Хохотунья

      Юла глубоко вздохнула. Бессильно опустилась на землю. Расхохоталась. Сейчас, когда исчез постоянный страх быть схваченной, давлевший над ней всё это время, она ощутила себя совершенно опустошённой — тогда она жила на своём упрямстве, по инерции -лишь бы назло тюремщикам, а сейчас…       Сейчас у неё не было ни единой причины продолжать жить — в родной мир ей уже вряд ли удастся вернуться, да и если вернётся, что она там будет делать? Не известно, сколько лет прошло там, может день, а может — тысяча лет. Да и жить, как раньше, словно ничего не случилось, она не сможет — этот мир крепко привязал её к себе, искалечив и изуродовав так, что нигде больше ей не прижиться. Да и стоит ли ей жить? Борьба будет долгой, тяжёлой, изнурительной — и не факт, что она не погибнет, и нет гарантии, что смерть будет лёгкой. Если продолжит бороться за жизнь, рано или поздно её могут вновь схватить служители закона, заточить в подземной одиночной камере.       Уж лучше смерть, чем такой исход.       Сейчас оглядываясь назад, на весь пройденный ею путь, Юла чувствовала неимоверную усталость. Хотелось просто лечь под деревом и закрыть глаза. Уснуть. Не просыпаться. Она встала на ноги и подошла к обрыву, аккуратно прощупывая землю ногами, внизу с гулким шумом бились о скалы морские волны.       Если спрыгнуть сейчас вниз, всё закончится.       Не будет больше боли.       Не нужно будет переживать о том, что завтра ей будет нечего есть, что с приходом холодов ей будет нечего надеть, что в любой момент её даже здесь могут настигнуть слуги закона.       Юла уже стояла на самом краю, готовая спрыгнуть в любой момент. Она уже сделала шаг, занесла было ногу. И застыла. О чем она, черт возьми, думала?!       Что… Что она только что хотела сделать?       Девушка стремительно попятилась назад и упала на колени, скорчившись от боли в ногах. Её всю трясло, не то от страха, не то от усталости. От осознания того, что она только что пыталась сделать, хотелось плакать. Но она лишь зашлась хриплым, надрывным смехом.       Она долго смеялась, не в силах успокоиться — сказывалось напряжение последних десяти лет, постоянный страх. Всё было здесь чужим для неё, но здесь, на пустыре, с закрытыми глазами разницы между родным миром и этим для неё не было.       Не переставая смеяться Юла улеглась на землю, проведя рукой по лицу, убирая грязные волосы, свалявшиеся и напоминавшие паклю.       Как здесь тихо и спокойно.       Было бы здорово вот так навсегда здесь и остаться.       Уснуть здесь — не такая уж плохая идея.       Нет, прочь, прочь, прочь эти мысли! Надо поспать, а после отыскать населённый пункт.       С такими мыслями девушка провалилась в глубокий сон. Сколько она так проспала, Юла не знала. Проснувшись, она на ощупь стала искать спуск со склона, попутно едва не свалившись со вчерашнего обрыва. Потратив в итоге на путь до заселенного людьми места чуть ли не день, она таки дошла до какой-то не то деревни, не то города.       Как она потом выяснила, город принадлежал стране, не защищённой Мировым Правительством из-за своей бедности, однако сейчас ей не было до этого дела. Город, как она поняла после нескольких часов бесполезных скитаний по улицам, был немаленьким. Есть хотелось жутко. Придерживаясь за стену, пытаясь спрятать кандалы и лицо под тряпьем, гордо звавшимся плащом, она на ощупь, придерживаясь за стену, решила возобновить поиски пристанища. Потратив на это ещё несколько часов, она таки набрела на большую свалку. Там какой-то старик любезно подсказал, что на дворе сейчас ночь, и Юла с облегчением стянула с глаз повязку. Чтож, на свалке, по крайней мере, множество таких же как она.       Жить здесь можно.       Уныло бредя среди завалов мусора в поисках выброшенной еды Юла вдруг увидела рыжего мальчишку, не смотря на свой немалый рост, выглядевшего лет на шесть-семь, не больше. Он дрался с толпой взрослых — видимо, его поймали на краже и сейчас наказывали.       Ребёнок был силён и даже смог одолеть двоих из них. Но против толпы взрослых он все же был бессилен. В итоге взрослые паренька избили и ушли, а он остался валяться в пыли, сдерживая урчание в животе и сглатывая кровь. Юла застыла.       В голове ее, словно шторм, пронеслись воспоминания из родного мира — о младшем брате, таком же гордом и бойком рыжике. В ней боролись здравый смысл — ведь как она может позаботиться о ребёнке, когда и сама то еле держится? — и отголоски той прежней её, прежних принципов, растворившихся, казалось, в этом жестоком мире.       А ведь…       Если на ней будет лежать ответственность за жизнь ребёнка, она ни за что не сможет себе позволить даже думать о том, чтобы уйти из жизни. Да. Так она и поступит.       Юла подошла к ребёнку и, перевернув его на спину, осмотрела раны — по крайней мере сильных кровотечений не было, хотя рёбра вполне могли быть сломаны. Девушка по своему опыту могла сказать, что для жителей трущоб этого мира это было не самой серьёзной проблемой.       Взвалив мальца ростом уже почти с неё на спину, она потащила его в первый попавшийся безлюдный закоулок. Уложив его на удачно подвернувшиеся груды выброшеной ткани, Юла подобрала несколько чистых на вид тряпок и стала озираться в поисках источника пресной воды.       Однако оного не оказалось, и девушке пришлось пожертвовать свою последнюю флягу ворованного вина — смочив ткань, она начала протирать ранки и ссадины аккуратно, как только могла. Руки всё ещё слегка дрожали — с непривычки, от усталости, от голода. Закончив с обработкой и перевязкой ран Юла облегченно выдохнула, а потом, поняв, что так и не поела ни разу за три дня, вышла из тупика и отправилась на поиски съестного.       Оное нашлось не сразу, и тем не менее, по счастью это оказалась не просроченная или отравленная еда, а просто остатки, выброшенные забегаловками из города. Еда эта была настолько вкусной, что Юла вновь не смогла сдержать смеха — на этот раз чуть более счастливого. Наевшись сама, она обвела взглядом свалку и набрала еды для спящего в закоулке мальчишки.       Вернувшись, Юла обнаружила, что малец уже проснулся и с недоумением оглядывал повязки, слегка корчась от боли при слишком резких движениях. Увидев подошедшую он насторожился и весь напрягся, будто готовясь к бою. Однако грозный вид его разбился в дребезги, когда живот его предательски заурчал.       Усмехнувшись Юла спокойно уселась рядом с ним на тряпье и протянула объедки, добытые ей недавно. Мальчишка недоверчиво посмотрел на неё и хотел было всё же атаковать незнакомку (не то чтобы Юла его не понимала), но всё же голод был сильнее — он сдался и чуть ли не с руками оторвал у девушки еду, жадно впившись в неё зубами.       Так и пошло — пока малец лечился, он безвылазно сидел в тупичке, укрытый ворохом тканей. Юла днём просила милостыню в городе, а ночью рыскала по свалке в поисках съестного и тёплой одежды — не за горами была зима, и никто не знал, насколько суровой она будет. За месяц они успели привыкнуть друг другу и даже немного поладить.       Когда же мальчшка полностью поправился, он уже думал было уходить, но, услышав, как его окликнул незнакомый голос, он замер. Затем обернулся. В первый раз он слышал голос своей спасительницы:       — Как… имя? — она говорила запинаясь и с очень сильным акцентом. Её голос был хриплым и таким тихим, что парнишка с трудом его услышал.       — Юстасс.       — Уходишь?       — А не должен?       — Хочешь?       — Не знаю.       — Останься. Вместе. Помощь.       — Не бросишь?       — Нет.       — Хорошо. Останусь.       Так и повелось — днём рыжий учил Юлу их языку, а по ночам они вместе искали всё, что могло бы им пригодиться. В итоге их когда-то унылый и грязный закоулок стал почти чистым, насколько это вообще возможно на свалке. Из коробок и ящиков они соорудили подобие жилища, где им удалось почти спокойно переждать зиму. Юс (полное имя показалось Юле слишком длинным) очень охотно помогал, стоило Юле сказать что от него надо — сила и энергия в нём била через край и он был рад любому делу. Ребёнок довольно быстро привык к компании Юлы.       Он не спрашивал, почему на ней кандалы или где она потеряла глаз. Паренек жил на свалке, сколько себя помнил, и знал, что сюда стекаются люди, которым есть что скрывать.       Зачастую они бежали от закона.       А живя в трущобах Юс вывел для себя важное правило — закон редко бывает прав.       Он очень сильно привязался к Юле — на свалке, где каждый был сам за себя, она помогла ему, совершено не требуя от него ничего взамен. Какое-то время он ещё относился к ней настороженно, но со временем он понял, что она была всего лишь беглецом, которому некуда было идти.       Более того, она была считай слепа, не знала толком языка, и уж тем более письменности. Она была беззащитна перед этим миром, но несмотря на это решилась помочь ему. Юстасс привязался к Юле. Через пол года, в самый разгар зимы, когда они сидели и грелись, кутаясь в ворохе трапья, укрытые стенами из ящиков, он впервые назвал её матерью. Да, она была немного странной. Да, суровой. Но этот мир по своей природе не был мягок. В особенности к таким, как они.       Мать была странной. Стоило ей выучить их язык, она решила взять на себя обучение Юстасса житейским мудростям. Она не упускала возможности напомнить сыну о своей трусости и слабости, о жестокости и несправедливости мира, о навыке выживать.       До сих пор он помнит, как мать стоит в ночи, опираясь на какую-то корягу, заменившую ей трость, и, смотря будто бы в пустоту, что-то поёт своим хриплым голосом на непонятном ему языке:       «За пистолеты! Жребий нам достался непростой.       Душа согрета чаяньем добычи золотой.       В каком кошмаре видится вам черный парус наш?       Идут корсары, идут корсары на абордаж!»       «Мечтал дожить свой век в достатке,       Но у пиратов честь — неходовой товар,       Вам чек вручают в виде черной метки,       Шесть грам свинца: вот весь ваш             гонорар»       А потом в любой момент она могла вдруг прерваться и пустым взглядом окинуть сына. Юстасс никогда не забудет тех слов, что она ему тогда говорила:       — Запомни, Юс. Мир жесток, а люди глупы и слабы. Ничтожны. Все мы, люди, хотим жить и ради этого каких только грехов не совершаем. Идеалы? Чёртова чушь. Запомни, Юс, об идеалах могут говорить лишь наивные дети, не хлебавшие жизни, либо сильные. Только сильный имеет право на свои идеалы. Если ты не можешь доказать свои идеалы — молчи. Иначе умрёшь. Люди эгоистичны, им плевать на твои мечты. Особенно вдастьимущим. И тем более беднякам.       — Но ведь ты помогла мне. Спасла меня и ничего не требуешь взамен.       — Тогда это было не более чем эгоистичным порывом. Мне нужна была причина, чтобы не спрыгнуть со скалы или удавиться. А ты просто оказался рядом. К тому же ты напомнил мне… Моего брата.       — У тебя есть брат?       — Да, есть. Был… Наверное       — И где же он сейчас?       — Его… нет в этом мире.       — Вот как… И всё же, мам, ты помогла мне, не требуя ничего для себя.       — Не меряй людей по мне, Юс. Я… Немного отличаюсь от всех тех, кто живёт в этом мире. Нет, не потому, что я чём-то лучше или исключителтнее. Просто… А в прочем забудь. Я труслива, слаба и эгоистична, Юс. Не стоит на меня ровняться. Ты сильный. И станешь ещё сильнее. У тебя наверняка появятся товарищи, появятся идеалы, мечты. И у тебя будут силы это защитить. Я верю, что ты станешь человеком куда лучшим и ярким, чем я.       А потом мать замолкала. Она вновь бросала короткий взгляд на небо, вставала, опираясь на трость, и, прихрамывая, шла в их бедное жилище.       Никогда Юстассу не забыть уроков, что преподала ему мать.