, воздух обжигал слизистую носа и сушил глотку. За импровизированной стеной из алого огня было ничего не видать, а даже если бы кто и пришел на помощь баронессе, то вряд ли что смог бы сделать. Несмотря на зной и боль в груди, Оливия крепко прижимала к себе Бланку, и та, мало соображая, льнула к ней, вымазавшись материнской кровью. — Равнозначный? Если да, то вы должны были возлечь с симпатичным чародеем и уйти от барона после первой же измены. — Равнозначный моей обиде и унижению, — уточнила Оливия. — То есть лично ваша обида стоила жизни сотен людей? Новых гонений на исповедующих иудаизм и ислам? Ненависти между английскими и испанскими ковенами? Молчите… Не подумайте лишнего, мне была близка ваша формулировка. Сейчас я в поиске новой, — призналась я. Мне тоже было жарко, но я почти не чувствовала тела. Меня охватили азарт и власть над скрючившейся у моих ног баронессой. — А что если так: справедливость бытия — это баланс между плохим и хорошим? А? Как вам? Оливия! Отвечайте! У нас диалог. Я приблизилась к Оливии и зачем-то погладила ее по волосам. Она вздрогнула и вскинула лицо наверх, готовая вгрызться в мою плоть зубами, но не посмела: я была страшна. Я не могла видеть себя со стороны, но чувствовала себя таковой и, более того, ясно читала это по выражению лица Оливии. Не знаю, что я хотела выразить тем жестом. Возможно, я просто понимала ее, ибо в отчаянии сама забыла обо всем и чуть не погубила целое море, даже не заметив того. Волосы Оливии, тщательно уложенные под сеточкой с бусинами жемчуга, рассыпались по плечам. Я подумала, что волосы Дебры Фортескью, до того как стали седыми, так же были похожи на мед белой акации и так же струились гладким полотном по спине, как и у ее правнучки. Они были похожи тем неуловимым сходством, что сразу понимают лишь опытные портретисты, талант которых заключается в переносе человеческой сути на холст. Не догадайся я прежде о родстве двух баронесс, я не заметила бы между ними ничего общего. — Баланс? Где он, этот чертов баланс? — спросила Оливия. Бланка судорожно хватала ее то за рукава, то за вырез платья, оттягивая его вниз и обнажая высокую белую грудь матери. Бланка совершенно не понимала, где находится, и что вообще происходит. Ее взгляд блуждал, ни на чем не фокусируясь, в какой-то момент она даже начала косить к носу, а потом глаза ее разошлись в разные стороны. — Детка, — позвала я ее, присев перед ней на корточки. Бланка неосознанно стала водить вымазанными в крови матери ладошками в поисках моего лица, не видя его, но зная, что оно где-то рядом. — Детка, не пытайся войти в транс. Ты не выйдешь из него. Не сможешь. Силы, что шли к тебе с берегов Англии, больше никогда не войдут в твое тело… Бланка! Бланка услышала меня. Я поняла это, когда она зажмурилась, снова открыла глаза и снова с силой сомкнула веки. Я оставила ее и поднялась на ноги. — На чем мы остановились? На балансе плохого и хорошего … — решила продолжить я беседу с Оливией. — Он есть, и вера в это дает мне силы. — И где же он? Одним дается все, другим — ничто. Уж ты-то, Сара Саммерс, должна это знать. Ты ведь сирота, верно? Безродная совершенно, как и многие ученицы ковена… У тебя ни гроша за душой. Твоя любимый мертв, но нет ни одного свидетеля, что ты была его женой… — Об этом есть запись, — быстро опровергла я ее последние слова. — Я была официальной женой Оливера Фортескью. Нас тайно обвенчали. — Пусть так, но ты ничего не унаследуешь… Так в чем ты видишь справедливость бытия? — О, сеньора! Вижу, беседа увлекла и вас! Вы уже сами задаете мне вопросы! — Оливия поморщилась, тщетно пытаясь убрать ручонку Бланки от своих ушей. Девочка явно пыталась выйти из транса, в который толком и не погрузилась, барахтаясь где-то у берегов его бездонного океана, но пока не достигла успеха. — Ах, эта христианская вера в высшую справедливость… Вы знаете, я поссорилась со своим Господом. Он мне задолжал, — я рассмеялась, услышав собственную речь, и продолжила: — а его книги мне никогда не нравились… В них столько противоречия! — Не стоит принимать их буквально, — осторожно заметила Оливия. — То есть вы продолжаете истово верить словам распятого плотника, записанных с десятых слов спустя долгие годы, но не верите в справедливость их. Зачем тогда? Так легче? Неважно все это… Мне кажется, не стоит верить в высшую справедливость буквально, тут я соглашусь с вами. «Око за око» — не всегда равнозначно. Тем более в наше цивилизованное время. За выколотое око соседа посадят в тюрьму. За выколотое око богачу — отрежут язык и руки, а историю замнут. За выколотое око принца крови — весь род сгноят до самого корня. Вы замечали, что мы не равны изначально? Конечно, это ведь повод для вашей гордости. Вы назвали меня безродной сиротой, нищенкой, шлюхой в глазах общества, ибо никто не готов поверить в наш с Оливером Фортескью брачный союз. Тогда как вы, Оливия Руис-Эрнандес, богаты, имели поддержку семьи, замужем за бароном. Весы пока в вашу пользу, так? Вы здоровы. Да, вы рассекли бровь и получили ушиб, возможно, даже перелом ребер, но у вас полный набор рук и ног, голова хоть и тяжела на злой умысел, но соображает. Я тоже пока здорова, но, будучи ведьмой, могу прожить на сотню лет больше. Не факт, что проживу, конечно, но могу, тогда как вы — нет. Весы сравнялись. Вы были замужем двадцать лет, любили мужа, делили ложе с ним бесчисленное число раз, родили дочь, тогда как я была в объятьях супруга… Ох… Мне бы те двадцать лет! Ваша любовь против моей! Чья утрата тяжелее? Пройденный путь или путь, который даже не прошли? — К чему вы клоните? — К тому, что все познается в сравнении тысяч и тысяч пунктов. По одним вы будете выигрывать, по другим — я. И что самое странное, мы сравняемся. Я так вижу справедливость бытия на данный момент жизни. Безногий и одноглазый находит в себе силы жить, радоваться солнцу и создает семью, а иной, красивый и молодой, лезет в петлю от собственной никчемности и гибнет. Утративший все изливает боль в мелодию скрипки, что будет рвать струны души спустя века. Счастливец не создаст ничего вечного и получит забвение как композитор. Ведьма, овдовевшая в юные годы, может стать сильнейшей в своем поколении, и то будет баланс мироздания, а может собрать куски себя воедино, натянуть улыбку, обречь себя на посредственность, но заиметь шанс, лишь шанс, на будущее, и то тоже будет балансом… — По-вашему мои беды — баланс моего счастья? — Да. Ваши беды равнозначны счастью, которого вы не понимали, но которое, несомненно, является недосягаемой мечтой для очень многих. На данный момент это мнение мне близко. Оно пока удерживает меня от бездны… Я счастливее многих. Я счастливее вас, хоть в это трудно поверить. Да, счастливее. Вы скривились. Не понимаете? Меня любили так, как никогда — вас. На смертном одре я буду помнить его улыбку и знать, что Оливер меня никогда не предавал, ничьи объятья не ценил больше моих и ничьи не желал больше. Я только сейчас это поняла. Это лишь один из фрагментов моей судьбы. Он бы хотел этого. Он хотел бы, чтобы я его отпустила… Подожди, милый, не так быстро… — Вы это мне? — не поняла Оливия. — Вы хотите меня отпустить? — Нет, конечно, не вам. Знаете, я думала, что когда поймаю виновных, порву их на части. Что придумаю страшную кару. Какое наказание вы бы считали для вас справедливым с учетом участия Бланки в проклятых ритуалах? Надеюсь, вы не считаете себе невинной? — Нет. — Вот и славно. Смерть? — Отпустите Бланку. Со мной делайте, что пожелаете. — Бланка запятнана страшными грехами. — Она не знала… Не понимала… — Убитые девочки, в чьей крови вы омывали ее ладони, были чуть старше Бланки. Они тоже не понимали, за что их «отправили к родителям». Сеньора, где Эндора? Где Дейдра? Где барон? Они ведь живы. Были живы, когда Бланка видела их в последний раз. Я видела магию, что прошла через нее. Все тени, брошенные ею, все отражения в зеркалах бытия. Где они? — Там, где им место. В аду. — Сеньора!.. Вы не скажете… Да, я вижу. Знаете, но не скажете, потому что их боль — баланс вашей. Понимаю. Я не буду пытать вас, уж этого не бойтесь. Мы помолчали. Я запрокинула лицо вверх и смотрела на высокое синее небо, чистое от грозовых туч и даже облаков. Высокое пламя, кольцом окружавшее нас, было словно колодцем, а мы были на дне его. Цвет пламени бледнел, из алого он стал розовым, но жар его не менялся. — Как мне наказать вас, сеньора? Сегодня я ваш бог, ваш судья и обвинитель. Вы сломали мне жизнь. Я покинула школу, потеряла сестер и наставниц, возлюбленного. Стоит ли моя жизнь вашей? Мой голос вибрировал. Волны звука разбегались от меня так далеко, что, быть может, мои слова были услышаны за много миль от асьенды. Я вся содрогалась от рвущей меня мощи. Кажется, даже из пор моих выскакивали искры, ибо когда я встречала взгляд Оливии, он был полон ужаса, животного страха, идущего из глубин времен, из ее памяти цепей ДНК (о, не придирайтесь к терминам настоящего времени, пишу я в нем, а не тогда), словно страх ее предков, каждого узревшего смерть, каждого убиенного, рвался через толщу времен. Весь род баронессы восстал внутри нее, чтобы испугаться единственной меня. Бланка все еще вращала глазными яблоками, рот ее скривился, слюна бежала из углов губ. Я запрыгнула на метлу и вылетела из полыхающего круга навстречу небу, воздуху и свободе. Я обернулась и увидела, как две пташки, два жалких воробушка, неуверенно последовали за мной. Та, что побольше, была ранена, полет давался ей тяжко, она то ухала вниз, то поднималась на прежний уровень. Вторая, поменьше, похоже, вообще ничего не понимала и была дезориентирована. Пламя под нами погасло. — Прочь! — крикнула я воробьям. — Прочь с этих земель! Ищите птичье счастье! Людской облик лишь смерть вернет вам! Я не знала заклятья, которым воспользовалась, и никогда больше не применяла его. Будучи почти всемогущей, я выхватила его суть из полотна времен, из сцены бытия, где незнакомая мне Фатима прокляла Юсуфа, сделав его жалкой мышью на долгие века. Не знаю, даровало ли то проклятье долголетие, и не знаю, как долго прожили Оливия с Бланкой в облике воробьев. Я никогда их больше не видела, не искала с ними встречи, отчасти боясь, что начну жалеть о содеянном, отчасти боясь, что птицами они действительно стали счастливее, что, верно, впрочем, не случилось. Я проводила их неуверенный полет долгим взглядом, моргнула, и они исчезли. На качелях сидел Тор, вальяжно развалившись на них. Он аплодировал мне и выглядел таким же невозмутимым, как и прежде.