Тление Цикад

Вот я просыпаюсь каждый день и, честно говоря, не понимаю, а в чём смысл жизни? Вроде 17 лет, парень подрос, не маленький, но всё равно... Какие перспективы? Вроде просыпаясь в кровати, я должен быть благодарен жизни, что я вообще жив и что я просыпаюсь именно в этой кровати, да вот каждое утро я ловлю себя на одной-единственной дрянной мысли: Сейчас бы пива. А дальше как пойдёт — я не задумываюсь, хотя бы потому, что пива у меня нет. А если бы было? На часах, однако, совсем не утро. Точно помню, что я вырубился сразу после того, как отвёл Ниффти в школу. Уже час дня. М-да, было бы пиво, я был бы весьма безответственным братом. Я встаю с жёсткой кровати, натягиваю на себя спавшую с тела кофту, а затем бросаю уставший взгляд в окно. На улице светло, постепенно осень сменится зимой, и всё станет в разы хуже. Подумать только, когда-то зима ассоциировалась только с праздниками: с весёлым временем снежков, снеговиков, тёплого какао, подарков и праздничного стола. А теперь это очередная голодовка и забастовки. Вместо салютов — грохот автоматной очереди, взрывы вдали, и иногда хочется встать на колени и начать молиться. Но я до такого ещё не опускался и не планирую, по крайней мере в ближайшее время. Я встаю с кровати, почти спотыкаясь о сумку с боеприпасами и, ругнувшись под нос, пинаю её под кровать. Моя комната безобразна, хотя бы потому, что половина вещей здесь не принадлежат мне, и у меня нет никакого желания разгребать чужие вещи. Грязная кровать, потому что меня не волнует, как спать, вся завалена одеждой, рядом старый шкаф, который не закрывается до конца, потому что он сломан, на нижней полке лежат консервы и вода. Зачем вода? "На случай голодовки." Я усмехаюсь. Конечно же, я не поверил ему, но задавать вопросы в этой семье — бесполезный шаг, который может только усугубить ситуацию, что уж там про ответы. А ещё тут много сумок разных размеров, в каждой — разные вещи, но я бы назвал это одним словом: хлам. Мой брат параноик. Он параноик до мозга костей, и это мешает жить, ведь чуть что — сразу: "Хаскер, не общайся с теми и теми, иначе они могут тебя убить," или "Хаскер, не говори про то и то, иначе тебя прикончат", "Хаскер, не ешь, не пей, Хаскер, не думай." Бесит. А что бесит ещё больше, так это тот факт, что я и вправду слушаюсь, но не могу понять почему. Наверное, у Аластора талант ссать в уши и заставлять верить в бред, который он несёт. А я ведь даже не знаю, кем он работает и почему его никогда нет дома. Но догадка есть: он просто убегает от семьи, хотя постоянно твердит, мол, никому не смей помогать, кроме Ниффти. Эта попытка показаться заботливым заставляет меня едва ли сдержаться, чтобы не ударить стену возле двери на кухню. А ведь эта стена и так прогнулась и едва ли не сломалась под ударами, полными злобы. Я что, маленький, чтобы Аластор указывал мне, что делать? Однако деньги нужны, я даже на работу нормальную не устроился, потому что Аластор запретил. Запретил, спрятав куда-то документы, приходится работать почти что нелегально. С друзьями. Иногда я хожу подменять их и чиню какую-то мелочёвку, вроде радио и остальных вещей. Это не доставляет удовольствия, особенно учитывая, что в любой момент меня могут задержать за отсутствие документов. Спасибо братцу. Как взаперти — не жизнь, а сплошное выживание. Если бы я мог сбежать и найти новый дом, вдали от недомолвок Аластора, вдали от страха за свою жизнь и жизнь сестры, если бы у меня был хотя бы крохотный шанс стать смелее и сильнее и перестать прятаться и зависеть от Аластора... Но это невозможно. Он держит нас, как в капкане, он никогда не выпустит нас из-под своего контроля. Я выхожу на кухню — маленькую, пыльную и опустошённую. Одно окно с видом на карантинную зону, небольшой стол со старым белым диваном рядом и пара стульев. Холодильник, что иногда перестает работать, и куча полок. Там тоже еда, а ещё бинты и лекарства. Я уверен, что на большинство из них у нас нет разрешения. Открыв холодильник, можно подумать, что тут правда никто не живёт. Из еды осталась кукуруза в тарелке, которую я вынимаю с уставшим вздохом. Ниффти не доела, а значит, доем я. Ковыряю её, кукурузу, что уже по горло, вилкой. Совсем надоела, но Ниффти обожает, для меня остаётся загадкой – почему. Что особенного в этих жёлтых кусочках, у которых почти нет вкуса? Пресно и безвкусно, а ещё этим не наесться. Хотя мне часто Аластор предъявлял за прожорливость, а как по мне — это просто он ничего не ест. Все мои друзья едят ровно столько же, сколько и я. Я оставляю тарелку в раковине, поверх башни из грязной посуды, и нехотя беру ключи со стола, перебирая в руках. Ключ от мастерской, где я подрабатываю, и ключ от дома. И скрепка. Аластор сказал, что очень важно носить с собой эту универсальную вещь, ведь если что-то случится, то нужно быть готовым ко всему. Па-ра-но-ик. Но мне лень снимать это, не мешает же, тем более, если это избавит меня от лишних упрёков, я только счастлив буду. Я поворачиваю замок и толкаю дверь от себя, тут же оказавшись в коридоре, каждая соседняя дверь — чья-то квартира. Такой же маленький дом с одной комнатой, маленьким туалетом с душем и чуланом. Условия не райские, не сравнимые с условиями прошлого мира. Но у нас хотя бы есть дом. Впрочем, почему тогда я так хочу сбежать отсюда? Всё давно не так, как было 7 лет назад. Я бы отдал всё ради ещё одного дня дома, с мамой, с отчимом. Новогоднее застолье, красивая ёлка, украшенная яркими гирляндами и игрушками. Скудно, по меркам того времени, но как же меня это завораживало — сам вид праздника, мишура по квартире и вкусная еда на столе. Впервые я увидел на кухне так много всего, впервые мне довелось услышать смех мамы и Аластора, искренний, не едкий и не выдавленный. И я сам смеялся, поглощённый ожиданием того самого часа, когда взорвутся первые феерверки и салюты. А подарки? Какая это редкость в моей семье. Я впервые получил так много, по моей памяти. Я впервые был счастлив. Я встряхнул головой и закрыл дверь, резко поворачивая ключ в сторону. Связка сразу полетела ко мне прямо в карман, и я томно вздохнул, уже чисто на автомате иду к выходу. Улицы карантинной зоны всегда мне казались чересчур мрачными и безжизненными, люди тут улыбаются редко, серые бетонные здания отдают грязным оттенком и повсюду всегда стоят солдаты. Может, не всегда, но частенько главную улицу патрулируют, эта улица находится всего лишь через два здания. Не помню, жили ли мы здесь все эти семь лет или нет, но этот маленький район идеально подходит для незаконной дряни. Ну, я ведь тоже не совсем легал, допустим, мне это на руку. Но всё равно отвратно даже подумать о том, что в нашем районе не заделана одна дырка в стене, и чисто теоретически туда может пролезть какая-то тварь. Куда только смотрят ФЕДРА? Здания меняются одно за другим, я вижу знакомых мне людей, иногда молча киваю, в знак скудного приличия. Стоит мне зайти в уже знакомый, очень узкий коридор к магазину, как я замечаю, что дверь внутрь уже открыта. Сверху светит жёлтая лампочка, а как я заверну внутрь, то сразу увижу кучу хлама, которую продавец пытается сплавить уже лет пять. Я помню, как этот магазин только открылся, иногда тут найти полезное можно, но не особо часто. Я толкаю дверь и захожу внутрь. Меня встречают солдаты ФЕДРА, укутанные в чёрные формы. Один из них тут же наводит в мою сторону автомат, он примерно моего же роста, но проглядывается в нём худощавость, а вот второй солдат, что крепко держит человека, к которому я пришёл, не отличается особым телосложением и всего лишь немного ниже меня. — Это он? — Спрашивает первый солдат с хрипотцой в голосе и кивает в мою сторону. Я осторожно приподнимаю руки вверх, пялясь на продавца. — Да, да! — Взвыл он и тихо заскулил, когда его попытался поднять второй мужчина в форме за короткие, сухие, как солома, светло-русые волосы, — Я сказал всё, что знал. Этот продавец худой, его лицо округлое, и мне всегда он внешне напоминает крысу: нос пяточком, зубы часто торчат наружу, а глаза всегда широко раскрыты. Он постоянно ходит сгорбившись, а его тело дёргается, особенно конечности. Кожа имеет почти что зеленоватый оттенок. Его зовут Мило. Родители явно постарались, чтобы поднасрать своему сыну. Одним словом — мерзость, а не человек, но у меня нет выбора. — Мы уже поняли, — буркнул солдат побольше. Я нервно сглотнул и начал перебирать варианты ответа так, чтобы при этом не вызвать подозрений. Документов дома нет, а угодить в тюрьму – ужасная перспектива. Я открыл рот, чтобы сказать самое банальное, что пришло мне в голову: "Я просто посмотреть товар", ведь, сука, я не знаю что со мной сейчас будет. И мне страшно. — Хаскер Хилл, верно? — первый солдат немного опускает дуло вниз и подходит ближе, я молча киваю и закрываю рот покрепче, — Я офицер Байл. Нам нужно кое-что обсудить. Я невольно сжал руки в кулаки и медленно опустил их вниз, по бокам. Напарник Байла отвёл Мило чуть подальше, но мне не нужно смотреть в их сторону, чтобы чувствовать на себе пронизывающие, острые взгляды. Воздух словно стал колючим, мне захотелось тут же выбежать на улицу, пока кислород не задавил меня со всех четырёх сторон. Но я заставляю себя стоять дальше и смотреть в глаза офицеру. Я точно знаю: это не кончится хорошо ни для меня, ни для Ниффти, и, может, даже для Аластора кончится так себе. А могу ли я сдать его прямо сейчас со всем тем компроматом, что разбросан по квартире? Да, я могу... — Ваш брат, Аластор, — медленно начинает Байл и заставляет меня сесть на ближайший стул, на который накинута какая-то тряпка в индийском стиле. Я напрягся, и, судя по взгляду офицера, это очень заметно. — Говорил ли он вам что-нибудь о вашем новом положении? Я напрягся, пытаясь выудить из своей памяти хотя бы расплывчатые намёки, но ничего не могу вспомнить. Он ушёл два дня назад, но максимум, что я заметил — Аластор обнял и меня, и Ниффти перед уходом. И дал больше патронов, а затем по своему обычаю втирал про то, как важно меньше влезать куда-либо и особо не борзеть, если всего хватает. А если не хватает, мол, ты знаешь, куда обращаться. Что я и попытался сегодня сделать, ага. — Каком ещё положении? — Мой голос непроизвольно опустился, я не сразу почувствовал, что начал хмуриться. Напарник Байла громко усмехнулся. — Ну и семейка, — его голос напоминает о чём-то медвежьем, но это едва уловимо за этой тряпкой на его лице. Анонимность, присущая почти всем солдатам. Интересно, имеет ли это отношение к митингам? Но, несмотря на скрытность, я начал бурить его взглядом, чувствуя желание вмазать ему разок. Он не имеет никакого права судить мою семью. Какое ему, сука, дело? — Так даже проще, — говорит спокойно Байли и затем останавливается прямо передо мной, — слушай меня внимательно: если ты вдруг планировал отправиться куда-нибудь, то я очень тебе не советую. Не советую даже выходить за пределы района, иначе тебя, в лучшем случае — просто повяжут, а в худшем — застрелят. Я мигом посмотрел на офицера передо мной и выпучил глаза на него, слыша, как солдат на фоне позволяет себе посмеиваться с ситуации. Я помотал головой и тронулся с места, выпрямляя ноги, однако Байли останавливает меня рукой и усаживает обратно на стул. — Твой брат выполняет особое задание от ФЕДРА, и если ты решишь хоть что-то предпринять, то лучше от этого никому не станет, — офицер крепко вцепился в моё плечо рукой, так, что начало тревожно болеть, но я даже не думал о боли, которая камнем давит на мышцы. — Какое ещё задание? — Начал я оборонительно, — что вы вообще несёте? — Может, ты скажешь? — Говорит напарник и грубо пихает Мило вперёд, отчего он чуть ли не падает на колени. — Нет, я же ничего больше не знаю! — Почти визжит он и поднимает перевязанные скотчем руки к груди. — Крэм, отставить, — строго выплюнул Байли напарнику и снова устремил взгляд на меня. Мило отскакивает дальше от Крэма, который только и делает, что наводит на него оружие, и прыгает за прилавок, уже появляясь ровно за моей спиной. — Мои клиенты сразу разорвали со мной любые контакты, — он говорит почти что ехидно, а затем облокачивается на деревянную поверхность, не смущённый тем, что на него теперь наведено аж два оружия. Я сижу смирно, не смея даже пальцем дёрнуть. Мне неприятности ни к чему. — Слушайте сюда, мальцы: у нас нет на вас никакого компромата, но стоит хоть кому-нибудь из тех преступников отклониться от выполнения договора — пеняйте на себя. Я вас щадить не стану, — процедил Байл, переводя взгляд то на меня, то на Мило сзади, а я только послушно закивал, надеясь, что на предупреждении всё и кончится. Я не хочу влезать в эту гущу, честное слово, я уже мечтаю о том, чтобы родиться в нормальной, адекватной семье без этой жести из ежедневной нервотрёпки. Байли наклонился ко мне чуть ближе, сжав плечо настолько, что я невольно зашипел. — Молись, чтобы твой брат не выбросил никакой херни, — я сглотнул и офицер наконец разжал моё плечо, которое я сразу же размял. Гад берёт сильно. Мило отпустили, а я просто сидел и... Смотрел, как солдаты выходят из магазина. Они просто пришли и начали мне угрожать, потому что... Аластор сделал что-то? И тут-то до меня дошло, дошло то, что повергло меня не то чтобы в шок, но в дичайший ужас, который заставляет сердце биться быстрее и кидаться от стенки к стенке. Меня парализовало, и одновременно я почувствовал острую необходимость вскочить и куда-то убежать. Мы — шантаж. *** Ниффти налетает на меня и обнимает за шею, я же обнимаю её в ответ и не могу сдержать улыбки. — Привет, малая, — говорю я и отпускаю её спустя пару секунд, а затем, взяв её руку в свою, отвожу в сторону нашего дома. Я мельком осматриваю взрослых вокруг, ненароком смотрю на уставших детей и тут же отвожу взгляд на сестру. — Хаск, я так устала! — Протянула она, а затем оглянулась на детей сзади и снова на меня, — а можно я схожу к Дейзи завтра? Она хотела показать мне...— — Нет, — я тяжело выдохнул и почувствовал, как всякая улыбка слезла с моего лица, а в груди стало тяжело. Я слегка сжал её руку в своей, — мы... — Что-то случилось? — Спрашивает она, хлопая глазами, и я останавливаюсь прямо посреди улицы, а затем опускаюсь перед ней на корточки. Её плечи кажутся до ужаса хрупкими под моими руками, я смотрю ей прямо в глаза. — Мы должны с тобой побыть в нашем районе какое-то время, пока Аластор не придёт, — я говорю медленно, стараясь звучать уверенно, но я точно знаю, что мой голос подрагивает, — у него проблемы. Ниффти молча смотрит, переминаясь с ноги на ногу, но никаких вопросов больше не задаёт. Её брови складываются домиком и она опечалено вздыхает, её плечи тут же падают вниз от груза усталости и эмоций. Я осторожно убираю руки с её плеч и притягиваю сестру к себе, удерживая её в крепких объятиях.