Туман над озером

Полуправда — ее любимый вид лжи. Допрос вчера был не у Гистеона, а у Гермионы. На кухне, с чашкой кофе и тарелкой шоколадного печенья в семь часов вечера. Печенье помогло ей выдержать и испытующий взгляд Падмы, и ее неожиданно резкий тон, и повторяющиеся вопросы, которые явно были призваны подловить Гермиону на вранье и заставить оправдываться. Но Гермиона не врала. Она недоговаривала. Падма узнала о том, как Гистеон нашел тело отца, как за несколько дней до этого выносил из курятника мертвых птиц, как был безутешен и боялся за свою дочь. Рассказала Гермиона и о том, что ребенок бывал на острове с дедом. Не рассказала только, зачем туда отправлялся дед. — Если бы дух был привидением, я бы даже предположила, что ему стало скучно и он решил поиграть с девчонкой. — И Гермиона не иронизировала. — Но он дух, а у духа только одна привязанность: место, которое он считает своим.

***

Спящий Малфой такой беззащитный и красивый, что все внутри замирает. Челка падает на лоб, и Гермиона не рискует убрать ее: боится разбудить. Она хочет запомнить его таким, заметить каждую родинку, каждую морщинку и эту утреннюю щетину, которую, кроме нее, не видит никто. Она хочет уткнуться носом в его шею и вдохнуть глубоко. Так, чтобы его теплый запах проник в ее мозг и остался там, где-то глубоко-глубоко, чтобы она могла достать его и насладиться, когда все закончится. А закончится все скоро. Эту мысль она отбрасывает быстро, но с болью. Гермиона покидает его постель уже утром. Половицы скрипят под ногами, и ей кажется, что в одной из комнат этого коридора кто-то уже проснулся.

***

Анабель — ее верный союзник. Она знает все, она беспокоится о своей племяннице и полностью осознает опасность, которая грозит ей самой. Она совсем не наивная девушка, и у нее отличная хватка. Романтическая связь с Колином никак не затуманивает ее мозг, и Анабель сама предлагает Гермионе поговорить с Лесси, как называют Алессандру в семье. Сомнений в том, что Гистеон ей это позволит, у Анабель нет. Втроем с Падмой они составляют список вопросов для восьмилетней девочки. Чуть позже вопросы добавляет уже Малфой. Те, о которых Падма не узнает.

***

Его пальцы скользят по поверхности. Ровной, влажной, гладкой. Гермиона не знала, что можно так чувственно мыть чашку. — Надо же, ты умеешь делать что-то руками, — она стоит рядом, опершись бедром о столешницу, и делает вид, что увлечена своим кофе на случай, если на кухню зайдет кто-то еще. — Ты знаешь, что руками я умею делать многое. — Его взгляд прошибает насквозь. Гермиона отводит глаза, а потом решается. Приближается немного и тише, чем до этого, произносит: — Зайди ко мне сегодня вечером, — смотрит прямо на него. — Хочу попробовать кое-что. — Кое-что? — он вытирает руки полотенцем так же неторопливо, как снимает с нее одежду, когда у них есть время. Гермиона берет его руку, а внутри нарастает дрожь, сердце уже колотится в ушах, но она не простит себе, если не воплотит свою фантазию в жизнь. Подносит ладонь к лицу и обхватывает его большой палец губами. Малфой шипит — она прикрывает глаза, втягивает глубже и начинает посасывать отчаянно медленно, с чувством, смакуя, наслаждаясь. Его рука пахнет мылом, его кожа гладкая, ее язык ласкает кожу, и почему-то Гермиона возбуждается сама. — Если это то, что я думаю, то я начинаю считать часы, — дыхание Малфоя обжигает щеку. Она выпускает палец изо рта и облизывает губы. — Это то, что ты думаешь.

***

Как ему нравится больше, Гермиона понимает спустя пару минут: Малфой направляет ее рукой и стонами. В какой-то момент она закрывает глаза и отдается ощущениям, чувствам и интуиции. Она смущается, только когда поднимает глаза и встречается с его прожигающим взглядом. Замирает на секунду, а потом берет глубже, чем до этого, и слышит сдавленный стон. Ликует и дрожит. — Почему так смотришь? — спрашивает она, оторвавшись на секунду. — Отдельное удовольствие, — его голос хриплый и низкий. — Что тебе отсасывает Грейнджер? — Что Грейнджер это нравится.

***

Он проводит пальцем по груди, цепляет ногтем сосок, и Гермиона вздрагивает. Ведет дальше, к пупку, лобку, обводит выпирающую косточку и впадинку между ногой и низом живота. Это его нежность. Он никогда не говорит ей ничего, что можно принять за нежность, но то, как он ее касается после, заставляет все внутри трепетать. Гермиона гладит его волосы, пропускает сквозь пальцы и не может признаться даже самой себе, что любуется ими. Им. Им рядом с ней.

***

Насколько далеко зашли отношения Анабель и Колина, становится понятно в тот день, когда Анабель отправляется на станцию, чтобы отправить скорое письмо брату, а Колин едет вместе с ней. Это письмо — почти угроза. Если Гистеон не привезет Лесси, то Анабель приедет к ним сама. И никто не сомневается в том, что она это сделает. Тучи нависают над озером с самого утра, давят на голову и заваливают в сон. И к полудню Гермиона решает лечь в постель на полчаса. Полчаса превращаются в час, и просыпается она от криков, доносящихся с первого этажа. Пока Гермиона спускается с пульсирующей болью в висках, крики затихают и входная дверь громко хлопает. На кухне ее встречает Падма, которая уже несколько дней выглядит так, будто давно собрала вещи и ждет возможности исчезнуть отсюда навсегда. — Анабель ворвалась, как смерч, — она невесело усмехается, — как бы забавно это ни звучало здесь. — Подносит чашку к губам и допивает то, что было уже на дне. — Похоже, Колин ввязался в драку за честь своей русалки. Она встает, берет пустую чашку и наливает в нее чай. — Почему русалки? Какая драка? — Мысли в голове бурлят, закипают. — Она плавает голой по утрам. Гермиона морщится от спазма, который пробивает виски в секунду. Падма снова садится за стол и берет из чашки печенье. — Они были в деревне, отправляли письмо. Там кто-то что-то сказал про Буххардов, а Колин сорвался и полез в драку. Становится понятнее хоть немного. — А где Малфой? — Малфой, — растягивает Падма, и ее улыбка Гермионе не нравится. — Отправился спасать несчастного возлюбленного. Это, конечно, очень странно. Какой из Малфоя спасатель? Гермиона не отвечает ничего. Она поднимается к себе в комнату, чтобы взять палочку и отправиться за ними, но тут понимает, что солнце уже зашло. Она не может выйти из дома без угрозы погибнуть. Палочку она все же берет, и еще пять минут крутит ее в руках, пока дверь внизу не хлопает снова. Гермиона выскакивает в коридор и видит Малфоя, который то ли скрывает улыбку, то ли морщится от боли, потому что его губа и скула разбиты. — Не спрашивай, — мотает он головой и проходит в свою спальню. Гермиона возвращается к себе, находит в сумке заживляющее зелье и идет за Малфоем. — Снова сказал какую-то гадость о чьей-то матери? — спрашивает она иронично, закрывая за собой дверь. — Криви справился без меня, — Малфой стоит у зеркала и разглядывает свое отражение. — Думаешь, шрам останется? — он поворачивает голову. Гермиона тянет его за рукав и толкает на кровать. Малфой успевает сесть и расставить ноги, чтобы она встала между ними. — Тебя шрам не испортит. — Меня мало что может испортить, — он запрокидывает голову и смотрит прямо на нее. Он прав. Его не испортит почти ничего. — Бросился в драку? — Я? — нелепость ее вопроса очевидна. — Скорее, драка бросилась на меня, и я пропустил удар. Но с кучкой маглов без оружия я как-нибудь справлюсь. Гермиона очищает палочкой неглубокую рану и достает из кармана зелье. — Применил магию? Забыл о Статуте? — Здесь волшебники живут веками. Мы научились заметать магические следы, — его губы расплываются в улыбке, но Малфой тут же шипит и морщится. — Не крутись, — она наносит мазь на рану на скуле и уже тянется к губе, но он ее останавливает. — Леди должна поцеловать героя, победившего в поединке, — одна его бровь выше другой, и это выражение лица кажется Гермионе невозможно сексуальным. — Не помню таких правил в рыцарских поединках. — В этом году приняли. Пару недель назад, — произносит он невозмутимо. — М-м, — она наклоняется к нему и уже почти чувствует вкус губ и крови, как за спиной открывается дверь. Они оба вздрагивают, Гермиона отскакивает на шаг, но это, очевидно, уже бессмысленно. — Какая простая и очевидная причина, — Падма стоит в проходе, сложив руки на груди. — Я не могла понять, почему мы торчим здесь и чего ждем, — она смеется зло, а потом шлепает себя ладонью по бедру. — А все так просто: ты не можешь натрахаться с Малфоем. Гермиона хочет сказать, что это не то, чем кажется, но это именно то. Сказать ей нечего. — Я думала, мне кажется. Ты же так страдала, даже плакала из-за Дина… — Падма широко раскрывает рот, крутит головой, а в глазах ее презрение. Они смотрят друг на друга еще пару секунд, а потом Падма разворачивается и выходит. Грохот двери бьет по ушам — Гермиона зажмуривается, как от яркого света. То, чего она так опасалась, случилось. Эту сплетню Падма разнесет по всему Министерству в один день, и когда сама Гермиона вернется в Лондон, ей останется ловить осуждающие взгляды и слушать шепот за спиной. Догадки, домыслы, откровенная ложь. — Я так и знала, что это однажды случится, — она отступает на шаг и прикрывает ладонью рот. От резкого волнения начинает кружиться голова. — Как я не закрыла дверь? — Гермиона запускает пальцы в волосы и начинает отсчитывать шаги по комнате, пытаясь успокоить сердцебиение. — Да плевать, — Малфой падает на кровать и вытягивает над головой руки. Он спокоен и даже как будто весел. — Это тебе плевать. Твоя репутация тебя не волнует, — голос Гермионы срывается, и ей самой от себя тошно. Малфой смотрит на нее долгим внимательным взглядом, а потом закрывает глаза.

***

Падма уехала первым утренним рейсом, и всем как будто стало легче дышать. Колин и Анабель не отрываются друг от друга, и Гермиона впервые слышит, как кому-то на самом деле читают стихи. Им с Малфоем тоже нет смысла скрываться, но вместо безудержной страсти в них поселяется напряжение. И все же Гермиона лежит рядом с ним в постели и не думает о том, закрыла ли она дверь на замок. В постели они лежат одетые, и каждый думает о своем. — Сколько времени у нас есть до того, как она напишет отчет? Или что она там может написать? — спрашивает вдруг Малфой. Гермиона вздыхает и задумывается. За окном шумит ветер, ветки бьются в окно, и перед глазами плывет из-за резкой смены погоды. — Сегодня суббота. Завтра никто не работает. Если в понедельник она пойдет в Министерство и сообщит о том, что на острове дух, что мы не справились с этой проблемой и она угрожает жизни человека, то займутся этим они не раньше, чем в среду. Отправить кого-то соберутся в пятницу, но там опять выходные. — Она смотрит в потолок не моргая. — Может, и неделя. — А пессимистичный прогноз? — Два дня. — Паршиво, — вздыхает Малфой. — От Министерства я не жду ничего хорошего. Они снова молчат, и Гермионе вдруг хочется поговорить о том, о чем никогда не решалась. Именно сейчас это становится важным, потому что Малфой для нее тоже становится важным, и изменить это она пока не в силах. Разговаривать им всегда проще после секса, поэтому Гермиона поворачивается на бок, придвигается ближе, перекидывает через Малфоя ногу и оказывается сверху. Одним движением она скидывает с себя свитер и остается в тонкой майке. Малфой тут же обхватывает ладонями ее грудь. — Они стали больше? — спрашивает он с сомнением. — Менструация скоро. — М-м, нам стоит поторопиться? Хотя… — в его глазах горит азарт. Она неловко усмехается. — К кровавым простыням я пока не готова. Он ласкает грудь и по телу проходит одна горячая волна за другой. — Правда, что они становятся чувствительнее? Гермиона кивает и прикрывает глаза от разряда удовольствия и боли, когда его пальцы сжимают соски.

***

— И нет сожаления? Или раскаяния? — А в них есть смысл? — ладонь Малфоя лежит на ее бедре, и от этого странно тепло. Гермиона молча смотрит в окно. Небо все еще затянуто тучами. Теперь как будто еще более темными. — Ты думал, что могло быть по-другому? — Не могло. — Он убирает руку с ее бедра. — Теперь мы знаем, каким оказался результат, а тогда я стоял на развилке. И по второй дороге я двигался к своей смерти. Гермиона поворачивается на бок и смотрит прямо на него. — А если бы ты обратился к Дамблдору? Он ведь мог помочь. Малфой морщится. — А ты бы обратилась к Снейпу? Если бы Дамблдор приказал тебе выполнить его задание. Искала бы помощника среди врагов? — Это другое. — Ей вдруг становится холодно. — Для тебя другое, а Дамблдор никогда не был на моей стороне. И поверить в то, что вдруг внезапно встанет, я не мог никак. Малфой садится на постели и тянется к брюкам. — Мне было семнадцать. — Он не оборачивается. — А в семнадцать сложно оценить масштаб ужаса, который с тобой происходит. Он встает, и Гермиона видит его спину. На плечах остались следы от ее ногтей. Малфой оборачивается и ухмыляется своей абсолютно малфоевской ухмылкой. — Но важно не то, что со мной сделали, а что сделал я с тем, что со мной сделали. — Он поднимает с пола рубашку, накидывает ее на плечи и начинает застегивать. — Пять лет назад я сидел в Азкабане и думал, что моя жизнь кончена, но сегодня подо мной стонет Гермиона Грейнджер, а ужин я закончу бокалом отменного виски. Гермиона сглатывает. — Говоришь так, будто я твой трофей, — она нервно улыбается, но выходит плохо. Он смотрит на нее и не пытается оправдаться. — Я ведь тоже твой трофей. — Снова эта ухмылка. — Плохой мальчик излечивает раны, которые нанес хороший. — Его взгляд вдруг становится колким. — Боишься, что твои друзья начнут тебя презирать, если узнают, с кем ты трахаешься, но отказаться все равно не можешь. Ей как будто дали пощечину. Гермиона резко садится и натягивает простыню на обнаженную грудь. — Тебя ведь заводит, когда я использую левую руку, чтобы ты кончила? — в лице его больше злости, чем когда-либо. — Не знаю, чем она вам так нравится, но, поверь, ты не первая. — О чем ты? — выдавливает из себя Гермиона. — Метка… — его губы кривятся то ли от отвращения, то ли от раздражения. — Я не думаю о твоей метке. — Правда? А мне кажется, что только поэтому ты и чувствуешь себя свободной. Потому что знаешь, что хуже меня ты не станешь никогда. Что бы ты ни сделала. — Его ноздри раздуваются, а губы превращаются в тонкую линию, как всегда, когда он взбешен. — Я не забочусь о своей репутации, потому что хуже она уже не станет. Так ты хотела сказать тогда? Когда Падма нас увидела, — он нервно сглатывает. — А ты навсегда должна остаться святой, золотой, идеальной. Она вскакивает с постели, судорожно натягивает на себя джинсы и свитер, запихивает белье в задний карман и шагает к двери. Останавливается в одном футе, оборачивается и произносит четко, чтобы он услышал: — Я никогда не стала бы спать с тем, кого считаю хуже себя. Грохот двери точно будит в этом доме всех.