Little Story

— Зачем нам клюква, любимая? Саймон толкает тележку с продуктами, в которой сидит ваш сын. Тем временем ты волочишь ноги за ним, а твоя грудная дочь спит в переноске у тебя на груди. Кажется, с недавних пор она предпочитает спать днем. Доказательство тому — вялость под твоими глазами. Саймон привык работать без сна. Легко сказать, что он справляется с неделей регресса* гораздо лучше, чем ты. — Салат, — тупо отвечаешь ты. Одной рукой ты трешь глаза, как будто от этого они станут менее тяжелыми, а другая рука лежит на спине твоей дочери, — Сегодня у нас будет тот салат, который я люблю, помнишь? — Ну, придется найти что-нибудь другое, — он поднимает бровь и тычет пальцем в сторону полки, — Все закончилось. Черт возьми, кто в это время года покупает клюкву, кроме тебя? У тебя даже не хватает сил напомнить ему, чтобы он следил за своим языком. Вздохнув, ты закусываешь губу и лениво улыбаешься. То, что он здесь, не только помогает, но и не дает сойти с ума — это то, чем ты дорожишь. Даже несмотря на отсутствие сна, ты наслаждаешься моментом: покупкой продуктов в кругу семьи. С обнаженным лицом Саймона на виду. На публике. К этому ты уже удивительно привыкла. Забавно: ты занималась с ним сексом, любила его, прежде чем увидела его лицо. А теперь это лицо, которое ты видишь, как зарывается в животики твоих детей, выдувая малину по утрам. — Что скажешь, жучок? — спрашивает Саймон у малыша в тележке, трогая его маленький подбородок, — Может, салат сегодня не годится, а? — Не настраивай его на свой лад, — хмыкаешь ты, — Ты никогда не хочешь мой салат. — Я просто предпочитаю есть настоящую еду, — пожимает плечами Саймон, оглядывая полки, пока ты проходишь через проход. Ты должна была догадаться, что он уже подумывает о том, чтобы перехватить сегодняшний ужин. И в тот момент, когда Саймон отвлекся, ища, из чего бы приготовить нормальную еду, ребенок в тележке наклоняется, чтобы что-то взять. Это стеклянная банка. Ему удается схватить ее обеими маленькими ручками и поднести к своим коленям в тележке. — Что ты… Саймон хмурится и смотрит на него сверху вниз. — Что это у тебя? — говорит он, и твои глаза расширяются, когда ты видишь, как твой сын неуверенно держит банку своими пухленькими ручками, — Не-е-ет, малыш. Этого не случится. Саймон бросается на него и легко забирает банку, но это действие, должно быть, кажется двухлетнему ребенку концом света, потому что он тут же начинает плакать. Очень громкий плач. К этому нужно привыкнуть. И ты привыкла. Сколько раз ты справлялась с истериками своего ребенка в одиночку, когда его отец был далеко отсюда? Но сегодня ты устала, у тебя звенит в ушах, и, честно говоря, тебе самой хочется плакать, когда твой сын начинает размахивать руками, пытаясь вернуть банку. — Нет, малыш, ты не можешь… — Саймон, — со вздохом говоришь ты и прижимаешь ребенка к груди, который начинает просыпаться, — Я отнесу их обоих на улицу. А ты заканчивай со всем. Покачав головой, Саймон уже поднимает плачущего малыша с тележки и твердо говорит тебе, — Нет, я сам. Ты просто… выбирай, что хочешь, хорошо? Салат подойдет. Ты не протестуешь. Саймону гораздо проще удерживать мальчика: он просто берет оба его запястья в одну руку, чтобы тот не мог биться. И прижимает его к бедру, пока идет к выходу. За семь лет, проведенных с Саймоном, он вырос (эмоционально) на твоих глазах. Ему пришлось научиться безопасно выражать любовь, и это заняло время, но теперь он точно знает, как любить тебя, и ваших детей. Он показывает это в виде терпеливых слов, нежных прикосновений и постоянных актов внимания. Конечно, бывают моменты, когда он раздражается (особенно когда мальчик пытается ударить свою младшую сестру). Но Саймон знает, как вести себя тихо и спокойно, и дать сыну почувствовать то, что ему нужно. Потому что разве кто-нибудь позволял ему делать это в детстве? Кто-нибудь выводил его на улицу во время истерики, сажал на скамейку и обнимал, поглаживая по спине? — Злиться — это нормально, — говорит Саймон своему сыну. Его щеки покраснели и порозовели, — Я с тобой. Я здесь. Мальчик лепечет что-то, что опытный слух Саймона распознает как «хочу». — Точно, — слабо вздыхает его отец, — Я знаю, что ты имеешь в виду, малыш. Когда я не получаю того, чего хочу, я начинаю злиться, — и он проводит большим пальцем по щеке, — Но мы должны найти что-то, что поможет нам успокоиться, да? Саймон не ругает сына. Не говорит ему, что все в порядке, потому что понимает, что это может быть не так. Ему даже наплевать на то, что плач привлекает внимание людей. Саймон просто сидит с ним на скамейке и позволяет истерике пройти. И когда истерика сына переходит в сопение и маленькие ручки, вцепившиеся в отцовскую рубашку, Саймон не может не думать о своих собственных воспоминаниях. Большинство из них уже поблекли или стерлись из памяти, но ему все же удалось вспомнить случай, когда он вот так же плакал, а отец за это ткнул его лицом в грязь. «Я дам тебе повод поплакать». Слова обжигают его разум. Застревают в горле и заставляют его сглотнуть. Раньше он гнал от себя эти воспоминания, прятал их где-то под выстрелами, кровью и маской. Но теперь он принимает их, когда они всплывают, учится на них. Напоминает себе, что он не заслужил такого обращения, как и его собственные дети. Саймон еще крепче прижимает ребенка к себе. Руки скользят по его спине, а лоб покрыт легкими поцелуями. — Посмотри на себя, — бормочет Саймон похвалу, — Спокоен, жучок? Хочешь вернуться к маме? Но ребенок качает головой, отказываясь, и вместо этого они сидят там, пока ты не закончишь с покупками. Когда наконец ты выходишь, то видишь, что Саймон ухмыляется от забавы, наблюдая, как ваш сын сидит у него на коленях и проводит мизинцем по черепам, нарисованным на его руке. Возможно, расслабляющее занятие, и от этого зрелища у тебя замирает сердце.