Little Story

В самом начале, когда ваши отношения еще представляют собой маленькую нерешительную игру, за настроением Саймона бывает трудно уследить. В такие дни между вашими визитами проходит несколько дней. Иногда он звонит тебе в неурочное время, чтобы пригласить в гости. Иногда потому, что ему нравится пить с тобой чай. А чаще всего потому, что ему хочется погрузиться в тебя и заставить хныкать. Ему нравится твоя компания. Настолько, что однажды вечером он звонит тебе, на этот раз с просьбой, — Приходи поиграть со мной в «Скрабл*», любимая. Ты ждала, что он пригласит тебя в гости, но не для этого. Этот загадочный человек оставил тебя в недоумении, — Что? — это все, что ты смогла сказать. — Ты сказала, что тебе нравится эта игра, верно? Играла в нее в детстве? Ты покачала головой, не веря, что он обратил внимание на множество деталей, о которых ты рассказывала за последние полгода знакомства с ним, — Да, так и сказала. Но это была лишь одна часть Саймона: приглашение тебя поиграть в настольные игры, ворчливое подшучивание над тобой, когда ты обыграла его три раза подряд (Ты, должно быть, прячешь от меня буквы. Твою мать!), а потом схватил тебя за лодыжки и потащил по ковру, чтобы усадить к себе на колени. Он с упреком отшлепал тебя по попе и сказал, что ты должна скакать на его члене в качестве извинения за жульничество. (Я не жульничала, Саймон, клянусь!) Но ты без проблем извинилась перед ним, там, на ковре в гостиной. Это была одна часть, а через неделю прибыла другая его часть. Он подкрадывался к тебе, пока не перестал быть прежним человеком. Однажды вечером, пригласив к себе в гости (потому что он странным образом пропал на несколько дней), ты встречаешь человека, от которого ужасно пахнет Стерлингами. Он впускает тебя в дом, но он напряжен. Замкнутый. Он не особо здоровается. Просто позволяет тебе рассказать о своем дне. Его руки засунуты в карманы толстовки, и ты ощущаешь холод от отсутствия его внимания. — Ты собираешься купить елку? — спрашиваешь ты, заставляя себя улыбнуться, несмотря на странное напряжение. — Что? — Для праздника, — поясняешь ты, — Ну, знаешь… чтобы украсить. Глаза притаились, — Не планирую. Прижав язык к щеке, ты решаешь вскоре извиниться. Ночью, под горячим душем, ты размышляешь о своем замешательстве. Именно твое терпение и доброта с самого начала привлекли тебя к нему. Именно благодаря этому на следующий день ты приглашаешь его в свою квартиру с небольшим сюрпризом, надеясь вернуть человека, который играл с тобой в «Скрабл» и осыпал тебя поцелуями. Он появляется перед дверью в черных трениках, обтягивающих бедра, и рубашке с длинными рукавами. Маска, как всегда, на месте. — У меня для тебя кое-что есть, — говоришь ты ему, когда он входит внутрь, не потрудившись снять ботинки. Саймон лишь бросает на тебя недоумевающий взгляд и ждет, когда ты возьмешь тарелку с печеньем, которое ты приготовила. Но когда ты показываешь ему свои попытки сделать снеговиков и рождественские елки из глазури, ты вдруг начинаешь чувствовать себя глуповато. — Я никогда не делала такого раньше, — пробормотала ты, когда он ничего не сказал. Просто смотрит на печенье тяжелым взглядом, — Слушай, я обещаю, что они вкусные. А еще у меня есть кое-что для тебя. А потом ты указываешь на подарок под елкой…маленький, скромно завернутый. — Ничего особенного, — пожимаешь плечами, пожевав губу, — Это то, что я купила сегодня. Подумала, что тебе может понадобиться помощь, чтобы влиться в праздник… Но перемена в его настроении — это не то, на что ты рассчитывала. Оно странное. Как будто он ненавидит все, что слышит. Напряжение в плечах Саймона, кажется, только глубже проникло в самые его волокна, и он вдруг уставился между тобой, печеньем и рождественской елкой. — С чего ты решила, что я хочу всего этого? — Саймон прерывает тебя, каждое слово медленный удар. Должно быть, ты ослышалась, — Прости? — Твою мать. Я не должен был приходить. Твое лицо бледнеет, — Я не понимаю… — Не понимаю чего? Что мне плевать на праздники? — и его низкий голос, кажется, имеет тот же эффект, что и колючая проволока. Его огромная фигура внезапно становится заметной, заполняя собой всю комнату, — Может мне прояснить это для тебя? Маленькая вещь под названием «ретроспектива*» гложет тебя. Колет глаза. Не планировал. Понимаешь, что по-своему он уже сказал тебе, как относится к Рождеству. Но чувство унижения заставляет тебя мягко огрызнуться, — Неужели так трудно просто сказать спасибо? — Я не просил об этом, — хмыкает он. Он по-настоящему зол: ты не можешь понять, почему, — Я не хочу этого. — Нормальный человек просто примет это, — твои пальцы впиваются в тарелку, — А не был бы таким козлом. — Козлом, да? — горькая насмешка, — Я могу быть настоящим козлом, если ты этого хочешь. — Господи, Саймон! Нет, я не хочу… — Ты уверена, любимая? — он показывает на тарелку в твоих руках и елку, — Может, если ты увидишь, каким я могу быть козлом, ты бросишь это дерьмо. Его глаза, обычно тусклые и нечитаемые, смотрят на тебя пристальным взглядом, который, кажется, даже не похож на его. Но эти глаза открыты для тебя, всего на мгновение. В них горит уязвимое пламя, облитое тем, что твое ощущение воспринимает как чувство вины. Глубоко запрятанное чувство вины, которое он не знает, куда деть, кроме как на тебя. — Знаешь что… — ты отворачиваешься от него, скривив губы. Больно. Стыдно. Целая керамическая тарелка с печеньем с треском падает в мусорное ведро. — Каким бы плохим человеком ты себя ни считал, Саймон… уверяю, ты еще хуже. Слова вырываются у тебя изо рта. Ты не смотришь на него. Просто слушаешь, прижав руки к вискам, как грохочут его ботинки, выходящие за дверь. Хлопок гулко отдается в стенах, в твоих дрожащих руках. Когда он уходит, слезы наконец-то проступают наружу. Такие удушающие. К тому моменту, когда ты отправляешься в постель, Гоуст оставляет тебя слегка оцепеневшей и опустошенной. И на этом этапе ваших отношений Саймон не постучит в твою дверь в эту ночь. И никаких словесных извинений — поскольку Гоусту никогда не придется этого делать. Да и зачем ему это? Ты даже официально еще не его девушка, просто кое-кто, от кого он никак не может отделаться. Кое-кто, о ком он много думает, и кое-кто, кто думает о нем. Кое-кто, кто нежными руками и чутким слухом попытался бы показать ему, что заботиться не так уж и плохо. Несколько дней от него ничего не слышно. Дни пустые, насмехающиеся над тобой. Подарок под елкой, который насмехается над тобой. Но ты действительно думала, что он впустит тебя? Он воздвиг каменную стену задолго до тебя. То тут, то там тебе доводилось выковыривать из нее кирпичи, проникать взглядом внутрь. Очевидно, что по-настоящему преодолеть ее не удастся. Пока у твоей двери не появляется маленькая коробка…наполненная печеньем. Безмолвный подарок, ты понимаешь это, как только видишь их рождественские формы. И тут же плачешь. Нет ни имени, ни письма, но знаешь, что это от него. Хотя это все, что есть. И хоть коробка с печеньем нашла свое место на твоем кухонном столе, ты заставляешь себя не сдаваться, каким бы сильным ни был зуд. Ты просто находишь его имя в своем телефоне и с тоской смотришь на него в тот вечер. Проходит еще несколько дней. Наконец, однажды вечером раздается неуверенный стук…ты не можешь подавить надежду, которая несет тебя к двери. Саймон стоит, глядя себе под ноги, гнев утих, а глаза осторожно поднимаются вверх. Весь прежний внимательный взгляд, бушевавший в его глазах, давно угас. На его лице застыла печаль. Он держит в руках что-то, чего не замечаешь, пока он не входит сам. Его имя вылетает у тебя из уст, но он не слышит его. Он просто садится на твой диван и выжидающе смотрит на тебя. Ты присоединяешься к нему, но делаешь намеренное расстояние, потому что этот запах, тепло — рассеивают твои усилия. В его руках — медвежонок. Маленький в его ладонях. — Это было моего племянника, — говорит он тебе хрипловато. Прочистив горло, он протягивает его тебе и слегка кивает, как бы говоря: бери. Всего за несколько дней Саймон успел сделать тебе два единственных подарка за все время ваших отношений. Наверное, именно так, по его мнению, работают извинения. Ты аккуратно берешь медвежонка в руки и чувствуешь его постаревшую мягкость, изношенную любовь. В него вложено: было, было, было. Все начинает проясняться. Вспоминаешь его чувство вины, его ненависть к праздникам: отстраненность и гнев, которые ты наблюдала в нем, на самом деле были горем. — Саймон, я не могу взять это у тебя. — Она просто лежит у меня в шкафу, — бормочет он. А потом сдержанно просит, — Возьми его… Пожалуйста. Ты киваешь. А затем кончики пальцев Саймона тянутся через расстояние, чтобы коснуться твоей ключицы, нерешительный вопрос о разрешении, который ты даешь, говоря, — Все в порядке. Это все, что ему нужно услышать, прежде чем он положит голову тебе на плечо. Кожа между его бровями прижимается к твердой кости, и ты чувствуешь, насколько она напряжена, говоря о том, что он сильно закрыл глаза. Не плачет, нет. Этого в нем не было. Но в данный момент ты думаешь, что его нежной уязвимости более чем достаточно. Он выбил для тебя один из кирпичей в этой стене. — Был настоящим козлом, — ворчливо признает он. Маска приподнимается, чтобы поцеловать тебя в шею. — Был, — шепчешь ты, — Но… я не имела в виду то, что сказала — о том, что ты плохой человек. — Хорошо, если так. Но ты снова говоришь ему об этом, качая головой и касаясь его спины: Я не это имела в виду. И повторяешь это еще несколько раз, пока он не услышит тебя по-настоящему. И, возможно, Саймон не проведет с тобой Рождество. Нет, он не готов показать тебе так много своего горя. Но сегодня он разделит с тобой это печенье, откроет маленький подарок, который ты ему подарила, и расскажет тебе кое-что о своем племяннике. Он тихо пробормочет, — Думаю, он бы тебе понравился.