лимонное дерево

Бомгю всхлипывает, судорожно хватаясь руками за смятые простыни. Его тонкие пальцы пытаются найти утешение в измученных двумя ненасытными телами лоскутах постельного белья, но он не справляется с собственным напряжением. Он так чертовски любит. До костей, до дрожи в самом сердце. Больно, но приятно. Невыносимо, но не хочется прекращать. Внутри худого тела так много противоречий и конфликтующих эмоций, но Бомгю плевать, он не хочет думать об этом, чувствуя мощную волну удовольствия, когда Ёнджун оставляет на истерзанной коже очередной укус с животной жадностью. Так беспощадно и горячо целует, зализывает, и снова кусает. Шея, плечи, подбородок. На младшем уже не остается живого места, пока Ёнджун продолжает вдалбливать его в кровать. Будто он чертов охотник, а Бомгю его несчастная жертва, что так удачно попала в раскрытый капкан. Их тела сплетаются в жаркой агонии, сталкиваются, движимые желанием и грубой потребностью. Бомгю отдается без остатка, вкладывая в каждый свой стон всю безграничную любовь и привязанность. Однако он чувствует, что Ёнджун остается отстраненным, сосредотачиваясь исключительно на физическом удовольствии. Это несоответствие создает напряженную динамику: страстная близость сталкивается с бесстрастной эксплуатацией. Бомгю испытывает одновременно экстаз и душевную боль, изо всех сил пытаясь примирить любовь с отсутствием взаимности. Ёнджун властен, жесток в каждом своем действии, но Бомгю плевать. Он готов не получать в ответ на его глухие стоны такое же «люблю», готов не видеть в глазах старшего тепло и заботу, готов мириться лишь с похотью и желанием, ведь это все, что дает ему Ёнджун в каждый момент их близости. И он согласен. Ведь так он чувствует себя нужным. Между тем, хён получает удовлетворение, не обращая внимания на чувства младшего, не обращая внимания на эмоциональный ущерб, который он наносит. Он думает, что все в порядке, ведь Гю не возражает. — Хён, я уже… Младший Чхве стонет, откидывая голову назад и закусывая кровоточащие губы. Он пытается связать обрывки слов в цельное предложение, чувствуя, как трясется его хрупкое тело, а собственный член, который Ёнджун так крепко и надежно сжимает в руке, стимулируя и вынуждая Бомгю умолять о разрядке, безнадежно пульсирует. Ёнджун отвечает что-то невнятное, с силой вталкиваясь в худое тело. Внутри Бомгю так хорошо, так тепло. Невозможно не терять голову, когда его тело так чувствительно, когда его тугие стенки так сжимаются вокруг члена Ёнджуна. Хён и сам близок, но желает насладиться сполна, попадая по чужой простате, и вынуждая младшего извиваться от болезненно-сладкого столкновения чужого члена и комка нервов внутри себя. По щекам Бомгю скатываются слезы, а губы трясутся от невозможности контролировать себя, пока Ёнджун — такой красивый, возбужденный и чертовски сексуальный, продолжает толкаться в чувствительное место, унося своего парня за грань реального мира. — Хён, я не могу… Бомгю умоляет, просит о заветном финале. Он хочет чувствовать Ёнджуна полностью, ему слишком мало. И его хён не смеет игнорировать эту просьбу. Шумно простонав, Ёнджун ускоряется внутри младшего, пока не доводит себя и ослабшего и трясущегося Бомгю, такого нуждающегося и беззащитного в излюбленных сильных руках, до разрядки. Как же развратно выглядит младший, продолжая лежать на спине, задыхаясь от медленно ускользающего возбуждения, измазанный собственной спермой и заполненный всем Ёнджуном. Старший Чхве медленно выходит из пульсирующей промежности Бомгю, и наклоняется, чтобы растрепать его длинные волосы. Он встает, кидает младшему пачку влажный салфеток со стола, и, взяв полотенце, быстро вытирает свое тело. Стремительно одевшись, не одарив Бомгю ни одним теплым взглядом, он бредет к выходу из комнаты. Никаких объятий, никаких приятных слов о любви. Так происходит каждый раз, но Бомгю привык. Он ценит то, что имеет, даже если мечтает о большем. — Я ухожу. Увидимся позже, да? — Озвучивает Ёнджун, стоя в коридоре и быстро обуваясь. Чхве лишь кивает, зная, что хён, в самом деле, не ждет ответа. Дверь за старшим закрывается, и Бомгю обессилено стирает собственную сперму салфетками с живота, вытирает свою саднящую задницу, и безэмоционально смотрит в потолок, ожидая, что Ёнджун, возможно, вернется. Ведь обычно он не оставляет Бомгю одного. Хотя бы час после такой интимной близости они проводят вместе, пусть даже каждый занят своим делом. Бомгю — рассматриванием такого красивого Ёнджуна, а хён — пролистыванием бесконечной ленты в какой-либо социальной сети. Хочется, чтобы как у всех. Мило, комфортно, в родных объятиях, за бессмысленными разговорами. Хочется быть счастливым рядом с тем, кого любишь. Но, похоже, Бомгю хочется слишком много. И вот, проходит пятнадцать минут, тридцать, целый час, а Ёнджун не возвращается. Поджав губы, Бомгю поднимается на все еще дрожащие ноги и выходит из комнаты. Бредет в ванную, надеясь, что Ёнджун просто пошутил. Что сейчас младший увидит его изящную спину, по которой стекают капли воды, его спутанные и все еще влажные волосы. Но никого нет. Ни Ёнджуна, ни даже его такого родного запаха. Только резкий одеколон, отдающий мятой и кустом смородины. Парень смотрит на кухне, в чертовом туалете, пока до него не доходит. Он ушел. И правда ушел. Со слезами на глазах Бомгю возвращается в свою пустую комнату, хмыкая еще нераспустившимся росткам лимонного дерева. «Какое теперь вы имеете значение?». Он одевается, не переставая набирать номер Ёнджуна, чтобы узнать, почему он ушел, не попрощавшись. Почему оставил его одного. Так резко, спонтанно, не удосужившись даже сказать хотя бы одно приятное слово. Чертовы эмоции всегда приходят запоздало. Ведь Бомгю мог остановить его, спросить, куда старший идет, почему не может взять несчастного Чхве с собой. Он мог попросить его остаться. Мог сделать хоть что-нибудь, чтобы сейчас не чувствовать себя так паршиво и пусто. Помимо бесконечных гудков, в голове эхом отдается родной и такой любимый голос. Совершенно холодный и незнакомый, но настолько очевидный, что по тонким рукам Чхве пробегает табун мурашек, вынуждая ежится от внезапно накатившего мороза. "Ты мне не нужен, Бомгю." — Это не правда. "Сними свои розовые очки, пока они не разбились и не поцарапали твои глаза." — Прекрати, что ты несешь?! "Я не люблю тебя." — Хватит! "Я всего лишь использовал тебя." Он кричит, обхватывая голову руками в попытках заглушить Ёнджуна в своей голове. Контролировать свой эмоциональный порыв становится тяжелее, чем обычно, и Бомгю перестает сдерживать слезы, в хаосе из собственных мыслей и действий снося каждую чертову вещь на своем пути. Предметы со стола, настенные плакаты некогда любимых групп, одежда. Все это теперь лежит на полу, попавшись под горячую руку истерзанного и использованного Бомгю. — Это все не так! Ты не можешь просто уйти! Ты не можешь не любить меня! "Ты никому не нужен, Бомгю-я." — Да пошел ты к черту! Чхве вымученно подходит к глиняному горшку, берет его в тонкую руку, и силой швыряет на пол, разбивая вдребезги. Маленькие зеленые ростки будто умоляют о пощаде, просят спасти их, но Бомгю плевать. Он топчет землю ватными ногами, уничтожает еще нерожденный цветок, глотая соленые слезы. Он не верит в эту чушь. Не хочет верить, даже если подсознательно все прекрасно понимает. Ёнджун любит его. Он не оставит его. И пусть это лишь иллюзия и попытка убедить себя, Бомгю ни за что не перестанет в это верить.

***

Бомгю вновь цепляется за простыни, утопая в бесконечном желании, поддаваясь прикосновениям родных рук. Так нетерпеливо жаждет его тепла и внимания. — Хён, только не уходи снова, ладно?.. Не оставляй меня… Он невнятно мычит, чувствуя болезненное прикосновение к своей локтевой ямке, и открывает глаза. В нос ударяет запах фенола, что так беспощадно заменяет аромат мяты и смородинового кустарника, а вместо Ёнджуна над Бомгю нависает молодая медсестра, устанавливая для парня катетер и капельницу. Почему вообще он почувствовал запах незнакомого одеколона? Ёнджун ведь пользуется таким же, как Бомгю, цветочным парфюмом. Сердце сжимается от ноющей боли после осознания произошедшего. Всего лишь сон. Все казалось таким реальным, что в глазах по-прежнему стоят слезы, тяжким грузом располагаясь на длинных ресницах, а истерзанные собственными зубами губы подрагивают от желания выпустить наружу нежданные эмоции. Их близость — откровенная, страстная, мучительно болезненная, но такая необходимая — всего лишь сон, жалкий след от прошедшей действительности. И Бомгю не понимает, что именно ощущает после пробуждения. Опустошение? Обиду? Разочарование? Ведь это событие яркими красками намертво отпечаталось в голове, пусть даже так исковерканно и не до конца правильно. В тот день Бомгю и правда ощущал, что никакого Ёнджуна рядом нет. Что он ушел, получив то, что хотел, и оставил несчастного Бомгю в одиночестве. Использованного, как неинтересную игрушку. Это был последний их секс перед тем, как Бомгю совсем перестал его узнавать. — Проснулся? Ты говоришь во сне, — Незаинтересованно говорит медсестра, проверяя количество раствора в капельнице. Бомгю сглатывает. Снова эта неприятная сухость в горле, холодный пот на лбу и под носом. Он сгорает от отвращения к самому себе. Пытается сконцентрироваться на реальности, но перед глазами все та же пелена из недавних событий из головы, где Ёнджун исчезает, вынуждая младшего биться в агонии из обиды и чувства предательства. И пусть это был лишь сон, Бомгю все равно ощущает на губах гадко-кислое послевкусие. Чхве осматривается и теребит красный браслет на своей руке, когда вспоминает о том, где находится. — Почему меня отвели сюда ночью? Можно мне вернуться в палату? — Хриплым и дрожащим голосом спрашивает он. — Дежурная медсестра передала, что ты нарушил комендантский час, так что тебя отселили в одиночную палату в качестве наказания. — Наказание? Я не сделал ничего плохого! — Правила для всех одинаковые. Ты вышел из палаты, когда не должен был. — И надолго я тут?.. — Если не будешь устраивать сцен, то дня на два. Бомгю вновь проглатывает ком в горле. Какие идиотские правила. Стал жертвой в недавней ситуации, но в итоге вынужден отбывать наказание в полном одиночестве, изолированный даже от Тэхёна, который кажется единственным просветом в этой бесконечной темноте и пустоте. Так недалеко и до потери рассудка. — А что с тем мужчиной? — Мы дали ему успокоительное, не переживай. — Серьезно? И как это должно помочь? Медсестра шумно вздыхает и переводит оценивающий взгляд на Бомгю, не скрывая собственного раздражения. — Скажи спасибо, что тебя не закинули с ним в одну палату. Если продолжишь нарушать правила и задавать глупые вопросы, то будь уверен, что я позабочусь о том, чтобы вчерашняя ситуация закончилась не так сказочно. Она криво улыбается, заставляя Чхве поежится и сжать кулаки, но все же он замолкает, не желая выводить девушку на еще большие эмоции. Сильнее всего на свете Бомгю сейчас хочет раствориться. Стать морской пеной, пылью на плафонах, или просто ветром. Что угодно, лишь бы не продолжать свои жалкие попытки жить. В самом деле, если задуматься, Бомгю и правда давным-давно потерял свою собственную жизнь. Попытка самоубийства была лишь финальной точкой в бесконечном и отчаянном предложении. Когда он столкнулся с Ёнджуном, он перестал думать о себе. Были только они вдвоем. Ёнджун — его любимый, безупречный и идеальный хён, и Бомгю — приложение, которое позволяет старшему Чхве не чувствовать скуку, обретать необходимое чувство нужности. Никаких увлечений, никакой самореализации. Бомгю утонул, не нуждаясь в спасательном круге. Когда медсестра заканчивает с установкой капельницы, она оставляет на столешнице стакан воды и яблоко, сообщив, что это обед для Бомгю, и покидает палату, запирая дверь на замок. Юноша осматривается: все те же обшарпанные бело-зеленые стены, тусклый желтый свет, решетки на окнах, и железная дверь палаты. Комната почти не отличается от той, в которой он находился с Тэхёном, но факт одиночества угнетает. Не хватает только горшка с лимонным деревом на пыльном подоконнике, и тогда фраза «чувствуй себя, как дома» обрела бы настоящий смысл. Бомгю вздыхает, потирает глаза тонкими пальцами, и жмурится. Иногда возникает ощущение, будто произошедшее — кошмарный сон. И лучше бы все так и было. Чхве даже всерьез задумывается о том, чтобы оборвать все связи с Каем, ведь именно он запихнул его в эти круги ада, сохранив жизнь, но вынуждая выживать, а не продолжать жить, как раньше. Да и будет ли это «как раньше»? Теперь уже вряд-ли. Слишком тяжело принимать осознание того, что жизнь могла оборваться, но этого не произошло. Слишком тяжело находиться в четырех стенах без возможности обсудить с кем-то все то, что так долго копилось. Без возможности показать настоящего себя, свои чувства, свою боль. И, если честно, тот, кому Бомгю всерьез готов открыться, наверняка не заинтересован во всем, что с ним происходит. И это убивает даже больше, чем металлическое лезвие, которое недавно с силой впивалось в кожу. Юноша вновь засыпает. Просыпается в середине следующего дня от очередного кошмара, снова засыпает, вновь просыпается, и так по кругу. Нет сил на еду, плевать на нравоучения медсестер, плевать даже на то, что психолог, который время от времени заходит в палату, чтобы задать вопросы о случившимся, делает предположение о затянувшейся глубокой депрессии Бомгю. Он не смотрит в зеркало, с трудом поднимается с кровати для похода в туалет, оттягивая до последнего, пока живот не начнет разрывать от ноющей боли. Питается только таблетками, потому что навязчивые медсестры контролируют каждое его действие, чтобы убедиться, что он не станет прятать их под подушку, чтобы, накопив достаточное количество, втихую заглотить их все одновременно, вызвав передозировку. Он уже задумывался об этом. Бомгю просто не хочет просыпаться. Не хочет проживать очередной день в медицинской палате, не хочет видеть врачей и принимать таблетки. Он хочет вернуться во время, когда все было в порядке, когда Ёнджун был искренним и настоящим, таким влюбленным. И сейчас Бомгю понимает, что действительно ненавидит апрель. Ведь это и правда конец. — У меня для тебя две новости! Мужчина, являющийся главным врачом в отделении, заходит в палату и широко улыбается, вставая перед кроватью еще сонного Бомгю. — Сегодня мы переводим тебя обратно в твою палату. — А сколько времени прошло? — Три дня. Думаю, еще неделя, и мы сможем тебя выписать. Как самочувствие? — Три… Я даже не заметил, — Бомгю приподнимается на локтях и вымученно улыбается. Он заметно похудел за все время, что провел в больнице. Кажется, прошло чуть меньше недели? В любом случае, его скулы стали отчетливее, щеки совсем пропали, глаза приобрели болезненный вид, а синяки на коже от бесчисленных уколов стали фиолетово-красного цвета, что излишне ярко контрастирует с бледной кожей. Перерезанная рука уже не нуждается в перевязке, так что о прошедшей ночи напоминают красные и глубокие царапины вдоль пульсирующей вены. Наверное, останутся шрамы. — Что насчет второй новости? Врач щурится, не переставая улыбаться. — Сходи и умойся. К тебе посетитель. Глаза Бомгю тут же расширяются. Не может быть. Так значит, он все просто придумал? Накрутил себя? Ёнджун здесь, ему не плевать. Он пришел, чтобы спасти Бомгю, обнять, успокоить, и убедить в том, что он лишь маленький и глупый мальчишка, который склонен слишком много надумывать. Чхве сияет, улыбаясь во все тридцать два. Сползает с кровати и бежит в туалет, находящийся в палате, вызывая у главного врача смех, быстро споласкивает лицо прохладной водой, и возвращается в комнату. Впервые за долгое время он чувствует нескончаемый поток энергии и сил. И Бомгю готов продолжать жить только для того, чтобы почаще ощущать это приятное и волнительное предвкушение. Прямо как раньше перед каждым свиданием. — Сейчас спустимся в холл, он ждет там. И после этих слов сердце Бомгю сжимается. Это не сон. Он и правда здесь. — Кай очень переживал о тебе, так что будь с ним поласковее. Теперь сжатое сердце покрывается льдом, вмиг разбиваясь и не оставляя надежды ни на одну хорошую мысль в голове. "Думаешь, я бы стал тратить время на твои поиски? Прекрати, Бомгю-я, не будь таким жалким." — Кай? "Конечно, это Кай. Ты даже не видишь того, как он о тебе переживает. Прекрати уже зависеть от меня." — Да, он потратил несколько дней на то, чтобы узнать, в какой именно больнице ты находишься. Ты в порядке? Выглядишь очень бледным. "Посмотри на себя, Бомгю-я. Ты отвратительный. Продолжаешь думать обо мне, когда чуть не убил себя из-за меня же? Это смешно." — Я в порядке… Давайте спустимся. Бомгю трясет головой, избавляясь от навязчивого голоса в ней, и проходит вслед за врачом, покидая палату. Кай сделал слишком много. И Бомгю чувствует за это бесконечную вину.