Пляска в испанских сапожках

— Не могу их видеть такими, — с горечью сказала Флора, одергивая передник. — Всегда больно видеть тех, кого ты привык считать сильным и непобедимым, и кто тебе дорог, в жалком состоянии. Я и подумать не могла, что когда-нибудь буду отпаивать с ложечки бульоном всемогущую Эндору! А Дейдру! — Да. Это больно, — подтвердила Табита, вертя в руках зеленое яблоко. Ее худые длинные пальцы ни на мгновение не останавливались, и у меня зарябило в глазах. Мы втроем сидели на кухне дома, где Флора работала гувернанткой. Все семейство, включая прислугу, укатило куда-то за город и не планировало возвращаться до конца лета. Уж не знаю, что им наплела Флора, но ее оставили чуть ли не в гордом одиночестве присматривать за поместьем. Кажется, кто-то из семейства специально пытался отгородить прехорошенькую болтушку от общения с представителями мужской части рода. Табита, прилетевшая в Рим за две недели до меня, здесь уже освоилась и вела себя весьма непринужденно, как и спасенная ею малютка Мирра. Девочка давно мирно спала и даже не ведала, что в соседней комнате лежат старшие сестры ковена — Эндора и Дейдра. Обеих мы тщательно помыли, переодели, но трупный запах барона Руис-Эрнандеса прочно осел на их волосах, все еще отдающих тошнотворной сладостью. Тор помог с транспортировкой, но оставаться не стал, сославшись на дела у норн. Он обещал забрать меня обратно в Йоркшир поутру — мне не хотелось надолго оставлять Луизу, Генри и Джона, да и тяготило меня почему-то общество подруг, хотя я безмерно была рада видеть их в добром здравии. Я рассказала им все: от встречи с Оливером Фортескью на корабле до обнаружения трех тел в одном саркофаге. Я ничего не утаивала, рассказывала и рассказывала о собственных опытах с мертвыми телами, о потерянной любви, о смерти нашей общей знакомой Маргарет Клоуз от моей руки, о попытке убийства юной Ванессы… Девочки слушали меня очень внимательно, вопросы не задавали. Мы пили вино из деревянных кубков, отламывали ломти хлеба, макая их в мед, и я впервые за последние дни почувствовала нечто похожее на покой. Мои названные сестры были со мной. Они понимали мои печали и разделяли всю горечь, выпавшую на нашу долю. Рассказывая о смерти Оливера, я увидела, как слезы струятся по щекам моих девочек, но мои глаза были сухи, голос не дрогнул, не сбился с ритма истории, был ровен и четок. Я долго рассказывала о леди Фортескью, о Марене и Освальде, делилась впечатлениями о присущем их старости опыте, отмечала то хорошее, что смогла увидеть в них за время знакомства, а не только лишь злобу, эгоизм и откровенное безумие. Я смогла представить их людьми, хотя, казалось, чуть сама не перестала их считать таковыми. Мой рассказ был долог, но я ни на что не отвлекалась и, конечно, оставила что-то сокрытым — про саму себя и Оливера. Это было лишь моё, и ни одна живая душа не должна была разделить это со мной образца лета 1731 года кроме богов, коим неведомы личные границы смертных. Мы проверили старших сестер: обе пребывали в тяжком сне, но я видела, — и я была единственной, кто видел, — что Эндора вообще не хочет возвращаться. Дейдра, быть может, тоже не хотела, но в ней жили ярость и желание мести за любимого Диего. Тот факт, что он уже отомщен мною, был ей еще неведом. Они как безвольные мешки с костями лежали на постелях, слабо реагируя на внешние раздражители и все ещё пребывая где-то между жизнью, смертью и забытьем. — Значит, англичане, — сказала Табита, вновь крутя яблоко, когда мы вернулись за стол и обновили вино в бокалах. Я резала ножом персик и отправляла пластинки в рот, не чувствуя вкуса. — Дорогая, ты не могла бы оставить его в покое, — попросила Флора, аккуратно пытаясь забрать у Табиты плод, после того, как он чуть не отскочил мне в лоб. — Англичане… — повторила Табита, убирая руку с яблоком подальше от Флоры. — Ну, не только они, — уточнила я. — Еще и скандинавская богиня смерти Хель. — А тот здоровяк Тор, что принес на правом плече Эндору, а на левом Дейдру?.. Он ведь из того же теста. Чуждый нам бог, вскормленный кровавыми жертвами скандинавом. А ты, Сара, шла по правую руку от него, словно он брат твой или любовник. — Табита! — стукнула ее Флора. — Разве Сара могла выбирать себе союзников в той мясорубке, в какую попала? — А я — из какой мясорубки? Я похоронила двадцать детских тел! Двадцать! А где были вы?! Одна крутила шашни с мужиками в Риме, вторая в Англии, а я расхлебывала всё то дерьмо, что чертовы англичане наложили под присмотром одной рехнувшийся богини! — Табита, мы оказались там, где оказались, не по своей воле, — попыталась смягчить подругу Флора. У обеих все еще текли слезы из глаз, но я уже не была уверена, что всему виной мои утраты и сочувствие к ним. — Я хоронила будущее чародейской Испании. Я осталась один на один с этой мразью Оливией и ее отродьем Бланкой. Знаете, каково это?! Каково поутру находить в кровати отдельно тело и отдельно голову ребенка? Девочки, которой ты накануне заплетала волосы в два колоска и перевязывала их синими лентами, потому что ее покойная матушка любила этот цвет? Так было в школе, и мы уехали оттуда. Мы прятались в трех монастырях. Мы прятались на двух других асьендах. Везде было одно и то же, а я не знала, как их спасти. Я — хромая недоучка. Какие только заклятья не накладывали Эндора и Дейдра! А потом и они пропали… А мне нужно было всех еще чем-то кормить… И Бланка, вечно плачущая малявка, навязанная сестрой Марией Руис-Эрнандес… Если бы я только могла предположить, что эта мелкая тварь со своей мамашей англичанкой… — Табита! — Что «Табита»? Они заслужили худшую из смертей, а Сара их превратила в воробьев и отпустила! Сара, которая стала всемогущей на целый божественный день… Почему ты, Сара? Почему не я? Мне бы то всемогущество, ой, как не помешало бы… Потому что тобой владел бог? Почему тобой? Ты избранная? Что в тебе особенного? Ты с ним трахалась, да? Ты принесла себя ему в жертву? А Хель? Какому суду под силу судить богиню? Полагаю, никакому. — Табита! — снова попыталась одернуть ее Флора. — А у тебя, Флора, нет к Саре вопросов? Ни единого? Черная магия из разряда Апокалипсиса уж не нашей ли малюткой Сарой была использована? Некромантия… Грязнейшая магия трупов… Уж не той ли магией пользовались англичане? — Мне нужно было остаться в поместье. Я осталась, — устало отозвалась я. — Да, метод странный и нехороший, но вреда никому живому не принес с моей стороны. — Детям, что тебе доверил ковен. Вот кому, — парировала Табита. — Мальчику Джону, вынужденному убивать свою мать снова и снова, пока ее тело не перестанет дергаться и не превратиться в изрубленное ножом месиво. — Этот мальчик станет магом. У него хорошие задатки. Опыт печальный, но он раскрыл его способности. — …И сделает его через десять лет отличным солдатом чародейской Англии. — Возможно. Что ты хочешь лично от меня, Табита? Покаяния за грехи англичан? Богов? — Выбери свой путь. Ты с нами? Или с Англией? — С вами. — То есть, ты не вернешься в Англию к тем детям? — Почему же? В чем они виноваты? Мне надо устроить их судьбу. Только ведьма сможет направить их в нужное русло, иначе эти сироты могут пойти по наклонной. — Они будущее чародейской Англии. — Они дети. Такие же, какими были мы когда-то, когда нас подобрала Эндора. Я не собираюсь там оставаться на веки вечные. Только подожду, когда начнется в школе учебный год, а до того свяжусь с руководством… — С руководством, которое участвовало в акте восстановления объемов инквизиции Торквемады здесь, в Испании? Сара, ты себя слышишь? Флора, а твое мнение? — Ну, я так поняла, что не все чародеи Англии были в курсе, что творил ковен Северной Англии, — тихо ответила Флора, трепля край передника. — Может, еще вина? Девочки, умоляю, не ссорьтесь… — Сегодня инквизиция исподтишка, а завтра полноценная война. Разве не так хотел твой триумвират, Сара? — сказала Табита, откусывая, наконец, треклятое яблоко. Ее десны были слабы от постоянного недоедания, недосыпания, стресса, и я увидела, как кровь отпечаталась на белой мякоти. Она была вся на взводе, взвинчена и глубоко задета той мощью, что волею судьбы досталась мне, а не ей. Я понимала ее. Наши дороги были разными, но поломало нас обеих неимоверно. Вместе с тем я не принимала той ярости ко всей Англии и всем ее чародеям, что рвала на части Табиту. Быть может, дело было в том, что я сама была англичанкой, хоть и выросла в Испании? — Ты делаешь мне больно, — честно сказала я. — Ты не этого добивалась, я знаю. Но я не могу поддержать тебя. Я не хочу войны вообще. — Никто здесь не хочет. Хотят лишь англичане. — Не все. Я даже не знаю точно, какая часть их хочет, но точно не большая. Однако если чародейская Испания нападет… — Кому нападать-то? — наигранно рассмеялась Табита. — Нас три землекопа, а там целая армада, веками державшая свою инквизицию в качестве ширмы и устранявшая с ее помощью себе же неугодных элементов. — Нет, вас не три землекопа. Испанцы сильно разрозненны и не имеют единого лидера, это их большой минус. Но еще, они раскиданы по всему миру со времен Изабеллы и Фердинанда, изгнавших мавров, иудеев и чародеев со своих земель. Эмигранты за два века создали диаспоры в других странах, частично растворились в чужих ковенах, но перед лицом какой-то новой идеи способны объединиться… Но мы думаем совсем не о том, Табита. Вместо того, чтобы спорить, надо думать, как спасать мир. Кто-то сказал Тору, что миру осталось два-три века, но этот кто-то мог ошибаться… — «Вас», «их»… Ты англичанка, Сара Саммерс, и путешествие на родину лишь укрепило это… Ты рассуждаешь о будущем, потому что уже отпустила обиду только что минувшего. Так скоро… Будто прошли года, а ты старуха… Нам нужно думать о дне сегодняшнем и завтрашнем. Думать на два-три века вперед — непозволительная роскошь. — У меня есть обида на конкретных людей, а не на нацию. И два-три века — срок условный. Повторяю, нам нужно помочь Тору найти третью пряху, иначе… — …Его мир рухнет, — закончила Табита, снова кусая яблоко. Я отвернулась, чтобы не видеть кровь на сочной мякоти от ее травмированных десен. — Его. Не наш. — Все миры. Дерево Иггдрасиль засохнет, а оно являются осью всех миров. — Ты стала язычницей. Ты отдаешь себя во власть темных богов и сама становишься темной. Рассуждаешь о добре и зле, будто между ними нет границы… Описываешь леди Фортескью и ее сообщников как не самых плохих людей, тогда как они — чудовища, — ахнула Флора. Я покачала головой, уязвлённая их непониманием и вместе с тем нежелающая что-то доказывать сию секунду. — Я стала безбожницей. Я сама себе власть. Молитвы лишь мне самой приносят реальную пользу. Вера лишь в саму себя и надежных людей рядом. Жертвы в свою пользу и пользу других людей, дорогих сердцу. Всё остальное… Триумвират вдруг вспомнил традиционных богов бриттов, а жертвы им гребла под себя скандинавская Хель… Где гарантии, что молитвы Христу не подслушивает кто-то иной? Где гарантии, что Евангелия, написанные Матфеем, Лукой, Иоанном и Марком, спустя многие годы после воскрешения Спасителя, содержат истину? Может, все было не так? Может, когда мы молимся и тратим силу души, ее чаяния и надежды, — мы сверхъестественные существа, ведьмы, гонимые отовсюду и всюду преследуемые, — всё это идет куда угодно кроме ушей Того Самого? Девочки промолчали. Я поняла, что наговорила лишнего, и не стоило делиться с ними столь вольными для 1731 года рассуждениями. А еще я поняла, что теряю их. Еще не потеряла, но процесс начался. Между нами появилась пропасть недоверия, домыслов, теорий с их стороны, и разочарования — с моей. — Утро вечера мудренее, — сказала я. — Хочу посидеть возле Эндоры. — Тебе надо поспать, — спохватилась Флора. — Я постелила тебе в своей комнате на втором этаже… — Спасибо, Флора, но сейчас я хочу посидеть рядом с нашей старухой… Просто посидеть… Я и впрямь провела остаток ночи подле Эндоры, поглаживая ее сухие морщинистые пальцы, покоящиеся вдоль тела на белых простынях. Было тепло, но старуху знобило, и я то и дело поправляла сбившее одеяло. Дейдра какое-то время пластом лежала с другой стороны от меня, а потом вдруг отвернулась к стене и свернулась калачиком. Я подумала, что ей стало легче, и транс отпускает ее обратно — в жизнь. — Эндора, — беззвучно позвала я старую ведьму одними губами. — Эндора, вернись ко мне… Вернись, хотя бы и попрощаться. Я больше не называла ее «сестрой», не обращалась на «вы». Я, пусть и недоученная, и гораздо менее опытная, самонадеянно сочла себя равной ей в какой-то степени. — Эндора, я приказываю тебе. Первый и последний раз я смею приказывать тебе. Приди ко мне. Приди с тех краев, где бродит твоя душа. И она пришла. Весь дом уже спал. Я слышала дыхание всех спящих: Дейдры, забывшейся мирным сном, крошки Мирры, подложившей под щечку ладонь, Флоры, тяжело уронившей светловолосую голову на руки прямо за столом на кухне, Табиты, вытянувшейся на постели так, чтобы покалеченная нога лежала прямо и причиняла как можно меньше боли. Все спали кроме меня и пришедшей мне навстречу Эндоры. — Сара, — хрипло назвала она мое имя. Я взяла ее ладонь и прислонила к своей щеке. Я никогда не требовала от нее ласки, ведь она не была моей кровью, не называла моей приемной матерью или бабкой, но я чувствовала себя частью ее жизни, а это дорогого стоило для маленькой сироты. — Детка, как ты… — Повзрослела? — Не те слова… Ты уже не та… Сколько в тебе силы! Сколько в тебе… — привстала она на локте, но снова опустилась на подушку. — Ты стала глубоким океаном, и не дай бог попасть в твои пучины неугодному… Я видела, как вспыхнули ее глаза в темноте ночи, как мелькнуло в них что-то неприятное мне, но сразу исчезло. — Да. Я уже совсем не та… Оливия и Бланка живы, но больше не в человеческом обличье… Богиня смерти по имени Хель, помогавшая убивать испанских чародеев, почти утратила силу и больше никого не сможет натравить на кого бы то ни было. Леди Фортескью, Марена и Освальд — столбы чародейского сообщества Северной Англии — мертвы окончательно, как и их сообщницы. Томас де Торквемада лежит в гробнице в монастыре святого Фомы Аквинского в Авиле. Да, именно там. Он мертв, как и прежде, но тело его уже невозможно использовать в качестве объекта некромантии. Барон Диего Руис-Эрнандес был превращен в прах и развеян над океаном. Я сочла это приемлемым ввиду активных процессов разложения. Дейдра жива, спит рядом. Ей лучше, но до полного восстановления очень далеко… А теперь я прошу рассказать мне о Консуэло, вечно юной пряхе мироздания, скрывающей свое истинное имя Скульд при дворе Генриха VIII Тюдора и его супруги Екатерины Арагонской. — Мертвы… Весь триумвират? — Перечисленное трио — да. Возможно, у них есть и другие сообщники помимо молодых ведьм-исполнительниц, но они лишены главного козыря — поддержки богини Хель. Очень быстро я начала рассказывать историю про магию солнечных лучей, собираясь поведать о Сколль и Соль, конце миров — Рагнарёке, роли Хель, Оливии и ее прабабке Фортескью, но Эндора остановила меня. — Нет, детка, я не могу это слушать… Спрашивай. Ты хотела знать, ты призвала меня через вуаль времен не для того, чтобы давать ответы, а чтобы узнать свои… Я вижу, что ты вправе спрашивать, и то не праздное любопытство… Спрашивай, Сара Саммерс, и отпусти меня! В этой последней мольбе была дрожь, нетерпение и, мне показалось, страх. Эндора с трудом села на кровати и оперлась спиной о подушки, заботливо подоткнутые мной. Ее кожа была холодна как лед, когда я случайно коснулась ее ноги, и я стала сильнее укутывать старуху. Она подняла вверх ладонь, чтобы я оставила свою возню, мол, пустое это все и ненужное. — С начала истории жизни. Откуда взялась ведьма Эндора при английском дворе. Как потеряла глаз. Зачем собирала лучи солнца в корзину. И, конечно, кто такая Консуэло в жизни Эндоры, — перечислила я часть основных интересующих меня моментов. — С начала… — помедлила Эндора. — Это было больше двух веков назад. Или вчера? Сколько бы я ни жила, моя юность была вчера… Я была младшей дочерью своего отца, десятым ребенком, последним и самым болезненным, но, что удивительно, лихорадка, забравшая всех моих старших братьев и сестер, пощадила меня. С тех пор я начала слышать голоса и видеть то, что не видели другие. Тогда мои глубоко набожные родители решили, что меня достоин только Бог, и вынесли вердикт: я должна была стать невестой Христа. Мне было одиннадцать, когда отец привез меня к стенам монастыря и вручил мои тело и душу старой аббатисе. Так закончилось мое детство, и началась юность. Время текло в трудах, молитвах, долгих постах и ночных бдениях, стоя на коленях. Меня считали особенной. Встречи со мной искали важные люди, просили совета в тех или иных делах, мое прикосновение якобы исцеляло всякую хворь, а если не исцеляло, то на то была воля Божья. Я была одной из диковинок монастыря святой Анны, и слава обо мне шла далеко за пределы родных мест. В тринадцать лет я уже жила в Мадриде под присмотром сестры Альбы, пользующейся покровительством сначала самого католического короля Фердинанда, позднее — его внука Карла V Габсбурга, сына Хуаны Безумной. Родной теткой Карла, ставшего не просто королем наших земель, но еще и императором Священной Римской Империи, являлась Екатерина Арагонская, супруга короля Англии Генриха VIII. Почти четверть века длился их брак, плод у которого был лишь один — принцесса Мария, будущая королева с прозвищем «Кровавая». Почти четверть века Екатерину охраняли по приказу уже скончавшихся к тому времени родителей, Фердинанда и Изабеллы, о чем мне рассказывала сестра Альба, посвящая меня в детали обязанностей «придворной святой». Детка, я не была святой, я была ведьмой, но я не знала о том. Мне внушили греховность колдовства, но никогда особо не акцентировали отличия «святости» и «ведовства», а я вопросом не задавалась. Я росла и цвела в четырех стенах, где лишь призраки были моими друзьями, но сама знаешь, что с ними особо не побеседуешь… Мне не было шестнадцати, когда император Карлос, не так давно коронованный папой Климентом VII, лично пришел в мою келью. Мы беседовали о долге, могуществе Испании и неверности короля Генриха, изменяющего тетушке короля… Это был очень странный разговор, особенно для молодой девушки, но я все поняла. От меня требовалось прибыть к берегам Англии и стать тенью королевы Екатерины, уже зрелой, испытавшей много разочарований и потерь. Приехав туда, я обнаружила, что тень у королевы уже есть. Ее звали Консуэло, и хоть выглядела она не старше меня, ей было гораздо больше лет. Это было самое красивое земное создание, что мне приходилось видеть. Она была божественно хорошо, излучала какой-то изумительный свет обаяния и была приветлива со всеми, кто ей встречался. Она помогла мне отточить колдовские навыки и впервые назвала меня ведьмой. Я ей не поверила и ответила, что я святая для своего императора. Тогда Консуэло высказала такую ужасную вещь: все это игра слов простых смертных, нет никакого разделения на чудеса святых и магию чародеев, есть только формальности. Угодно ученым мужам признать ведьму и ее таланты святыми — признают. Нет — отправят на костер. И вообще, люди удивительно странные создания, которыми легко управлять… Как я поняла, Консуэло чего-то страшилась, а потому меня и прислали. Совсем недолго она обучала меня, показывала, как плести лучи солнца, струи дождя и даже времени. Честно сказать, у меня получалось плохо с ее точки зрения, но достаточно чудно с моей. А потом, однажды, к ней пришла высокая фигура в плаще, они долго гуляли по внутреннему двору, хотя кружила страшная метель, разговаривали, спорили, даже ссорились. Не то чтобы я подслушивала, но отдельные возгласы долетали и до меня, хотя я и слова не поняла. Я даже не поняла, какого пола и племени собеседник Консуэло. Ни один стражник не вышел разнять их. Ни одна служанка не сделала им замечание. Не меньше часа они общались. Потом Консуэло вернулась в покои, что мы делили на двоих, и долго смотрела в пламя камина. Спальня королевы находилась через стену от нашей, но Консуэло не стеснялась бить кулаком от злости по кирпичам. Она сказала мне, что потратила почти четверть века на жизнь подле Екатерины Арагонской не просто так. Якобы именно здесь, в резиденции Тюдоров, должна быть выращена новая пряха мироздания, что сменит ее, Консуэло. Мир проклял ее, сделав заложницей своей должности, а теперь она проклянет его в ответ, если ей не позволят уйти. Сначала она думала, что пряху можно сделать из самой Екатерины, потом, что из принцессы Марии. Потом — из меня. Но теперь, якобы, есть новое пророчество, согласно которому это должно быть дитя еще совсем юной принцессы, однако, ждать Консуэло уже не хочет. А может, и не дитя Марии, но тоже дочери короля, что еще даже не была зачата. Правда, у Генриха есть еще и бастарды, да и вообще, будущее зыбко и совсем не хочет открывать свои тайны… В общем, Консуэло устала ждать. Мне казалось, что она сходила с ума, что силы, которыми она владела, давно уже взяли над ней верх и собирались растоптать ее. В какой-то момент я боялась спать рядом с ней. Она взяла с меня клятву, что я уничтожу ее черные толстые косы, если она умрет, ибо в них живет нечто такое, о чем знать смертным не стоит. Я догадывалась, что это был не основной источник ее силы, но все же достаточно мощный. Незадолго до наступления моей первой весны при дворе Тюдоров я нашла Консуэло в петле. Я ждала, что случится нечто подобное, и, честно сказать, была готова к ее уходу, но, правда, не к жизни без ее наставничества. Прежде, чем о смерти Консуэло узнал бы кто-то еще, я отрезала ее косы и бросила в камин. Меня долго потом допрашивали, даже угрожали кое-какими физическими методами воздействия, но так ничего и не применили, отпустив на все четыре стороны. Тело Консуэло предали земли, и я хорошо помню, что высокая фигура в темном плаще присутствовала на церемонии, стоя поодаль от основной немногочисленной толпы. Больше того, фигур на этот раз было две, но я так и не смогла понять, кому они принадлежали — старцам, священникам, иноземцам… А потом началась целая череда стычек. Английские чародеи, чей пыл успешно и с легкостью сдерживала Консуэло в одиночку, начали активную охоту на мою королеву, и еще — на постель короля Генриха. Я отбивалась, как могла, отражая их чары и предотвращая козни. Увы, на защиту брачного союза меня не хватило. Полагаю, Консуэло держала внимание короля под контролем, дозированно давая ему свободу на очередную измену, но никогда не позволяла его мыслям уйти в сторону расторжения брака с Екатериной Арагонской. Это была тонкая магия, хитро сплетенная из чаяний, страстей и долга, осуществить которую могло лишь сверхъестественное создание. Я не могла тягаться с пряхой Скульд, пусть и увядшей где-то на задворках вселенной. Я знала кто она. Всегда знала. Она не скрывала своего лица передо мной, отвечала на заданные вопросы, полагая, что я никому не стану разбалтывать ее секреты. А может, наложила на меня какое-то заклятье, переплетя мою симпатию к ней и чувство трепета перед столь древним существом… Те две фигуры, укутанные в плащи во время погребения Консуэло, — это были не смертные. Одна из них была той, что вела прежде напряженную беседу с Консуэло в один из зимних вечеров, а вторая… Я думаю, что то была слуга Смерти. Ты назвала имя Хель… Она не сама Смерть, она лишь одна из многих богинь Смерти и ее служанок, в свою очередь сама имеющая множество рабов, даже целое одноименное царство. Смерть стоит над всеми ними, над всеми нами, она-оно-они есть нечто выше нашего понимания… Ты встречалась со слугами Смерти… Это заметно. Это рубец через всю душу. Я не стала пряхой. Ею нужно родиться, но выход из чрева матери — это не всегда именно то рождение существа, что определяет его… Иногда можно перевоплотиться в нечто совершенно иное. Уход Консуэло был добровольным. Она убила себя сама. Я долгое время верила, что она покинула телесную оболочку и стала чем-то иным, но я не уверена в этом. Возможно, она упокоилась окончательно. В любом случае, она не нашла себе замену, не смогла ее вырастить, не указала на то, как искать ее, и подвела весь мир, прокляв ее. Я умоляла ее не делать этого. Буквально накануне ее кончины, я что-то почувствовала, узрела наяву падение мира, гибель всего живого и вечную муку для всего мертвого. Это видение так ужаснуло меня, что я упала перед Консуэло на колени, обхватила ее ноги и, рыдая, просила ее не оставлять нас, смертных… Увы. Что было дальше? Мы сблизились с Екатериной, но я не умела вести столь непринужденные беседы, какие легко давались Консуэло, и наш союз не стал чем-то нерушимым. Ее время ушло. Шестипалая Анна Болейн с десятками ковенов Англии за спиной приготовились сменить королеву, сменить веру, сменить весь курс истории своей страны и всего чародейского сообщества. Они были сильны. Кто-то помогал им, но я до последнего не могла поверить, что это дело рук Господа. Я была и права, и не права. Их вел бог, но не Иисус Христос, а кто-то другой. Ты назвала Хель. Я имела честь познакомиться с ней перед тем, как нас засунули в саркофаг Торквемады. Диего был еще жив, когда она коснулась своим раздвоенным ртом его лба… Он умер от жажды на четвертый день, скованный противомагическими сетями Хель. Барон был лишен магии от рождения, и эти чертовы сети не давали ему даже пошевелиться, напрочь блокировали крики. Я все равно их слышала… И Дейдра… Наша ведьмовская сущность не дала нам умереть, но и жизнью то существование не назвать… Я отвлеклась, прости… Итак, Анна Болейн завладела сердцем Генриха, пойдя на рискованный шаг: не стала отдаваться ему, сказав, то разделит ложе только с мужем. Для Генриха это был вызов, ведь раньше ни одна женщина не смела отказывать ему. Неприступная ведьма стала его мечтой, фантазией, она смущала и дразнила его, сводила с ума так, как ни одна прежде… Дело было и в самой Анне, пусть и не самой красивой, но определенно притягательной даме, и, конечно, в магии, что сопровождала ее: сотни уст шептали ее имя, чтобы оно залетело в уши короля, чтобы она приснилась ему, чтобы дрожь в теле смутила его желанием такой силы, что он потерял бы покой и сон. Однажды мы подрались с Деброй Фортескью, дежурившей возле спальни короля и насылавшей ему фривольные образы под дверь — прямо в сон. Она чуть не убила меня, когда заметила, но, к счастью, лишь выколола глаз. После этого мы не то чтобы подружились, но начали общаться. Я впервые полноценно вошла в чародейское сообщество и поняла, что действительно мало от них отличаюсь. Мои чудеса были сродни их, тогда как ни одну из них церковь не почитала, да и не ведала о существовании их способностей. Мне рассказали об отношении ведьм к инквизиторам, да и я сама поняла уже, что никакой Томас де Торквемада с его последователями и предшественниками не добрый муж церкви, что его стоит ненавидеть за все совершенное им зло, как и Изабеллу с Фердинандом, католических королей испанских земель — Арагона, Кастилии и Леона. Полноценное знакомство с английскими ведьмами полностью перевернуло мое мироощущение и восприятие. Я поняла, что не хочу больше играть роль защитницы Екатерины Арагонской, но, к слову, я уже проиграла тот бой… Анна Болейн, шестипалая ведьма, семь лет пыталась завладеть сердцем короля Генриха, семь лет мы — сначала Консуэло, потом мы вместе, потом я одна — защищали испанскую принцессу от нее. Все было кончено. Генрих порвал с Екатериной, с папой римским, с католицизмом и короновал свою Анну. Правда, время показало, что ее чар было мало… Как скажут потом, она стала Анной на тысячу ночей — всего три года продлился их брак. Обе дочери Генриха VIII лишились своих матерей в 1536 году: Мария в январе, Елизавета, будущая королева-девственница, в мае. Анну обвинили в колдовстве, измене королю, кровосмесительной связи с собственным братом и приговорили к сожжению заживо. Король предпочел заменить костер на обезглавливание, и опальной королеве опытный мечник отрубил голову. Впрочем, меня там не было. За тысячу ночей до того я уплыла в Мадрид, основала школу и начала обучать вас, моих девочек, всему что знала сама под покровом тайны. Я любила и была любима, я родила дочь, я потеряла своего любимого, я обрела себя в труде и обучении вас… Это была долгая жизнь, в конце которой я никак не ожидала снова увидеть Великого инквизитора… Это было выше моих сил… — Не то слово, — раздалось за моей спиной. Я оглянулась, чтобы воочию увидеть Тора. Бог медленно похлопал в громадные ладоши, но, что удивительно, никто во всем доме его не услышал, только Дейдра чуть застонала во сне и слабо пошевелилась. Тор сел на краешек кровати, где она лежала, и заботливо накрыл ее проступающую под покрывалом ступню рукой. — Ты, — прошептала Эндора. — Это ты! — Я — это я, — согласился Тор. — Вы знакомы? — удивилась я. — Тебя ничего не смущает во всей этой славной истории, Саммерс? — Что за вопросы? — инстинктивно закрывая собой Эндору, ответила я. Взгляд Тора был насмешливым и жестким, божественная мощь искрами пробегала по его телу. Казалось, он где-то «подзарядился» энергией. — Давно ты здесь? — «С начала…» — процитировал Тор, придав голосу страдальческую интонацию Эндоры. — Так. Ладно. Саммерс, второй шанс. Ты считать умеешь? — Умею, — парировала я. — Ну, посчитай пока… Сестра Эндора, извольте уточнить… — Она устала, — перебила я его, заметив, как сереет Эндора, буквально обмякая на подушках. Беседа вымотала ее. — Продолжим позже, я настаиваю. — Сестра Эндора, что насчет стирания памяти? Целый ковен вошел в транс, чтобы подчистить зачем-то ваши воспоминания. — Я не помню… — «Не помню» транс ковена? Или стертые воспоминания? Или что? Вы относительно логично выстроили весь рассказ, периодически сбиваясь и отвлекаясь, поведали про свое прозрение насчет магии и инквизиторов, но ничего существенного не забыли… А что тогда стирал целый ковен? — Как она может помнить то, что стерто из памяти? — встряла я. — Действительно, а как? А главное, зачем что-либо стирать, если сестра Эндора как будто естественно пришла к мысли, что инквизиторы и короли — люди не самые человеколюбивые? Саммерс, ты посчитала? — Что, Тор, что я должна была посчитать? — Возраст сестры Эндоры. — Э… К чему ты? — О, неразумная дева! Торквемада в каком году помер? — В 1499 году. — Угу. За тысячу ночей до 1536 года, когда казнили Анну, и умерла Екатерина, какой был год? — Примерно, 1533. — Предположим, что Эндора видела Торквемаду прямо на смертном одре, в 1499 году. Ну, скажем, ей был год, как минимум. Сколько ей тогда в 1533? — Тридцать четыре… — послушно стала считать я. — Император Карлос пришел к Эндоре, когда ей не было и шестнадцати. Императором он стал в 1519, да ведь? То есть, они виделись не ранее этого года… Екатерина и Генрих развелись в 1533 году, до этого семь лет сначала Консуэло, потом совместно, потом одна Эндора охраняли их союз от Анны Болейн и других английских ведьм… Консуэло начала еще раньше, но именно от Анны они берегли брак Екатерины и Генриха семь лет… — Сколько ненужных цифр и усилий… Вот ты и попалась в ловушку, мелкая дылда. Эндора сказала: «Мне не было шестнадцати, когда император Карлос, не так давно коронованный папой Климентом VII…» Карл Габсбург объявил себя императором Священной Римской империи в 1519 году, это верно. Он предъявил свои права на этот трон, являясь внуком предыдущего императора, Максимилиана, по отцовской линии. Как известно, его матушка Хуана все мечтала воскресить его батюшку, своего супруга, Филиппа I Красивого, и долго возила по стране тело упомянутого в поиске желающих это осуществить… Конечно, у парня не было шанса стать посредственностью! Вот только папа Римский Климент VII благословил короля Карлоса на роль императора лишь в 1530 году. Сестра Эндора весьма недвусмысленно выразилась. Ее тяга к истории и датам весьма похвальна и полезна для нас. — Но тогда ее год рождения 1514 или даже 1515, если ей «не было шестнадцати лет», — задумалась я, глядя на Эндору. Та, похоже, сама ничего не понимала и покрылась испариной. — А как же Торквемада? Он же умер… Она видела мертвого Торквемаду? — Нет. Эндора не видела, — вздохнул Тор. — Видела Консуэло, признанная им самим «святой девочкой» и навязавшим ее в помощницы еще королеве Изабелле и королю Фердинанду. Скульд много лет скиталась по миру, пока не осела где-то в районе королевства Кастилия. Позднее познакомилась с Томасом де Торквемадой, к тому времени обретя некоторую известность из-за легко появляющихся у нее стигматов — кровоточащих ран на подобии тех, что были у Христа. Прекрасная дева, сложившая руки перед распятьем, вдруг начинала кричать, повторяя слова молитв, падала навзничь, а руки ее оказывались изуродованными гвоздями, словно ее прибили к кресту, а на челе появлялся кровавых венец, будто терновые иглы изорвали ей нежную кожу… О, какое впечатление она производила на окружающих! Святая! Святая Консуэло! Ей было скучно. Она так шутила. Потом, сидя в одном из самых тухлых миров, в коем мы находимся, начала вянуть, как вянут цветы. Ее начала мучить совесть, совсем чуть-чуть, правда. Она оставила прялку, и это тяготило ее. Она лишилась близости древа Иггдрасиль, источника вод, из которого пила, общества Урд и Верданди. Она была древней, чуть ли не одной из самых древних, но все же ведьмой, хотя и возомнила себя богиней… Нет, по рождению она нам не равна была, и это ее немножечко, самую малость, унижало. Да, сестра Эндора? Смотри на меня, ведьма! Смотри и слушай! Так о чем это я… Она так решила отомстить богам — бросить прялку. Мир не сделал ее богиней, хотя какой-нибудь, пусть и ваш, мог бы и звать ее так, но по рождению она все равно была бы отлична от Хель, Фреи, Локи, Одина, меня… Она это всегда понимала и дулась на вселенную… А Верданди и Урд было тяжко без нее: нити рвались, даже нити жизни богов. Мы стали гибнуть. Пантеон евреев, кельтов, греков… Мы уходили один за одним. Я и Локи нашли Скульд уже однажды и вернули на место, но история повторилась, а я не смог быстро обнаружить след беглянки. Зато смог кое-кто иной. Когда Хель потеряла отца, моего побратима Локи, то почувствовала и свою скорую гибель — а кому как не ей было чувствовать, — и кинулась искать Скульд, чтобы та подготовила себе смену, а уж та бы занялась починкой всего, что наломала неразумная пряха. Хель наткнулась на пророчество, где говорилось, что Скульд воспитает новую пряху, и миры — все миры — будут спасены. Хель нашла Скульд быстрее меня и заставила действовать. Сначала судьба привела их к Екатерине Арагонской, потом к ее дочери Марии, потом… Потом Скульд надоело. Она сказала, что узрела во сне новое пророчество: смерть придет за всеми богами, и миры станут свободными от гнета традиций и смешных для нее, пряхи, ритуалов. Хель обиделась и затаилась. Скульд же придумала такую аферу, что Верданди, все увидевшая в бытии после трех бочек отличного пива, что я ей подогнал, чуть не выблевала их все. Скульд, она же Консуэло, все еще хорошо играя роль защитницы Екатерины Арагонской, от рода которой, якобы, должна выйти новая пряха, призвала себе помощницу, юную девочку с испанских земель по имени Эндора, сироту при жизни родных и невинную невесту Христа. Так советовало иное пророчество, к которым пряхи очень трепетно относятся, а пророчеств у них тьма. Правда, сбываются единицы… Не особо стесняясь этой девочки, Скульд-Консуэло действительно открывала ей тайну за тайной, обучала, рассказывала о Торквемаде, которого презирала, ведь он отправлял на смерть ее младших сестер — земных ведьм, простеньких, глупеньких чародеек. Но и в то же время она не внушала к нему ненависти со стороны Эндоры, потому что была выше смертей и страданий всех этих идиоток с ее точки зрения. Она смеялась над теми и над этими, потому что была древней и бессмертной, покуда жила под сенью дерева Иггдрасиль, пила воды святого источника и пряла пряжу из чужих судеб. Покуда было так. Годы вне этого стеклянного шара, вне этой атмосферы начала времен — и Скульд стала сдавать. А тут еще боги со своими умершими родственниками… То Зевс придет права качать, то Осирис, то Хель… В общем, наша крошка решила самоустраниться, ибо устала скрываться ото всех, и — повесилась. Сестра Эндора меня слышит? Угу? Консуэло умерла, ее тело погребли под землей, его изъели черви. Я был там. Я был там вместе с Фреей, и это она приходила зимней ночью требовать от Скульд вернуться к работе, к ее святому долгу. Это был последний раз, когда я видел нашу красавицу Фрею. Ее нить оборвалась на следующий день… Консуэло умерла, но не умерла Скульд. Она, древняя, могущественная, пусть и угасающая по меркам бесконечного бытия, не могла вот так просто исчезнуть. Она вышибла из тела своей юной ученицу саму ученицу. Это реально, я сам в это не поверил, пока не выкинул тебя, Саммерс. Вот только ты не была простой девочкой, а настоящая Эндора — была. — Она умерла? — тихо спросила я. Тор грустно улыбнулся. Ответ был ясен. Юная ведьмочка, признанная на родных землях святой, почитаемая и глубоко уважаемая, нашла свою смерть в далеком Лондоне, и ни одна душа не знала об этом. — Тебе сказала Верданди? — Да. Урд, кстати, снова захворала. Боюсь, смертных ждет очередная чума или война… Сестра Эндора, вы с нами? Эндора (или Скульд?) закрыла веко и тонкая синюшная кожа его дергалась над глазным яблоком. Вторая глазница зияла пустотой. Эндоре трудно дышалось, жизнь вытекала из ее тела, и, казалось, наши разговоры уже мало ее трогают. — Так что стер ковен? — спросила я. — Воспоминания Консуэло? — Именно. Были стерты тысячи тысяч лет памяти и подтянута щепотка воспоминаний о детстве и юности настоящей Эндоры для лучшей складности легенды. Только это сделал не столько сам ковен, а Хель, страшно обиженная на пряху. Боги не колдуют, они лишь направляют магию чародеев… Хель воспользовалась силами одного из ковенов, весьма многочисленного. Сотни магов отдали свою мощь богине Смерти, и та применила ее по своему усмотрению. О, коварная Хель! Два-три века по человеческим меркам — долгий срок, но для богов это ну не дни ладно, а что ваши недели. Хель разыграла спектакль, дав Скульд то, что та у нее просила — свободу. Она позволила ей ускользнуть, точнее, сделала вид, что дает. Разрешила построить семью, сделать имя, основать школу, обучить многие сотни смертных девчонок, так презираемых ею прежде, полюбить их, отпустить их на волю, пережить их… Сестра Эндора была хорошей ведьмой, хорошим человеком, напрочь забыв, что когда-то мнила себя равной богам… Она даже стала поклоняться Иисусу Христу, ведь ему прежде служила настоящая Эндора. Древняя Скульд — плотнику! Смех, да и только! Кое-что все-таки Хель оставила: воспоминания о Торквемаде. Прежняя Скульд его не боялась, но новая, в теле простой ведьмы Эндоры, была в ужасе от одного лишь его имени, ибо забыла, кто она такая. — А воспоминания о Роберте Невезучей и том, что тело Торквемады не надо бальзамировать?.. — Думаю, здесь проскользнуло что-то из воспоминаний самой Хель. Возможно, она сделала это случайно во время транса ковена. — Или специально, чтобы показать Скульд, упростившейся до смертной ведьмы, что Великий Инквизитор может вернуться, — предположила я. — Да. Но мы этого уже не узнаем. — Хель?.. Тор не ответил. Он помахал рукой перед лицом Эндоры. Та открыла глаз и воззрилась на него воспаленной темнотой гаснущего сознания. — Ты не помнишь, кто я, но помнишь, что видела меня прежде… — наклонился Тор к старухе, громко шепча ей в ухо. — Ты могла бы стать моей много лет назад, и я сделал бы тебя богиней. А теперь ты не помнишь ничего о себе… О своей красоте и силе… Но знаешь, я не злюсь. Нет, правда. Мироздание не должно было быть таким хрупким и зависеть от трех сумасбродных баб… Ты была винтиком в телеге, и все начало рушиться, когда ты, начав ржаветь, вылетела, но хозяева телеги сами должны были лучше следить за ней… Я тебя отпускаю, Скульд. Отпускаю. Эндора захрипела и вцепилась в мою руку мертвой хваткой. Я не знала, что сказать: все в голове перемешалось и перевернулось с ног на голову. На соседней кровати Дейдра, не просыпаясь, легла на живот и засопела, повернувшись к нам лицом. Ее исстрадавшееся за дни пленения лицо выражало безмятежность и покой. Там, в ее сне, мать Эндора была лишь матерью, а никакой ни пряхой мироздания, смеющейся над верой и убивающей ради своей выгоды. — Я позвала тебя, и ты пришла из дальних мест… Возвращайся туда. Иди, моя Эндора, иди! Старуха повалилась на бок и затихла. Единственный глаз ее остекленел, а потом совершенно неожиданно стал чернеть. Скульд, вечно юная пряха, умерла.