Little Story

Его пальцы нащупывают в темноте талию, прижимая тебя к себе, а в его груди раздается неглубокое дыхание. Губы опухли и покраснели. Ты вытираешь рукой рот и сворачиваешься калачиком в тепле, исходящем от его огромной фигуры рядом с тобой. — Твою мать, — пробормотал он низким хрипом, — Клянусь… Где такая красотка, как ты, научилась всему этому, а? Но, покраснев щеками, ты едва успеваешь разлепить губы, как он бормочет тебе в волосы, — Не отвечай. Это тихий приказ. Приказ, который негромко звучит под его тяжелым дыханием. Потому что Саймон полон приказов. Требований. В постели это возбуждает тебя, вызывает пульсацию в венах, желание следовать за ним и угождать ему. Он будет брать и требовать до боли в ногах и натертой кожи. Но иногда эта личность проникает в жизнь за пределами его постели. Ты стараешься быть терпеливой. Пытаешься понять, как трудно привыкнуть к тому, что ты здесь просто человек, а не лейтенант S.A.S. Особенно для него. Но там, где Саймон груб и требователен, он также тих и задумчив. Он проводит рукой по подбородку твоей челюсти. Мягко говорит, — Хочешь воды? — Да, пожалуйста, — хрипло отвечаешь ты. И вскоре тепло рядом с тобой покидает спальню, чтобы выполнить твою просьбу, оставляя тебя на пару минут, и ты чувствуешь усталость в своих конечностях. Он задержал тебя дольше, чем ты ожидала. Обычно он так и делал. Но резкий звонок телефона заставляет тебя расширить глаза. Сообщение. Твой телефон, случайно оказавшийся на столе в углу его комнаты. Ты не собиралась оставлять его там, тем более что его стол был особенно недоступен для тебя. Еще один его приказ: не трогать мои вещи. Несмотря на то что Саймон хотел, чтобы ты приходила к нему каждую ночь, он не хотел, чтобы ты лезла в щели его личной жизни. Ты изо всех сил старалась уважать это, но в процессе раздевания телефон в твоем кармане оказался на ближайшей поверхности. Ты натягиваешь только рубашку. Босые ноги упираются в холодный пол. Но, потянувшись за телефоном, ты по неосторожности задеваешь рукой лежащий рядом с ним блокнот, сдвигая его со стола. Он лежит на полу, корешок приподнят, страницы разобраны. Это ужасно, любопытство так и зудит при виде этого. Ты тянешься к нему, высунув язык. Не стоит смотреть. В голове раздается шепот предупреждения. Его личное пространство, его доверие, ты ценила эти вещи. Возможно, дело в том, что Саймон до сих пор остается для тебя загадкой, а возможно, в том, что ты сразу замечаешь наброски на бумаге, но ты берешь ее в руки и не можешь удержаться от того, чтобы не взглянуть на открытую страницу. Изображения, нанесенные чернилами, шокируют тебя. Лишь на секунду ты можешь выдержать их. Лишь на секунду, наполненную… ужасными вещами. Ужасными вещами. То, что, как тебе было известно, в глубине души он видел, но никогда не хотел представлять себе в деталях. От этого зрелища у тебя в животе что-то екнуло: может быть, тошнота. Беспокойство, которое скручивает и подталкивает к тому, чтобы захлопнуть блокнот, задохнувшись. Не стоило смотреть. И ты уже собираешься положить его на место. Но тут за спиной раздается голос. — Что ты делаешь? Его голос тихо напряжен. Достаточно, чтобы вырваться из образов, проносящихся в голове. Если освещенная луной комната — это река, то его слова — камень, раскалывающий ее поверхность. — О, я… — заикаешься ты, глядя на блокнот в своей руке, — Я просто… Но ты не можешь закончить. Нет…рука вырывает ее у тебя. — Просто что? В темноте ты поворачиваешься к нему лицом. Он ставит стакан с водой на стол и включает маленькую лампу. Свет открывает перед тобой черные ямы его глаз, блокнот, крепко зажатый в руке. — Я просто пыталась взять свой телефон, Саймон, — объясняешь ты невнятно. — Точно, — цокает он языком. Злость давит на его зубы. Ты видишь ее, ты чувствуешь ее. И тебе хочется зажмурить глаза и вернуться в тот момент, когда не так давно он обнимал тебя с теплом. Он поднимает блокнот, — Это… похоже на твой телефон? — Нет, он просто выпал… — Лгунья, — холодно и низко произносит он, — Ты рылась в моих вещах. — Я не рылась, — настаиваешь ты, качая головой, — То есть… я, может, и заглянула, но только потому, что она открылась… — Ты… — резкий вдох, — Заглянула, да? — Прости. — Сколько раз я должен… — он на мгновение закрывает глаза, но они снова открываются с полым пламенем, — Ты никогда, блядь, не слушаешь, клянусь. Неужели у тебя череп толстый? Возможно, дело в том, как он смотрит на тебя, или в ядовитых нотках в его оскорблении, но ты бормочешь, — Может, тогда не стоит приглашать меня сюда, если не можешь смириться с тем, что люди трогают твои вещи. — Нет, — скалится он, — Может, тебе нужно быть более послушной. Он держит тебя под пристальным взглядом. Присутствие, которое почти подавляет тебя. Но ты щуришь глаза от напряжения, — Послушной? Правда? Ты себя слышишь? Я человек, и я случайно уронила твой блокнот… — Не надо, — дышит он через нос, под маской вспыхивает огонь, — Не надо мне этого. Ты думала о моем дерьме, когда я просил тебя не делать этого. А теперь стоишь здесь и оправдываешься. Ты такая… — Какая? — тихо огрызаешься ты. Рука хватает конец рубашки, чтобы прикрыться, потому что прямо сейчас ты не уверена, что хочешь, чтобы эти глаза смотрели на тебя. Но он не заканчивает, просто сжимает переносицу и смотрит на стену позади тебя. Мышцы под тканью его маски дергаются, пульсируют и содрогаются от гнева. — Я же говорил тебе, — повторяет он, скорее для себя, чем для тебя, — Я говорил тебе столько долбанных раз. Твою мать, ты заставляешь меня… Я хочу просто… Господи Боже. Почему ты не можешь выслушать такую простую вещь? — Знаешь, Саймон, — отвечаешь ты себе под нос, — Тебе так много хочется сказать, когда ты в гневе, не так ли? — ты тяжело дышишь, — Почему-то ты без труда находишь нужные слова, чтобы сказать мне, что я сделала что-то не так. Но когда приходит время сказать, что я тебе не безразлична, то это так сложно, верно? Когда ты в последний раз хоть раз говорил об этом? Ты не можешь найти слов для этих чувств? — Заткнись, — приказывает он — нет, лает. Огонек гнева вспыхивает и разгорается, и он снова смотрит на тебя, как на врага, вставшего на его пути. Его свободная рука сжимается. И ты жалеешь обо всем, что наговорила, — Заткнись, клянусь Богом. Ты копалась в моем дерьме. Ты не имеешь права говорить о том, что я чувствую. А потом он расхаживает по короткой траектории гулких шагов. Его грудь вздымается. Рваные вдохи когтями впиваются в его горло, пока его голос не поднимается до такого уровня, какого ты еще не слышала: — Ты хочешь, чтобы я рассказал о том, что я, блядь, чувствую? Я ничего не чувствую. Его слова звучат громко, но их легко заглушает звук ударившегося о стену блокнота. Это неожиданный звук, который заставляет тебя вздрогнуть. И возможно, сейчас ты осознаешь, насколько сильно он лжет. Я ничего не чувствую. Но в нем столько чувств, столько неприкрытого гнева и боли, брошенных в стену, что слезы дрожат в уголках глаз. А в животе бурлит, но на этот раз не от тошноты, а от чего-то другого, от чувства, которое охватывает тебя за плечи и отталкивает на несколько шагов от него. Потому что в этот момент Саймон пугает тебя. И при всех его приказах, при всех его требованиях он еще никогда не пугал тебя по-настоящему. И если бы страха не было, ты бы смогла понять, почему он так себя чувствует. Ты смогла бы понять, что картинки в его блокноте — это частички его самого, которые он так боялся показать тебе, и больше всего его злило, что, несмотря на все усилия, он не может скрыть их от тебя навсегда. Он срывается лишь тогда, когда видит тебя. Проходит несколько мгновений, и Саймон смотрит на тебя дикими глазами. Глаза оглядывают тебя: твое сжавшееся тело, руки, прижатые к стене позади тебя, потому что ты так далеко отступила, слезы в глазах. — О, Господи, — бормочет он, уже тише. Он проводит рукой по глазам, — Детка, я… Но когда он пытается сделать шаг ближе, ты вздрагиваешь еще больше. — Пожалуйста, — шепчешь ты. Несколько слезинок вырываются наружу, — Я хочу… Я хочу домой. Я хочу уехать от тебя. — Уже поздно, — слабо возражает он, все еще пытаясь сдержать дыхание. Его гнев быстро угасает, оставляя после себя оболочку сожаления, боли и беспокойства, пока он смотрит, как ты тянешься к своим брюкам. Ты натягиваешь их на ноги дрожащими пальцами. — Т.и, — сглатывает Саймон, прижимая ладони к лбу под маской, — Не надо. Я… Блядь, я уйду. И у тебя нет времени протестовать. С дрожащими руками Саймон снова начинает вышагивать по комнате, на этот раз не в гневе. Нет… что-то, что заставляет его снова и снова тихо бормотать себе под нос, — Я уйду, я уйду. Он хватает ключи и опускает глаза в пол, — Ты побудешь здесь, хорошо? Не… не выходи так поздно. Горло перехватывает. Приказ отдан голосом, который звучит хрупко и пусто. — Хорошо, — шепчешь ты, кивая. И он уходит. Натягивает куртку, и через несколько секунд раздается звук захлопнувшейся входной двери. Саймон, человек, который только что пылал от гнева из-за неприкосновенности личных вещей, оставляет тебя ночевать в собственном доме без него. И ты слишком шокирована, слишком измучена, чтобы задаваться вопросом, куда он мог деться до конца ночи.

***

Саймон всегда говорил, что бросит курить. Это вредно для моих легких, любимая, я знаю, — он бормотал, прижимаясь к твоим губам в поцелуе, который имел кисловатый вкус. Тебя это не беспокоило, но ты замечала, что в те дни, когда он закрывался в своей комнате, вкус становился гуще. — Помоги мне, любимая, — сказал он как-то раз, уткнувшись тебе в шею и сунув в руку пачку, — Спрячь их от меня, ладно? (Единственная просьба о помощи, которую он когда-либо произносил). Но было неважно, где ты их прячешь… Саймон всегда мог купить еще. И когда он возвращается на следующее утро, запах стоит резкий. Ты уже проснулась. Небольшая сумка набита твоими вещами, но ты быстро прячешь ее, когда слышишь скрип открываемой входной двери. Шорох ботинок. Если раньше его шаги были громкими, то теперь на смену буре приходит спокойствие. Без слов он ищет тебя. Он находит тебя застывшей на месте возле ванной, где ты только что собирала свои вещи: зубную щетку, косметику. Но твоя сумка лежит на тумбе, и он ее не видит. — Привет, — мягко и хрипло приветствует он, — Не ожидал, что ты здесь. Затем он протягивает тебе пакет с пирожными и баночку чая, — Захватил завтрак на всякий случай. Это не должно быть так странно. Этот вид. Его большие руки, хватающие еду из какого-то ближайшего кафе. Его глаза — красные, измученные. Похоже, он не выспался. Воздух на улице холодный и уже совсем зимний: неужели он просто гулял всю ночь на холоде? И даже сейчас, когда в твоем животе осталась пустота от слез, тебя охватывает беспокойство, когда замечаешь, как бледна его открытая кожа. Из-под маски пробивается легкий розовый цвет. — Я не хочу пирожное и чай. Твой голос. Это…? Поражение. Потому что твоя забота и беспокойство могут зайти так далеко с человеком, который так легко впадает в гнев, но с еще большей легкостью изолирует себя от заботы. — Ладно, — прочищает он горло, — Тогда я просто оставлю это на кухне. Ты можешь съесть позже. Бегство. Неужели он собирается просто притвориться…? — Ты напугал меня прошлой ночью. Признание прозвучало шепотом. Но этого достаточно. Ему достаточно услышать это, чтобы глаза закрылись, а широкие плечи вздрогнули. Его уклончивость дает трещину. В ответ хриплое, — Я знаю. — Ты был так зол, Саймон. Я… Темные глаза снова открываются. Теперь мягко, — Я бы никогда не причинил тебе вреда. — Но ты причинил. Причиняешь, — глоток с соленым вкусом, — Ты закрылся от меня. Я имею в виду — твой блокнот. Это было… Ты… — Думаешь, я ебанутый, да? Пустые слова. С тобой говорит оболочка мужчины, а внутри лишь маленький мальчик. И ты закрываешь глаза, потому что веки помнят увиденное. Но твой желудок уже проглотил и переварил это зрелище, сократив его до сочувствия. — Нет, не думаю, — шепчешь ты, решительно качая головой, — Я просто думаю, что тебе нужна помощь. Ты заслуживаешь ее, Саймон. И я…я не знаю, смогу ли я тебе помочь. Больше нечего сказать. Его взгляд, жалкий и напряженный, подталкивает тебя к сдержанности. Тебе нужно уйти, ты поворачиваешься, чтобы взять свою сумку. Теперь он видит ее. Резкий вдох вырывается из его груди, когда ты начинаешь свой путь к входной двери со своими вещами. Он следует за тобой. Ставит еду на стол. Ты не знаешь, чего хочешь и что тебе нужно, но в этот момент все, о чем ты можешь думать — это пространство. — Не надо, — тихая, грубая просьба. Гоуст нависает над тобой, когда твоя рука обхватывает дверную ручку. Это призрак, окутанный чувством вины и, возможно, осознанием того, что то, чего он так долго от тебя ждал, наконец-то свершилось. — Просто пространство, — говоришь ты ему невнятно, — Саймон, мне просто нужно пространство. — Пространство от меня? — От этого. — Прости меня, — вздыхает он, — Пожалуйста… Я… этого больше не повторится. Блядь, я клянусь. Я так… И он с трудом подбирает слова, потому что, твою мать, ты была права. Слова заботы, слова извинения, кажется, всегда ускользают от него. Но военный язык и резкие команды приходят с легкостью. — Прости меня, — наконец произносит Саймон отрывисто, — Я не хотел, чтобы ты все это видела. Но… черт возьми, я переборщил, не так ли? Соль застилает тебе глаза, когда он продолжает, теперь уже срочно, потому что твоя рука не хочет отпускать ручку. — Господи Боже. Я не хотел. Ты не можешь просто… Любимая, пожалуйста. Прости меня, ладно? Мне чертовски жаль, я серьезно. Но его извинения не слишком помогают успокоить поражение в твоей груди. Ты не можешь смотреть на него, поэтому открываешь дверь. Прикосновение к твоему плечу, возможно, более сильное, чем он намеревался… И ты приостанавливаешься только потому, что думаешь, что наконец-то он скажет то, на что ты надеялась. Что-то о заботе. Может быть, даже о надежде на любовь. (Но нет — он с самого начала ясно предупредил тебя, что не может дать этого). Вместо этого он просто качает головой и опускает руку на бок. Слова умирают на его языке, став такого же пепельного цвета, как и его ресницы, и он позволяет тебе уйти.