лимонное дерево

Путь до успевшей стать ненавистной изолированной палаты проходит в тишине. Врач не донимает Бомгю расспросами о визите Кая и о подробностях их короткого диалога, а сам Бомгю отстраненно плетется следом за мужчиной, всецело погруженный в бесконечный поток мыслей. Было бы хорошо уметь отключать голову. Не испытывать тревожность, не путаться в своих противоречивых эмоциях, не беспокоиться о том, кто лжет, а кто говорит правду, не чувствовать на себе огромный груз давления со всех сторон. Хорошо быть обычной бесчувственной оболочкой, а не Чхве Бомгю - потерянным, эмоциональным, тревожным и зависимым ребенком парнем. — Бомгю-щи, слышишь? Чхве поднимает на говорящего растерянный взгляд, тут же замечая озадаченность на лице врача. Он оглядывается по сторонам, словно прошедшие несколько минут провел в прострации, совершенно недоумевая тому, как успел оказаться в пропахшей медикаментами палате так быстро. — Все в порядке? Ты очень бледный. — Да... Да, все хорошо, я просто слишком задумался. Бомгю выдавливает привычную заученную улыбку, садясь на кровать и накрывая ноги тонким одеялом. Он кивает мужчине, чтобы тот повторил то, что не удалось услышать из-за пребывания в мире оглушающих мыслей, и тот кратко вздыхает: — Я говорил о том, что перед ужином мы переведем тебя в обычную палату. Пока отдохни, в течение часа придет медсестра и обработает порез. Врач, как-то сочувственно окинув Бомгю взглядом, выходит из палаты, вновь оставляя младшего на съедение собственным мыслям. Бомгю действительно думает слишком много. О том, не переселят ли его от Тэхёна, но это второстепенная тревога, о Кае и его словах, что так удушливо сжимают шею, не давая свободно вздохнуть, о Ёнджуне. Ёнджун, в целом, занимает больше доброй половины сознания, раз умудряется пробираться в каждый сон, в каждое размышление, в каждое внутреннее беспокойство. Голова раскалывается от мучительного торнадо, образовавшегося в ней в ходе всего навалившегося, и Бомгю ложится на кровать, подтянув край одеяла до самого носа и тяжело вздохнув. Раз ему выдалась такая очаровательная возможность побыть наедине с собой, то нужно хотя бы попытаться упорядочить бардак, творящийся внутри. "Ты мой друг, я бы винил себя еще больше, чем сейчас, если бы просто позволил тебе умереть." Эхом отдающиеся слова где-то на уровне грудной клетки вынуждают Бомгю зажмуриться. Каким эгоистичным идиотом он был все те несколько лет, на протяжении которых у него была возможность иметь статус лучшего друга Хюнина. В глубине души Чхве прекрасно понимал, что Кай читает его так же легко, как правила к новой компьютерной игре, что он не упускает из вида ни одну мелочь, если это касается состояния старшего. Он заботился, беспокоился о нем всегда, когда ощущал, что это необходимо, но никогда не тревожил разговорами, зная, что Бомгю будет молчать. Он разрывался без возможности адекватно помочь Бомгю справиться со своими проблемами, но жертвовал своими желаниями для того, чтобы Чхве не почувствовал себя еще хуже, открывшись. И сейчас это осознание бьет титановым кулаком прямо в живот, потому что Чхве никогда этого не ценил. Никогда не благодарил, не делился сокровенным, хотя мог бы сделать исключение для человека, который, в свою очередь, Бомгю всецело доверял. И старший, к сожалению, никогда не переживал за Кая так же сильно. Все, что думал Чхве о Хюнине в ту ночь — это то, как он ненавидит его за то, что он решил попрепятствовать почти реализованному плану. Обида, ненависть, боль. Но никак не сожаление, понимание, благодарность и раскаяние. И сейчас он так бесконечно винит себя за свою глупость и слепоту, что готов помчаться вниз, догнать, вероятно, ушедшего Кая, крепко обнять и попросить прощения за то, каким безразличным и помешанным подобием человека он был все это время. "Ты привык закрывать свои чувства на замок." Бомгю привычно кусает губы, вспоминая, как всякий раз, когда обеспокоенный Хюнин интересовался его состоянием, он лишь отшучивался, уводя тему в другое русло. Порой он правда чувствовал необходимость в том, чтобы с кем-то поговорить, но навязчивый голос в голове всегда останавливал, припоминая тот самый день, когда Ёнджун назвал Бомгю глупым ребенком, услышав о его проблемах. Тогда Бомгю понял, что есть люди, которым гораздо хуже, чем ему, ведь бытовые и рабочие мелочи, а так же необоснованная тревожность не могут стоять вровень с чем-то глобальным, по типу голода и нищеты. Но сейчас он понимает, что намеренно создал внутри себя хрупкий мыльный пузырь, и совсем ненамеренно лопнул его в ту самую ночь, не имея больше ни сил, ни возможности разгребать весь тот невысказанный мусор в одиночку. Бомгю был уверен, что не сможет жить без Ёнджуна, а потому попытался убить себя, как только хён бросил его взял паузу в их отношениях. Но в действительности Ёнджун послужил лишь спусковым крючком, сигналом к действию, катализатором. Бомгю просто не мог больше жить, потеряв себя из-за всех тех ограничений, которые возвел, чтобы быть нужным Ёнджуну. И это, пожалуй, самая болезненная мысль за все время, в течение которого янтарные глаза Бомгю были скрыты за розовыми блестящими линзами таких же розовых очков. Чхве распахивает глаза и откидывает одеяло в сторону, чувствуя нехватку кислорода в легких. Он жадно вдыхает больничный воздух, вперемешку со слезами, которые больше не могут оставаться внутри и хаотично скатываются по бледной коже, обжигая впалые щеки. А Ёнджун вообще когда-нибудь любил Бомгю? Хоть раз он сделал что-то значимое для своего возлюбленного? Ведь Бомгю делал все. Жертвовал всем, что имел, чтобы оставаться с хёном как можно дольше. Чтобы быть ему полезным. А Ёнджун хотя бы иногда смотрел на Бомгю влюбленно, до нехватки дыхания и потери пульса? Думал ли он хотя бы единожды о том, что абсолютно точно он мог бы заставить целую вселенную сгореть ради своего Бомгю? Потому что сам Бомгю размышлял об этом чуть ли не каждый день, он был готов на все ради чужой теплой улыбки, искрящихся глаз и заразительного смеха. Бомгю всхлипывает, позволяя себе плакать надрывисто и громко, совсем не заботясь о том, что кто-то может услышать. Он был фальшивкой слишком долго, так что больше не хочет скрываться за очередной театральной маской. Ладонями он проводит по своему лицу и снова закрывает глаза, пытаясь унять бушующий внутри ураган из эмоций. Кожа стала влажной и липкой, а истерзанные укусами губы пропитались солью. В горле сухо настолько, что даже если Чхве выпьет литр воды, не сможет выдавить из себя ни слова так, чтобы голос не звучал сломанным. Он в этом почти уверен. Но не уверен в том, в какой именно момент между ними с Ёнджуном все пошло не так. Бомгю вспоминает, с какой любовью и с каким трепетом Ёнджун относился к нему в самом начале: незначительные подарки, чтобы поднять настроение, частые звонки в дни, когда оба загружены настолько, что нет времени на встречу, постоянные напоминания о любви и важности Бомгю. Сейчас все это кажется чем-то нереальным. Будто Бомгю выдумал каждое из всех подобных событий. Будто вся прошлая весна — лишь идеализированный и романтизированный сон, от которого совсем не хочется просыпаться. Но все происходит в действительности, просто людям свойственно меняться. Либо все с самого начала являлось сладкой ложью, которую Бомгю самолично согласился принимать, разрывая себя на части от невозможно сильных чувств. Заглядывая в самые дальние уголки своей памяти, Бомгю крадется к запертой на сотню замков двери. Встает перед ней, кусая кровоточащие губы и ковыряя тонкую кожу под ногтями. Им владеет интерес и желание взглянуть на их с Ёнджуном отношения под другим углом, но так же каждая клеточка тела несчастного Бомгю наполнена страхом и отчаянием. Он боится искать ключи для этих замков, боится сталкиваться с той правдой, от которой так долго закрывался, боится получить ответ на свой главный вопрос — «почему?». Он боится, что давшие трещину розовые очки разобьются, ведь тогда цепляться станет не за что. Ведь тогда, возможно, он и сам разобьется.

***

— Можешь уйти сегодня пораньше. Мужчина средних лет, являющийся менеджером в небольшой кофейне, Юн Доун, подходит к Бомгю, когда тот садится в недоступную для камер зону на баре, чтобы перевести дух от нескончаемого потока гостей. Длинные волосы Чхве с несколькими осветленными прядями наспех собраны в неаккуратный хвост, а на его тонкой талии повязан плотный коричневый фартук, скрывающий за собой помятую белую рубашку. Бомгю выглядит уставшим и замученным, отчего Доун поджимает губы и неловко отводит взгляд в сторону, когда Чхве переводит на него свое внимание. — И спасибо за то, что согласился выйти сегодня… Ты же знаешь, у нас сейчас трудности с персоналом… — Все в порядке, Доун-ним, я в любом случае не планировал сегодня отмечать. — Почему? — Не придумал ничего интересного, так что останусь дома. — Ты хоть друзей позови, чтобы в одиночестве не сидеть. — Обязательно так и сделаю. Бомгю улыбается и встает со стула, замечая только что вошедшего гостя. Человек за человеком, снова начинается поток, и Бомгю не замечает, как время приближается к концу смены. Ну вот, а кто-то пообещал отпустить Чхве пораньше… Он устало вздыхает, завершив все дела, которые были необходимостью в закрытие, и, сняв фартук и повесив его на крючок при входе на бар, проходит в помещение для персонала. Берет свою сумку, достает телефон, ожидая увидеть кучу сообщений с поздравлениями от знакомых, но только грустно поджимает губы, когда натыкается на свое сообщение для Ёнджуна, оставшееся непрочитанным еще со вчерашнего вечера. Наверное, у него что-то случилось, иначе Бомгю не может понять, что заставляет хёна так долго игнорировать своего возлюбленного и даже не поздравить его с днем рождения. Бомгю заходит в диалог с Каем, что интересуется временем, в которое завершится его сегодняшняя смена, и старший шумно вздыхает, не имея ни сил, ни желания на то, чтобы напечатать ответ. Он нажимает на значок трубки вверху диалогового окна, и подносит телефон к уху. Спустя несколько коротких гудков, лицо Бомгю озаряется расслабленной улыбкой от шумного и восторженного Кая по ту сторону трубки, который будто ждал звонка, начав выкрикивать поздравления. — Мой хён уже такой взрослый! С днём рождения! — Спасибо, Хюня. Прости, что не ответил раньше, сегодня какая-то облава из голодных людей. — Бедный, тебя там всего загрызли. Разве не жестоко просить человека выходить на смену в день рождения?! Бомгю смеется, представляя перед собой забавное возмущенное выражение лица младшего. — Понятия не имею, но у меня все равно не было планов. — Серьезно? Разве ты не хотел отметить с Джуном? — Он… Бомгю мнется, переводя взгляд на свои ноги, обутые в поношенные и повидавшие все прелести работы бариста кеды. — У него дела, наверное… — Дела в день рождения своего парня? Знаешь, хён, он всегда мне не… — Кай, все в порядке. Я устал, так что поеду домой. Встретимся завтра, да? С тебя торт. — Конечно! И можешь не волноваться об аренде компьютерного клуба, завтра я плачу. — Очень великодушно! Бомгю безмятежно улыбается, а Кай с огромной вероятностью чувствует его улыбку, так как привычно громко смеется, параллельно прощаясь и завершая звонок. Чхве выключает телефон, вернув лицу уставшее и слегка тоскливое выражение, а затем, взяв свою небольшую сумку, спешит покинуть кафе, прощаясь с менеджером. Ночной мартовский воздух тут же пробирается в легкие, и Бомгю задерживается на крыльце заведения на несколько секунд, чтобы насладиться свежестью и прохладой, от которых на коже появились еле заметные мурашки. Он вешает сумку на плечо, когда достает оттуда спутанные наушники и вставляет их в уши, а затем спускается по ступенькам и бредет по тускло освещенной улице в сторону метро. На самом деле, Бомгю и правда хотел бы провести сегодняшний день иначе. Рядом с Ёнджуном, сгорая от его плавящих прикосновений и поцелуев, тая от нежных слов в свой адрес, погибая под его родным и изящным телом. Он правда хотел бы отметить свой день рождения в компании любимого, как в прошлом году, когда хён ровно в двенадцать ночи заявился к нему домой, сражая наповал яркой улыбкой и запыхавшимся внешним видом, будто боялся не успеть. Не выпускал Бомгю из своих крепких объятий, не прекращал говорить о том, как благодарен его родителям за то, что они подарили ему жизнь, не упускал ни единого взгляда, зацеловывал до головокружения. Это было даже лучше того подарка, который он подготовил: серебряное кольцо с маленьким янтарным камнем в цвет глаз младшего. Но, к сожалению, в этом году Ёнджун даже не вспомнил. Бомгю ощущает сильное беспокойство, когда в очередной раз на пути к метро достает телефон и пытается дозвониться до хёна. С ним ведь ничего не случилось? Он ведь в порядке? Множество дурных мыслей заполняют голову, вынуждая тревожиться, но Чхве старается избавить себя от лишнего груза в и без того уставшем теле, а потому не находит варианта правильнее, чем направиться прямиком к Ёнджуну домой. Чтобы убедиться, что его драгоценный и любимый в норме. Протиснувшись сквозь толпу уставших и измотанных лиц, Бомгю забегает в вагон как раз перед тем, как двери поезда с громким звуком закрываются, и выдыхает, благодаря всех существующих богов, что его не зажало между ними. Оказаться травмированным в свой день рождения — последнее в списке желаний Чхве. Дышать в вагоне тяжело, воздух спертый, а запах неприятный от обилия пота, резкого одеколона и какой-то еды, купленной, наверное, в привокзальном магазинчике. Еда отвратительного качества всегда имеет характерный запах, от которого становится тошно, но именно сейчас живот Бомгю издает протяжный стон, напоминая хозяину организма о том, что было бы неплохо поесть. Даже что-то такое отвратительное, как неизвестного происхождения булка. Работа и правда высасывает не только все жизненные силы, но и отнимает кучу времени, так что Бомгю частенько забывает о том, что он, вообще-то, человек, имеющий потребности. Он вжимается в поручень, когда поезд тормозит на необходимой станции, и выходит из вагона, проталкиваемый вперед другими спешащими домой людьми. Проверяет телефон на наличие сообщений от Ёнджуна, и тут же убирает его в карман, выключив. Словно был готов к тому, что за жалкие тридцать минут пребывания в духоте и давке положение в их диалоге никак не изменилось. Спустя еще пять минут ожидания автобуса, кажущихся целой вечностью, пропустив несколько остановок и пройдя пару узких дворов, Бомгю наконец подходит к дому Ёнджуна. Вводит заученный код от домофона, пересекает три лестничных пролета, и оказывается прямо перед чужой массивной дверью. Кратко вздохнув, он нажимает на дверной звонок, удерживая кнопку несколько секунд, а затем зачем-то отходит от двери на несколько шагов назад. Услышав шаги по ту сторону двери, Бомгю нервно сжимает в руке свой телефон, включая и выключая экран блокировки. Когда темная макушка Ёнджуна показывается в проеме, Бомгю слабо улыбается, а замешательство на лице старшего сменяется удивлением и какой-то эмоцией, которую младший не может распознать. — Гю-я? Что ты тут делаешь? Я же… Вроде говорил, что буду занят, нет? — Нет? Я пришел, потому что беспокоился, так как ты не отвечал на сообщения и звонки, а еще ты забыл о… Ему не дало договорить собственное удивление после того, как за спиной Ёнджуна появляется высокий и красивый парень с выразительными чертами лица, как у прирожденной модели, и измотанным видом. Он неловко кланяется Бомгю, а затем переводит взгляд на Ёнджуна. — Я пойду. Спасибо, ну, за сегодня. Голос парня низкий и спокойный, в нем ощущается сильная усталость. Даже его пухлые губы двигаются еле-еле, пока он произносит слова, поэтому Бомгю встревоженно обводит обоих парней слегка смущенным и непонимающим взглядом. Ёнджун пару секунд озадаченно и беспокойно осматривает лицо незнакомца, после чего кратко улыбается и кивает. — Будь осторожен и напиши, как доберешься до дома. Высокий брюнет вновь кланяется, но уже на прощание, и ступает за порог, тут же удаляясь и игнорируя опешившего Бомгю. Младший Чхве так и стоит напротив Ёнджуна, размыто глядя перед собой, пока не решается задать терзающий мысли вопрос, разрушая образовавшуюся тишину. — Он… — Гю-я, не сейчас, ладно? Не надо ни о чем спрашивать. Улыбка с лица Ёнджуна пропадает сразу после того, как незнакомец исчезает из поля зрения, и теперь его лицо выражает только раздражение. — Уже поздно, зачем ты пришел? Хотелось расплакаться прямо здесь и сейчас. Бомгю и правда теряется, не зная, как себя вести и что думать. Кто был этот парень? Почему он был в квартире Ёнджуна? Почему улыбка его хёна была адресована этому незнакомцу, а не Бомгю? Почему Ёнджун злится? Разве есть что-то плохое в том, что его парень наведался к нему домой? В свой день рождения, который они планировали провести вместе. Бомгю глотает давящий ком в горле, и отводит взгляд в пол, привычно кусая обветренные губы, слабо смазанные увлажняющим мандариновым бальзамом. — Мы договаривались встретиться после моей смены, чтобы отметить мой день рождения… Ты не отвечал, я переживал, так что пришел. — Блять. Ёнджун тяжело вздыхает, зарываясь пальцами в свои темные волосы и устремляя взгляд в потолок, будто его пробивает осознание. Он облизывает губы и приближается к Бомгю, тут же утягивая его в одностороннее объятие. — Извини, много чего навалилось, так что я потерялся в днях и времени. Я помнил о твоем дне рождения, но был уверен, что он завтра. Бомгю хмыкает, но все же помещает тонкие руки на чужую талию, прижимаясь ближе и вдыхая родной енджунов запах. Цветочные духи, которые настолько идут Ёнджуну, что создается впечатление, будто он с головы до ног пропитан этим ароматом. — У меня завтра тяжелый день, так что мы не сможем провести много времени вместе. Можешь зайти, если хочешь, но не на всю ночь. — Нет, не страшно… Пойду домой. — Ладно. Бомгю отстраняется и заглядывает Ёнджуну в глаза, ожидая увидеть хоть отблеск прошлогодней мягкости, заботы, любви и счастья. Ничего. Безразличие, усталость, равнодушие. Ёнджун словно смотрит сквозь Бомгю, а не на него. И от этого взгляда хочется провалиться под землю, стереть свое существование огромным ластиком, потому что оно ощущается слишком неправильным. Потому что когда Ёнджун посвящает теплую улыбку и беспокойный взгляд незнакомому парню, а Бомгю награждает только отстраненным и коротким объятием — это слишком больно. Но даже так он готов стерпеть. Потому что любит, так искренне, сильно и болезненно. — До встречи, хён. Я люблю тебя. Младший Чхве кратко улыбается и оставляет на щеке Ёнджуна нежный поцелуй. — Удачно добраться, — Он кивает, а затем довольно быстро заходит в свою квартиру, закрывая дверь перед носом продолжающего растерянно стоять Бомгю. Как бы хотелось, чтобы Ёнджун просто пошутил. Чтобы он открыл дверь, выудил откуда-то любимый торт Бомгю, громко рассмеялся и затащил младшего в квартиру, чтобы тот задул свечи и загадал миллион заветных желаний на ближайший год. И чтобы Ёнджун сделал абсолютно все для их исполнения. Как бы хотелось, чтобы Ёнджун сказал «люблю тебя» в ответ, и чтобы это было правдой. Но в тишине подъезда Бомгю лишь выдыхает, поправляет сумку на плече, и одиноко спускается вниз, перескакивая с одной ступеньки на другую. Этот день рождения смело можно назвать началом конца, но так жаль, что Бомгю смог осознать это, когда стало слишком поздно.

***

Бомгю уныло плетется вслед за врачом, который ведет его по полупустому коридору. Красный браслет снят с тонкого запястья, а отдающий глухой болью порез вдоль пульсирующей вены аккуратно смазан заживляющей мазью. Чхве собрал свои успевшие стать грязными и засаленными длинные волосы в низкий хвост, чтобы отражение в зеркале пугало не так сильно, хотя он в любом случае избегает любой возможности смотреть на себя через отражающие поверхности. Мужчина останавливается перед знакомой дверью и кратко улыбается, глядя на Бомгю, который тут же воодушевляется и даже позволяет себе улыбнуться. После болезненного воспоминания о своем дне рождения, что был всего месяц назад, осознание всего происходящего ударило в его голову. Он понял, что Ёнджун отдалился не без причины. Стало так мерзко, гадко и тяжело, что в первые минуты после прокручивания в мыслях их встречи в ту ночь, Бомгю вновь пожалел о том, что его идеальную возможность покончить с этой несправедливой жизнью так грубо отобрали. Ёнджун нашел другого. Нашел того, кого полюбил больше, чем Бомгю. Нашел того, кому мог дарить улыбки и теплые взгляды, получая в ответ то же. Нашел того, кого хотел видеть рядом с собой. Бомгю слишком поздно понял, что уже давно перестал быть интересным, даже несмотря на то, что делал для этого все, на что способен. Лез из кожи вон, но этого оказалось недостаточно. Он все видел, но предпочитал закрывать глаза из-за навязчивого страха остаться в мире без Ёнджуна. Он догадывался обо всем с самого начала, с того самого вечера в свой день рождения, но спрятал все свои вопросы, беспокойства и лицо того незнакомца глубоко-глубоко в сознании, запирая дверь на бесчисленное количество металлических замков. И спустя несколько часов, когда медсестра закончила обрабатывать порез, интересуясь состоянием до ужаса бледного и красноглазого Бомгю, его эмоциональность достигла пика, потому что все слезы выплаканы, а голос сорван. На смену осознанию, грусти и распарывающей грудную клетку боли пришли апатия и ненависть. К себе, не к Ёнджуну. Ведь Ёнджун и правда заслуживал лучшего, а Бомгю следовало сильнее вкладываться в эти отношения, чтобы сохранить их целостность и расположение любимого. Бомгю старался слишком мало, а потому ненавидит себя. А сейчас, несмотря на все, что пришлось обдумать и (с горем пополам) переварить, Бомгю улыбается, ведь одна из его тревог не оправдала себя, так как он стоит перед дверью их с Тэхёном палаты, безгранично обрадованный тому, что ему вновь предоставлена возможность делить одно помещение с, судя по всему, единственным адекватным человеком в этой помойной яме, именуемой реабилитационным центром. Врач открывает дверь палаты и уходит, напомнив об ужине, а Бомгю тут же заходит внутрь, находя глазами привычно сидящего на кровати с книгой в руках Тэхёна. Он тут же отрывается от своего занятия и широко улыбается, глядя на вошедшего. — Кого я вижу! Я думал, что уже не смогу видеть твою человеческую форму. На тебе проводили опыты? — Это даже на грамм не смешно. Бомгю закатывает глаза, но все же улыбается, подходя к своей кровати и удобно усаживаясь. — Не думал, что скажу это хоть кому-то в больнице, но я рад тебя видеть. — Взаимно! Три с половиной дня в одиночестве почти сделали из меня психа. — Что вообще произошло? Мне ничего не рассказали, просто поставили перед фактом, когда тебя переселили в изолятор. Выглядишь ты разбито. Бомгю шумно вздыхает, уже перебирая в мыслях подходящую тему для отвлечения внимания от себя, но тут же вспоминает разговор с Каем, задумавшись. Возможно, пора перестать держать все в себе? Тэхён не выглядит, как человек, которому опасно доверять. К тому же, что такого в том, чтобы немного рассказать о себе тому, кого Бомгю больше никогда не увидит через жалкую (хотелось бы) неделю? Бомгю, слегка замявшись, все же пересказывает Тэхёну события того вечера, когда их разделили. О том отвратительном мужчине, о несправедливых правилах, о днях и ночах, проведенных во сне, без еды и адекватных диалогов. Тэхён дарит Бомгю сочувствующий взгляд, а затем на его лице мелькает что-то вроде сожаления. — Стоило сказать тебе про комендантский час… Но я и сам частенько бегал в душ посреди ночи, просто это никогда не вызывало такой шумихи. Видимо, тебе досталось только из-за того мужика. Надеюсь, его усыпили. Бомгю смеется и кивает, даже и не думая о том, чтобы обвинять в произошедшем Тэхёна. — Вообще, я хотел еще кое-что рассказать… — Чхве вновь поджимает губы, глядя на реакцию Тэхёна, который тут же приоткрывает рот, ожидая дальнейших слов, — Ко мне приходил друг. Мы мало поговорили, но он сказал столько всего важного, что я сейчас просто… Разрываюсь на части. Тэхён смахивает серебристую челку с глаз быстрым движением пальцев, а затем воодушевленно смотрит на Бомгю. Он откладывает книгу в сторону и поднимается с кровати под непонимающий взгляд старшего. — Ты голоден? — Что? Тэхён, я хотел рассказать тебе о том, что… — Просто ответь. — Не особо? — Тогда не пойдем на ужин. Я знаю одно хорошее местечко на территории, где мы сможем спокойно поговорить. — Но мы ведь и тут можем… — Просто сделаем этот момент особенным. Тэхён вновь широко улыбается, протягивая старшему свою руку. И Бомгю, совсем не думая, хватается за нее, как за спасательный круг, наконец позволяя себе отпереть дверь, одиноко томящуюся в сознании, и открыться. Импульсивно и совершенно бессмысленно, но слишком отчаянно и необходимо.