Туман над озером

Гистеона Буххарда Гермиона представляла другим. Ей виделся крепкий широкоплечий парень с волевым подбородком и прямым взглядом, таким же, как у сестры. Но перед ней стоит высокий темноволосый мужчина, скорее худощавый, чем крепкий, и прямоты Анабель в нем нет ни капли. О том, что он сквиб, Гермиона знает. О том, что его это не смущает, — догадывается. Гистеон в этом доме почти хозяин, поэтому он не спрашивает, где взять чашку и можно ли ему сесть, но он взволнован. Это очевидно. Анабель предупредила Гистеона, что о духе знают все, а о договоре с Министерством — нет. Поэтому слово «дух» в их разговоре произносится, а «вода» — под запретом. Как только уехал Малфой, Колин почувствовал себя единственным защитником трех «беспомощных» женщин, поэтому взял на себя разговор с Буххардом. Но Гермионе быстро становится понятно, что так они не добьются ничего. Гистеон повторяет то, что она уже читала в отчете авроров, почти слово в слово. И это не потому, что он выучил показания, а скорее потому, что их основа проста: ничего не знаю, ничего не видел. По словам Гистеона, отец его тоже ничего странного не замечал до того самого дня, как упал замертво. Колин давит — Буххард замыкается. В какой-то момент Гермиона понимает, что все это может вырасти в конфликт между Колином и Анабель, потому что в обиду своего брата она не даст, и в итоге они потеряют союзника в этом доме. — Я думаю, мы поняли, что мистер Буххард хочет нам помочь, но он ничего не знает, — Гермиона встает из-за стола и подходит к окну. — Или не помнит, — добавляет она задумчиво и оборачивается. Гистеон стоит у стола с чашкой в руках. Голова его опущена, как и плечи. Он запускает пальцы в волосы и тяжело вздыхает. — Поверьте, я не вру. Да, я уехал, да, у меня ребенок, я не знаю, как ее защитить. — Он поднимает глаза и смотрит прямо на Гермиону. — Но здесь остается моя сестра. Она мой родной человек. И если бы я хоть что-то знал, я бы сказал вам. Она ждала, чтобы произнести эту фразу. — Впустите меня в свою голову.

***

Падма не доверяет ей, и в этом она права. Гермиона уверена, что если бы Падма была легилиментом, то залезла бы в голову Буххарда раньше, чем сама Гермиона достала бы палочку. Но Падма не легилимент. Поэтому все, что ей остается, — ждать. А все, что остается Гермионе, — воспользоваться единственным шансом, который у них есть, хотя еще совсем непонятно, есть в этом смысл или нет. Ей нужно быть осторожнее, чем обычно при легилименции: разум сквиба более хрупкий, чем волшебника. И когда они с Гистеоном остаются наедине, Гермиона не робеет, но взволнована. Если она не найдет сейчас хоть что-то — они снова зайдут в тупик. У них нет больше ни одной идеи, как найти разгадку, ни одного даже туманного предположения. Сидеть здесь бесконечно они не могут, и Падма наверняка сообщит в Министерство о той опасности, которая угрожает Анабель. Новое расследование, скорее всего, не принесет ничего, но тайну Малфоя раскроет. Все выглядит так, будто от того, как пройдет сеанс легилименции, зависит все. На секунду Гермиона задумывается о Малфое, и ей вдруг кажется, что для него все это может быть уже неважным, если делать вывод по тому, как стремительно он собрался и исчез из дома. Или же он доверяет ей настолько, что не сомневается, что она справится. Эта мысль, конечно, приятнее первой. Гермиона просит Анабель впустить их в свою комнату: она кажется самой уютной из всех и Гистеону хорошо знакома. Анабель, конечно, не отказывает. Они сидят друг напротив друга, и теперь Гермиона замечает, что Гистеон довольно привлекателен. Это часть ее личного приема легилименции: найти, чем этот человек привлекателен, впечатлиться хотя бы на минуту и войти в голову с этой мыслью. Так все проходит проще и приятнее. Для всех. У Гистеона большие голубые глаза и ровный, довольно крупный нос. Ему идет. Он добавляет мужественности. — Гермиона, — вдруг спрашивает он и отводит глаза, — а если вы увидите что-то… — Если вы совершили что-то преступное и это имеет отношение к делу, то я обязана сообщить… — Нет, — он уверенно мотает головой, — это касается моей жизни. Личной жизни. Гермиона побывала в достаточном количестве разумов, чтобы знать, что каждый скрывает что-то. Большее или меньшее. — Мне интересно только то, что относится к делу. Все остальное, каким бы это ни было важным для вас, для меня — только картинки. Звучит грубо, но она отвечает честно. Гистеон закусывает щеку, как иногда делает Малфой, и в эту секунду Гермиона направляет на него палочку. Разум его прозрачен, но хаотичен. Он слишком сильно выделяет и подсвечивает одни события и слишком затемняет другие. Очевидно, потому, что сам Гистеон намного эмоциональнее, чем хочет казаться. Найти нужное здесь было бы несложно, если бы Гермиона знала, что искать. Но единственный путь для нее — понять хронологию событий и пройти каждый день глазами Гистеона. Она решает оттолкнуться от момента смерти Буххарда. Самое простое и самое явное. Это воспоминание горит ярко. Тело нашел Гистеон, и в эту секунду Гермиона чувствует его ужас. Он охватывает ее, душит, заваливает на землю рядом с чужим отцом, глаза не знают, за что зацепиться. Если у нее и была капля сомнений в невиновности Гистеона, то сейчас она исчезает. Из дома выбегает женщина. Темные волосы развеваются от резких движений, она резко останавливается, замирает, а потом начинает кричать. Картинка смазывается, но Гермионе это не так важно. Она нашла опорную точку и начинает отсчитывать дни. Утро до смерти Гипериона: сон, ссора супругов, искаженное лицо темноволосой женщины. Вечер предыдущего, утро последующего, за три дня, за пять. Вот отец показывает Гистеону мертвых кур, вот Гистеон едет на машине. День, яркая вспышка, обнаженная женщина. Не та черноволосая. Холст. Очень много холстов, их Гермиона видела в рыбацком домике. Воспоминание светится: у Гистеона в руках кисти. Вечер за неделю до опорного дня: Гистеон стоит на берегу, солнце почти опустилось за горизонт, на озере волшебно красиво, туман его захватывает. Из плотного молочного облака тумана выплывает лодка. В ней — Гиперион. Пышная борода и усы. Это крепкий широкоплечий мужчина, стать свою он передал Анабель. Рядом с ним в лодке ребенок. Девочка. Очевидно, дочь Гистеона: те же огромные голубые глаза, те же черные волосы, что и у матери. Воспоминание теплое, ни капли тревоги, но сердце самой Гермионы начинает биться чаще. В этом доме для нее вечер — время опасности. И сложно представить, что всего несколько месяцев назад дед и внучка свободно плавали вечером по озеру. Без страха. Гиперион сходит на берег, помогает выбраться ребенку, Гистеон шагает к ним навстречу и берет из рук отца кувшин с водой. Гиперион и его внучка возвращались с острова, после того как набрали воды из колодца, и все выглядит так, будто в этом нет ничего удивительного. Гермиона возвращается к воспоминанию и начинает разглядывать их снова. Она ищет медальон. И находит. Он на шее девочки. На Гиперионе защиты нет никакой. Безумие. Сейчас вечером из дома они не выходят даже с цепочкой на шее. Она выбирается из воспоминаний Гистеона мягко, почти выскальзывает. Еще секунду его глаза пусты, а потом он вздрагивает, мотает головой морщится и оживает. — Нашли что-то? — спрашивает он тут же. — Ничего конкретного, но у меня есть несколько вопросов. Гистеон кивает. — Женщина с темными волосами — ваша жена? — Да. — С рыжими? — Не моя жена, — после секундной заминки отвечает он и отводит глаза. Видимо, это то самое, что так беспокоило его в воспоминаниях. Гермиона кивает, садится на кровать и оказывается прямо напротив его стула. Она не хочет задавливать его вопросами, поэтому решает отвлечь внимание на приятное. — Я видела в воспоминаниях холсты, краски. Вы рисуете? Он задумчиво надувает щеки. — Рисую. В нашей семье многие рисуют. Рисовали, — поправляет он себя. — Есть легенда, что нам дается либо волшебство, либо талант художника. — Гистеон усмехается. — В рыбацком домике ваши работы? — Гермиона раскрывает блокнот, в котором уже исписан десяток страниц. — Мои тоже, деда. Я дочь учу рисовать. — Он тепло улыбается. — Правда, она, кажется, волшебница. Вы не знаете, когда точно проявляется магия? — У всех по-разному, — Гермиона чиркает ручкой. — Во сколько у вас? — как будто с надеждой спрашивает он. — Впервые — в шесть. Он задумчиво кивает. — Но я слышал, что и в девять. И даже в десять может. Гермионе хочется его поддержать, но сейчас у нее есть более важная задача и цель: помочь его сестре. — Я заметила одно ваше воспоминание, которое меня очень беспокоит. — Она сдвигается ближе к краю кровати. — Ваш отец брал вашу дочь на остров? — Гермиона начинает кусать губы. — Как ее зовут? — Алессандра. В честь моей матери. — Чудно, — кивает Гермиона и смотрит на него внимательно. Гистеон задумывается всего на секунду, а потом пожимает плечами и как что-то абсолютно обыкновенное произносит: — Да, брал. И мой дед брал меня. Такого ответа Гермиона не ожидала никак. — Это же опасно? — ее недоумение читается в голосе безошибочно. — У нее медальон на шее, да и отец всегда был очень осторожен. Ребенку здесь скучно, а лодка, остров, колодец — хоть какое-то приключение. Она сама просилась, а отец был рад, что будет кому дело передать, — Гистеон невесело ухмыляется. — Если соблюдать правила, то ничего не случится. — Пожимает плечами. — Уйти — до заката, зайти — сразу после рассвета. Голубые глаза Гистеона смотрят с грустью, и Гермиона снова находит в нем очарование, хотя абсолютно не согласна с его легкомыслием. — Когда живешь здесь из века в век, то некоторые правила нарушаешь уже по привычке. Раз ничего не случилось, — он загибает палец, — два, три, а потом уже кажется, что и не случится. — Гистеон машет в воздухе рукой. — Дед говорил, что дух защищает колодец, а не остров. Если после заката вы не рядом с колодцем, то скорее всего с вами ничего и не случится даже без медальона. Правда, я не проверял. Колодец, а не остров… Гермиона не может назвать это интуицией, но что-то глубоко внутри подсказывает ей, что истина где-то рядом. — А я могу поговорить с вашей дочерью? Вдруг на острове произошло что-то, что могло изменить все. Ведь она была там с дедом. Гистеон вдруг меняется в лице, резко встает и отрицательно мотает головой. — Извините, мисс Грейнджер, но моя дочь через это проходить не будет. Он явно имеет в виду легилименцию. — Конечно, нет, — Гермиона встает тоже. — Я бы с ней просто поговорила. Уже по лицу Гистеона она понимает, что уговаривать его бесполезно. — С ней может поговорить Анабель. Я напишу ей список вопросов. — Гермионе важно не потерять ту нить доверия, которая связала их парой минут назад. — Допрос? — Ваша дочь может спасти жизнь вашей сестре. Гистеон набирает в легкие воздух и задумывается. Гермиона бьет точно. Кое-чему у Малфоя она научилась.

***

Гистеон уезжает, но обещает подумать. Когда Гермиона увидела, что в его глазах мелькнуло сомнение, она начала грязно давить на чувство вины, перекладывать ответственность и манипулировать. Гермиона побывала у него в голове и знает слабые места. Она снова перечитывает книгу об острове, лежа на кровати Малфоя, и находит в ней то, чего не замечала раньше. Она прочла дважды. Гермионе казалось, что она поняла и запомнила все, но она не увидела главное. Дух защищает колодец, а не остров. Колодец — его сокровище. Гистеон абсолютно прав. Тогда почему дух разрешил себе перейти на другую сторону озера? Здесь его колодца нет.

***

Малфой приезжает через два дня после отъезда. Вечером. Кивает ей коротко и, когда Гермиона говорит о том, что приезжал Гистеон, указывает глазами на лестницу. Внутри нарастает волнение, но если быть честной, то оно ударило в голову, как только Малфой открыл дверь. Все оборвалось, застучало и затрепетало. И вместе с этими нелепыми романтическими порывами на его появление отозвалось все ее тело: низ живота потянуло, а рот наполнился слюной. Похоже на рефлекс. Она поднимается по ступенькам, и ладони ее уже горят. Открывает дверь, и голова начинает кружиться. Малфой сидит на кровати, опустив голову, сумка валяется рядом на полу, а Гермиона надеется, что он не заметил, что его покрывало смято. — Что-нибудь важное узнала? — глухо, но как будто мягче, чем обычно, спрашивает он. — Есть странность. — Она молчит, обдумывая ответ. — Интригуешь? — Малфой поворачивает голову, но, чтобы увидеть Гермиону, ему нужно обернуться. Видимо, для него это слишком. — Думаю, как ответить коротко. Вдруг у тебя снова нет времени на объяснения. — Гермиона ходит по тонкой грани, но ей самой это нравится. — Обиделась, — устало, но с улыбкой в голосе произносит он. — Подойди ко мне. Это голос, от которого по ее спине бегут мурашки и перехватывает дыхание. Он сейчас может отдавать ей приказы, и она поймет, что стоит на четвереньках, только через пару секунд. — Думаю, тебе нужно отдохнуть. Завтра поговорим, — она уже собирается шагнуть к двери, но он оборачивается. — Грейнджер, я знаю, что вину мне придется искупать, а раны твоего самолюбия — зализывать. — Он делает многозначительную паузу, и ее бросает в жар. — А сейчас подойди. Мне нужно. И он говорит это так, что она идет. Останавливается в шаге, а он притягивает к себе и утыкается носом в живот, вдыхает глубоко и на выдохе стонет. — Так хочу тебя, и так устал. Откровенно настолько, что она не сдерживается и запускает пальцы в его волосы. По телу проходит волна какой-то неправильной нежности. — Меня вызвали к матери, — он все еще дышит ей в живот своим горячим дыханием, — у нее был приступ. Всегда прошу мне сообщать, чтобы успеть попрощаться, если она забудет меня навсегда. Гермионе становится стыдно. Она знает, что Нарцисса Малфой в Мунго, что теряет память и уже плохо узнает людей. Что все, что с ней происходит, слишком похоже на почерк Беллатрисы и на то, что переживают родители Невилла. Гермиона гладит его по волосам и вдруг спрашивает: — Хочешь, я сегодня останусь здесь? — Хочу.