Little Story

Саймон приходит домой в ту первую ночь, когда ты уже спишь. Саймон снимает ботинки у двери и даже не потрудился переодеться в свою форму, когда опускается в постель рядом с тобой. Ты не видела его полгода и очень хотела встретить его из аэропорта, но по телефону он грубо настаивал на том, что сам доберется до дома. — Ты уверен? Ты же устанешь… — Нет, — вздохнул он на другом конце провода, — Не дави на меня. Я поймаю такси. Надо было сразу догадаться, какая версия Саймона вернется к тебе домой. Это было странно, как будто он не хотел тебя видеть. Ты просыпаешься, когда он ложится в кровать, но его тело кажется холодным и чужим рядом с тобой. Он все еще одет, и ты подумала, что он мог бы разбудить тебя, чтобы хотя бы поцеловать, но вместо этого он ничего не говорит. Просто лежит, закрыв глаза, и почти уверена, что он притворяется спящим, чтобы ты не пыталась с ним заговорить. Дальше все становится только хуже. В течение следующих нескольких дней Саймон оправдывает свое имя. Он неуютно молчит рядом с тобой, разве что жалуется на мелкие и глупые вещи. — Я же просил тебя не рыться в моих вещах, пока меня нет, — ворчал он однажды. Заметив, что ты убрала одну из его книг с тумбочки у кровати. — Это была всего лишь одна книга, — тихо сказала ты, — Я пыталась прибраться перед тем, как ты… — Не рыться в моих вещах — означает «ничего не трогать». Ясно? Ты провела языком по щеке. Ты не хотела давить на его кнопки, — Понятно. Извини. Ты изо всех сил стараешься оставить его в покое. Но присутствие Саймона начинает удушать. Он ни разу не поцеловал тебя с тех пор, как вернулся домой. Ты пытаешься спросить его, как он провел время, не случилось ли чего-нибудь, о чем он хотел бы поговорить, но он лишь раздраженно качает головой и говорит, что разговаривать не о чем. Однажды вечером ты возвращаешься домой с работы, захватив на ужин еду на вынос. Когда приходишь, Саймон уже в спальне. Большая фигура сгорбилась над письменным столом, наушники зажаты в ушах, а музыка играет так громко, что ее слышно с порога. — Детка, я принесла ужин, — говоришь ты ему, касаясь его плеча. Он напрягается от твоего прикосновения, но кивает, снимает наушники и идет за тобой на кухню. Не успеваешь ты поужинать, как он уже пристально смотрит на тебя и спрашивает, — Ты не забыла захватить вещь для моей машины? Его машина. Ты замираешь у кухонной стойки. Совсем забыла; он просил тебя принести… что-то, потому что его машина не работает с тех пор, как он вернулся. Ты сказала, чтобы он просто отвез ее в мастерскую, но он сказал, что сможет починить ее сам. — Что за вещь? — почти пискнула ты. Воздух меняется, — Отбойный молоток. — Нет… нет, я не взяла. Прости. К этому моменту ты уже ожидаешь этого, но от этого не становится менее неприятно. Саймон срывается. Это видно по его глазам, в них промелькнула тьма, которую нечасто увидишь. Его руки загибаются по бокам. — Ты… умеешь слушать? — холодно спрашивает он, понижая голос, — Я сказал тебе, где его найти, и все остальное. Ты сказала, что сделаешь это. — Я принесу его завтра… — Не в этом дело. Сначала ты… — он качает головой, — Сначала ты трогаешь мои вещи после того, как я сказал тебе этого не делать. А вчера ты не выслушала меня насчет… — Саймон, — прервала ты его, нахмурившись, — Я не идеальная. Я совершаю ошибки. — Ну, если бы ты просто делала то, что тебе говорят, ты бы не совершала их так много. Его голос звучит на том уровне, который заставляет тебя вздрогнуть. Обычно тебе нравится его голос, ты безумно скучаешь по нему, когда он уходит, но сейчас он причиняет тебе боль. Заставляет глаза становиться мокрыми, а волосы на руках вставать дыбом. — Не разговаривай со мной так, — находишь ты в себе силы огрызнуться, — Ты слишком остро реагируешь, Саймон. — Слишком остро реагирую? — он насмехается, и ты видишь, как вздуваются вены на его предплечьях, — Это больше, чем… Знаешь, что происходит, когда люди совершают глупые ошибки? Они, блядь, умирают. В глубине души ты понимаешь, что Саймон невольно признается тебе в том, что его беспокоит. Что-то случилось. Что-то ужасное, что-то, о чем даже он не мог просто забыть, и он принес это с собой домой. Всю неделю он вымещал это на тебе. В любой другой день у тебя хватило бы терпения справиться с этим. Но сегодня твое стойкое терпение трещит по швам, не выдерживая того, как он с тобой обращается. — Господи, Саймон, это же не ситуация жизни и смерти, — нахмурив брови, говоришь ты, — Я не солдат. — Слава богу, что не солдат, — рявкает он, — Из-за тебя бы все погибли. Не можешь следовать простым, гребаным, инструкциям. — Что ты пытаешься сказать? Что, Саймон? Что я тупая? — Твою мать, — выдохнул он сквозь раздувающиеся ноздри, — Может, и так. Терпение покидает тебя, когда его слова повисают в воздухе. Обидевшись и совершенно пресытившись им, ты отводишь свои мокрые глаза от его потемневших глаз и уходишь в спальню, закрыв за собой дверь, потому что не хочешь находиться рядом с ним. Смочив подушки слезами, ты чувствуешь себя разбитой. Шесть месяцев без него были мучительными; сердце болело всякий раз, когда ты готовила себе чашку чая, мечтая, чтобы он был рядом. Все это время ты так волновалась, что он не вернется домой, но теперь, когда он здесь, тебе хочется, чтобы его не было. Трудно дышать, даже когда слезы высыхают и ты лежишь, опустошенная. Слышно, как работает душ. Слышно шарканье снаружи, где-то в гостиной. И наконец, где-то после полуночи, в дверь осторожно стучат. — Можно войти? — нерешительно произносит низкий голос с той стороны. Сев на кровати, ты отвечаешь ему «да». Как только Саймон оказывается в комнате, от его вида на глаза снова наворачиваются слезы. Ты думала, что уже не плачешь. Ты продолжаешь вытирать щеки, но он опускается перед тобой на колени, берет твои руки в свои и проводит большими пальцами по слезам. Для него нехарактерно стоять на коленях вот так. Подчиняться тебе в знак прощения. — Прости, — шепчет он. Он склоняет голову, — Я вел себя ужасно. Ты заслуживаешь… лучшего. — Я могу смириться с тем, что ты меня игнорируешь, — хрипло произносишь ты, — Но я не могу смириться с тем, что ты ведешь себя грубо, Саймон. — Нет, — он сужает глаза, — Не надо. Ты не должна терпеть ни то, ни другое. Ты киваешь в знак согласия, когда его руки перебираются на твои бедра и нежно поглаживают их. — Что-то ранит тебя, — осторожно шепчешь ты, — Что-то случилось. Может быть… может быть, тебе нужно с кем-то поговорить. Несколько часов назад ты могла бы беспокоиться о том, что он скажет. Но сейчас его гнев рассеялся, его смыл горячий душ, который он принял, и звук твоего плача в спальне. Ему стало больно. Он ненавидел себя за то, что не знал, как совладать с этими чувствами и не стать для тебя козлом. Наконец, опустив голову к тебе на колени, он сказал, — Возможно, нужно.