Little Story

Свет люминесцентных* ламп падает на лицо без маски. Он высвечивает каждый шрам, щетину, бледную кожу. Когда Саймон Райли в последний раз смотрел на себя в зеркало? Он не может вспомнить — есть много вещей, которых он старается избегать, и его собственное имя стоит в начале списка. В ту первую ночь без тебя, оказавшись перед зеркалом, он наполовину ожидает увидеть призрака, смотрящего на него. Может быть, труп. Но вместо этого он видит человека, который живет и дышит. Человека, чья потребность во сне очевидна по серым подтекам под глазами. Человека, чьи глаза не пустые. Я ничего не чувствую. Нет, призрак ничего не чувствует. Призрак мог бы забыть, как ты смотрела на него, твои глаза расширились от того же страха, с которым он смотрел на своего старика. Но Саймон не призрак, и он вспоминает свежие воспоминания с болью, которая начинается в ребрах и пробирается в желудок. Жжение. Это настолько непривычная боль, что он не знает, что с ней делать… …поэтому он ищет боль, которая ему знакома. Боль, которая разгорается в его руке в тот момент, когда она сталкивается с зеркалом. Боль сопровождается звоном осколков стекла, когда он бьет по зеркалу снова и снова, и ни разу не издает ни звука, ни крика, ни чего-либо подобного. Он просто тяжело дышит и когда зеркало перестает быть зеркалом, смотрит на свою руку, видит осколки стекла и кровь, и твою мать это никак не скрывает того, что он чувствует в своей груди. — Господи Боже. Он вздыхает. Его дыхание медленно начинает налаживаться. А потом он достает аптечку, которую хранит в шкафу, садится с ней на кровать и осторожно вынимает стекло из руки. Он знает, как обработать эту рану. Он точно знает, что нужно делать, чтобы вылечить ее. Но есть вещи, которые Гоуст — Саймон не умеет лечить: раны, которые слишком глубоки, чтобы он мог до них добраться. И пока он заматывает руку марлей, он вспоминает, что ты сказала ему в тот день, такая чертовски заботливая и нежная, даже в своем желании уйти от него: Я думаю, тебе нужна помощь. Ты заслуживаешь ее, Саймон.

***

Ты любила снег. Однажды ты заставила Саймона лепить снеговика вместе с тобой. Ну, скорее, ты лепила снеговика, а он смотрел и критиковал, — Твой снеговик выглядит так, будто он повидал немало дерьма, любимая; Господи, где его улыбка? — ты надулась от смеха, толкнув его в плечо, — Ты не можешь осуждать его за то, что он не улыбается, Си. Точно так же, как я не осуждаю тебя за это. Конечно, в итоге ты получила горсть снега в волосы. — А ты сегодня довольно много болтаешь, да? А потом он закатывал глаза и приподнимал маску, чтобы поцеловать тебя, пока твои руки вычесывали лед из волос, и ты могла поклясться, что чувствовала его улыбку на своих губах, но никогда не могла знать наверняка. Ты любила тот снежный день с ним. Но теперь… Теперь ты не уверена, что так уж рада снегу, от которого просыпаешься. Прошла целая неделя. Работа отвлекала тебя от забот, и ты знаешь, что тебе нужно убрать выпавший снег с лобового стекла, прежде чем успеешь доехать сегодня. Но когда ты выходишь в белое утро в пальто, накинутом поверх пижамы, то обнаруживаешь, что твою машину уже очищает знакомый силуэт с широкими плечами и в черном зимнем пальто. Холод сдавливает грудь. Сердцебиение замирает. Семь дней назад ты умоляла его о пространстве. Семь дней назад ты ушла от него с поражением в венах. Сегодня же ты не знаешь, что чувствовать, и просто стоишь на месте. Щеки порозовели от воздуха, а руки скрестились на груди. Ты смотришь, как он проводит щеткой по капоту, так легко, засунув одну руку в карман, а потом его взгляд устремляется куда-то вперед — пока не упирается в то место, где ты стоишь в нескольких метрах от него, и кончики пальцев впиваются в твои ладони. Он заговорил первым. Немногословный мужчина, который прислоняет щетку к машине и произносит простое: — Привет. — Привет, — прочищаешь ты горло, — Эм, а зачем ты это делаешь? Он делает шаг ближе к тебе, но только один. Неуверенный шаг, который сохраняет хороший разрыв между вашими телами, где слабые хлопья снега заполняют пространство. — Я знаю, что сейчас у нас с тобой пространство, — пробормотал он. Нежные, мутные глаза не сводят с тебя пристального взгляда. Он вынимает из кармана спрятанную руку, лишь на короткое мгновение, чтобы смахнуть снег с другой руки, и ты замечаешь мелькнувшую повязку, прежде чем она снова исчезает в его пальто. — Но я также знаю, что ты сегодня работаешь, поэтому решил… облегчить тебе утро. — Спасибо, — твои глаза опускаются на землю, — Но я не знаю… я не уверена, что готова… — Все в порядке, — говорит он, хрипловато, но невероятно осторожно, на цыпочках переступая через то, что повреждено, — Я ничего от тебя не прошу, хорошо? — Хорошо, — тихо говоришь ты, прежде чем твой взгляд переместится на его карман, — Что случилось с твоей рукой? Ты не уверена, почему спрашиваешь его об этом, и сомневаешься, что правда вообще покинет его губы. Раны — больше года с ним, и ты была свидетелем многих из них. Раны, о которых ты узнавала только тогда, когда твои пальцы проникали под его рубашку, когда он трахал тебя, и ты осторожно спрашивала, что случилось, пока вы оба лежали бездыханными. Ничего такого, о чем стоит рассказывать, — таков был его обычный ответ. Но сегодня, с крупинками снега на маске и вздохом, вырвавшимся из его дыхания, он искренне говорит тебе, — Разбил чертово зеркало, вот что случилось. — Что? — Слушай…это неважно, хорошо? Есть кое-что еще… кое-что еще, что я хотел сказать тебе до того, как ты уйдешь на работу, и я не жду от тебя ничего, но я просто подумал, что должен тебе сказать. — Я… ладно, — быстро моргаешь ты, все еще зависнув над фразой про зеркало. Но ты киваешь головой и переминаешься с ноги на ногу, заставляя себя выслушать то, что он хочет тебе сказать, потому что, возможно, твое сердце уже начало биться о ребра в ожидании, и может, в твоей груди зашевелились крупицы надежды, подобно снегу, устилающему плечи Саймона. Но то, что Саймон хочет сказать тебе, кажется ему камешками во рту. Он не умеет владеть словами, и его неудача с ними семь дней назад, тому подтверждение. Эти камешки на мгновение задерживаются за зубами, прежде чем он находит в себе силы вытолкнуть их между трещинами. (Возможно, именно благодаря твоему терпению и заботе даже о самых темных его уголках он наконец обрел эту силу). — Я вчера кое с кем поговорил, — говорит он тебе. И тут же выдыхает. Сначала ты не уверена, что правильно его поняла — не может быть? — но слова повисают в холодном воздухе, когда он смотрит на тебя, опустив брови, изучая выражение твоего лица, и твои губы раздвигаются, как у чертовой рыбы кои, потому что ты совсем не этого ожидала от него услышать. — Правда? — наконец вздохнула ты, уловив в конце слова нотку облегчения, — Ты сделал это? — Получил ее бесплатно через военных, — пробормотал он, кивнув, и прочистил горло, — Много думал о том, что ты сказала, ладно? Онемев, ты снова произносишь, — Да? — но потом качаешь головой и потираешь руки, — Прости, я имею в виду… Это так приятно слышать, Саймон. Просто… Как это было? — Чертовски сложно, — невнятно признается он, и только ты, самый близкий к нему человек в эти дни, можешь уловить легкую дрожь в его голосе, — Но…блядь… я продолжу заниматься этим. — Может, станет легче, — говоришь ты ему, прикрывая глаза рукой. — Да. — Я…очень горжусь тобой. Ты даже не вполне осознаешь, что плачешь — нет, ты слишком сосредоточена на внезапном тепле, которое заливает твою грудь, потому что именно сейчас ты понимаешь, что если нет хуже чувства, чем наблюдать, как кто-то, кто тебе дорог, отказывается помочь себе, то нет лучше чувства, чем слышать, что помощь — это то, что они наконец нашли. И ты заботишься о Саймоне. Так долго, даже когда соглашение было просто сексом. Даже когда ты отворачивалась. Даже когда ты целую неделю отвлекалась от мыслей о нем. Это ваше общее соглашение превратилось в заботу. И ты заботишься, заботишься, заботишься. Забота настолько сильна, что ты забываешь о пространстве, о котором умоляла его в этот момент, и бросаешься к нему, закрывая холодную и нерешительную пропасть, когда твои руки обвиваются вокруг его шеи, а лоб прижимается к его пальто. Но тело, прижатое к тебе, жесткое и неподвижное. Твоя улыбка облегчения превращается в нечто извиняющееся и смущенное, когда две сильные руки мягко отталкивают тебя. Ты поднимаешь на него глаза. — Не думаю, что это хорошая идея, любимая. — Что? — выдыхаешь ты, нахмурившись. Он снова засовывает руки в карманы, — Я причинил тебе боль, верно? — Я знаю, но… — Я больше никогда не хочу этого делать, — твердо пробормотал он, — Мне нужно еще немного времени, чтобы пообещать тебе это. Сердце то замирает, то плывет, то пытается проплыть через все, что ты чувствуешь. Невозможно различить все чувства — их так много. Целый поток. Он смотрит на тебя сверху вниз, как на самое хрупкое существо, и кажется, что, даже приблизившись слишком близко, он снова может напугать тебя. — Тогда больше пространства? — шепчешь ты, отступая назад. Если раньше все это начиналось с тебя, то теперь ты разочарована этим. Он коротко кивает в знак подтверждения, но прежде чем ты успеваешь слишком расстроиться, он позволяет себе это: его рука протягивается, чтобы взять твою. Он целует твои костяшки теплыми губами, скрытыми маской. — Ты мне небезразлична, — пробормотал он, касаясь твоей руки, — Очень дорожу тобой, черт возьми. — Ты мне тоже небезразличен. — Я знаю, — и он опускает твою руку, осторожно потирая ее тыльную сторону, — Я хочу быть таким мужчиной, которого ты заслуживаешь. Но мне нужно… — и его забинтованная рука поднимается, чтобы постучать пальцем по виску, — Нужно разобраться во всем этом дерьме, да? — Хорошо, — шепчешь ты, киваешь и фыркаешь, — Они помогут тебе с этим. Ты просто должен позволить им впустить их, Саймон. Но ему нечего на это ответить — его запас слов слегка иссяк. Эта неделя истощила его во всех отношениях, что видно по мешкам под глазами. Сжатие твоей руки — последнее, что он может предложить, прежде чем отпустить ее, а затем он уходит, чтобы закончить уборку твоей машины. (Хотя ты уже знаешь, что сегодня утром тебе будет трудно попасть на работу вовремя).