лимонное дерево

Волосок за волоском, стерильный и холодный пол больничной палаты становится похожим на лохматый хаос. Каштановые и осветленные пряди стремительно летят вниз вместе с отголосками прошлого, вынуждая смирно сидящего на койке Бомгю жмурится. Ёнджун как-то сказал Бомгю, чтобы он больше ничего не делал с волосами, когда тот отрастил их по самые плечи и выкрасил несколько прядок в пятнистый блонд. Он любил то, как Гю поправлял длинными пальцами отросшую челку, как редко завязывал верхнюю часть волос в неаккуратный хвост, из которого во все стороны торчали хаотично постриженные локоны. Он любил то, как выделялось его бледное лицо на фоне темных длинных волос, которые так красиво сочетались с карамельными глазами младшего. И Бомгю поклялся никогда не привносить изменения в свою прическу, пока хён сам не попросит об этом. Тэхён, пусть абсолютно неумело, вполне уверенно орудует большими кухонными ножницами, срезая отросшие до лопаток пряди. Он убирает длину, щурится, прикидывая, сколько еще необходимо подрезать, затем доходит до висков и слегка задевает чужое чувствительное ухо острым лезвием, тут же наблюдая за тем, как из небольшого пореза начинает сочится кровь. Бомгю даже не дергается, пребывая будто в трансе от режущих душу воспоминаний. — Чёрт, прости, — Тэхён отстраняется и откладывает ножницы в сторону, глазами бегая по палате в поисках чего-то, чем можно прикрыть рану, — Сейчас вернусь. Он выбегает из комнаты, и Бомгю пальцем касается травмированного уха, оставшись сидеть на кровати. Когда его глаза встречают фалангу, окрашенную в красный, Чхве морщится, будто слабая боль от неожиданного пореза настигла его только сейчас. На самом деле, ни боли, ни даже дискомфорта он не ощущает. Тэхён аккуратен в своих действиях, а потому даже эта неосторожность совсем не является болезненной. Бомгю вздыхает и проводит рукой по волосам, в надежде привычно покрутить несколько прядей в пальцах, но останавливается в районе шеи. Осознание происходящего ледяной волной обливает Гю с ног до головы, возвращая в холод енджуновых пальцев, что в механическом жесте на постоянной основе расчесывали спутавшиеся пряди, зарывались в волосы, оттягивали их до боли в висках, перебирали и гладили. Это все осталось так далеко, но Бомгю будто вновь ощущает на себе грубоватые и родные прикосновения, однако прохлада комнаты щекочет шею, и Чхве, возвращенный в реальность, тяжело сглатывает и прекрасно понимает, что так уже не будет. Как раньше уже не будет. Енджуна, его пальцев, его слов о том, как Бомгю идут длинные волосы. Больше не будет. И тогда Чхве невольно задумывается о Тэхёне, который не просто согласился постричь своего новоиспеченного друга, но и принял участие в предложенной авантюре, пробравшись в столовую перед ужином и сперев оттуда грязные и заржавевшие ножницы. Ёнджун бы на все эти действия покачал головой и назвал обоих парней идиотами, которые мало того, что смеют держать в головах настолько глупые идеи, так еще и без сомнений их реализовывают. Но Ёнджуна здесь нет. И поэтому Бомгю как-то тоскливо, но облегченно выдыхает, внутренне радуясь тому, что сейчас некому его корить и присваивать звание дурака. Кан возвращается через несколько минут с парой ватных дисков, каким-то небольшим бутыльком и пластырями. Стремительно подбегает к Бомгю и осматривает поврежденное ухо. — Очень болит? — Спрашивает, поджав пухлые губы и пальцем едва касаясь запекшейся крови, — Медсестра одолжила мне это, давай обработаю. Бомгю метает взгляд в сторону тэхёновой «первой помощи» в руках и сердце больно сжимается. Он вспоминает тот вечер, когда исполосовал свою руку так, что на ней не осталось ни единого живого места: лужа крови на полу, кровавое месиво на коже, лезвие в красных пятнах, глубокие царапины вдоль всего предплечья. Было больно. Но не больнее, чем слова Ёнджуна о том, что Бомгю додумался заниматься чем-то подобным в своем-то возрасте, чтобы заглушить какие-то идиотские тревоги, которые абсолютно незначительны по сравнению с чем-то действительно весомым и глобальным. Бомгю вновь жмурится. Не от того, что Тэхён аккуратно, боясь навредить, проводит смоченным в дезинфицирующем растворе ватным диском по ушной раковине, стирая кровь и обрабатывая порез. Не от того, что он нежно и легко дует на щиплющее место на верхушке уха, избавляя от неприятных и совсем немного болезненных ощущений. Не от того, что он, едва касаясь, со всей заботой приклеивает на порез медицинский пластырь, осторожно приглаживая его по краям. Он жмурится от того, что Ёнджун уже давно не был с ним таким же аккуратным, нежным, легким, заботливым и осторожным. Почему тот, кого Бомгю знает лишь жалкую неделю так добр к нему? Почему он заинтересован, почему ему не плевать, почему он помогает, почему открывается, почему не избегает? Почему он делает все то, что Бомгю мечтает получать от Ёнджуна ежедневно, и почему Ёнджун бездействует? Слишком много почему. — Ты в порядке? Из-за стрижки переживаешь? Тэхён безжалостно вырывает Бомгю из тревожных мыслей, закончив с обработкой пореза и вновь принявшись за работу ножницами. Старший моргает несколько раз, затем слабо качает головой и улыбается. — Задумался. — О чем? — Ничего важного. Тэхён недоверчиво усмехается, отрезая несколько прядей возле другого (еще пока) целого уха. — У тебя поэтому глаза на мокром месте? Потому что «ничего важного»? — Кантэ, все в порядке. — Можешь и дальше себя в этом убеждать, только для меня очевидно, что ты врешь. — Какая разница? — Когда Субину было плохо, мне тоже частенько приходилось скрывать эмоции, чтобы лишний раз его не беспокоить. К хорошему это не привело. — Ничего я не скрываю. Тэхён вздыхает, щелкая ножницами возле чужих ушей. Он слегка отстраняется, раздумывая над штрихами, которые следует добавить, а затем укорачивает волосы в районе шеи, позволяя им замертво упасть на плечи Бомгю, скрытые больничным полотенцем. Теперь выглядит хорошо. — Я бы предложил тебе посмотреть в зеркало, но в нашей демо-версии психушки такой роскоши нет. — А ты что думаешь? Бомгю поворачивается лицом к Тэхёну с интересом в глазах и принимается трогать голову пальцами, мысленно поражаясь тому, какими короткими стали его волосы. Жутко хочется посмотреть на результат. Кантэ с довольной улыбкой осматривает проделанную работу, а затем возвращает взгляд к глазам Гю, тут же делая его искусственно сожалеющим. — Я все испортил. Воодушевление и предвкушение на лице Бомгю сменяются сначала непониманием, сопровождающимся изогнутой бровью, затем недоверием, а после — немым шоком и ужасом. — Испортил?! — Слишком коротко, тебе не идет… Придется потратить кучу денег на наращивание… Извини, Биджи. — Как это понимать?! Ты говорил, что ты стриг Субина пару раз… Все настолько плохо?! — Бомгю вскакивает с кровати и хватается за короткие пряди, недоумевая и злясь на самого себя за то, что ему вообще пришла в голову такая глупая затея, — Блять, что скажет Ёнджун?… Тэхён следит за паническим хождением Гю по палате виновато и молчаливо, пока не достигает пика в попытке сдержаться и не разразиться хохотом. Его искренний и негромкий смех заполняет каждый уголок комнаты и вынуждает Бомгю в замешательстве перевести на него взгляд. — Прости, Биджи, — Прекратив смеяться и в попытке отдышаться произносит Тэхён, — Тебе идет, правда. Очень красиво получилось. Была бы возможность, я бы еще и перекрасил тебя, но с нынешним цветом тоже выглядит здорово. — Шутник ебучий. Бомгю обиженно закатывает глаза, как вдруг в его голову приходит очевидная идея, до которой можно было бы додуматься гораздо раньше во избежание тэхёновых шуток. Чхве подлетает к окну, прилагает немного усилий, чтобы поднять жалюзи, и Тэхён, понявший, что старший собирается сделать, подходит к нему и помогает. Успешно задрав тяжеленные шторы, Кан обрадованно и облегченно смотрит на довольного Бомгю, который с улыбкой и нескрываемым восторгом любуется своим отражением в оконном стекле: на Сеул уже опустились сумерки, а зажженный в палате свет, пусть и не идеально, но в удовлетворяющей четкости позволяет увидеть в окне собственный силуэт. Каштановые выцветшие пряди больше не обрамляют худые плечи — они лишь скрывают небольшой лоб и совсем слегка ложатся на брови редкой челкой. Высветленных прядок больше нет, как и остальной длины, потому что вместо них теперь коротко стриженный затылок, обрамленный хаотичными каштановыми волнами-лесенками. Похоже на короткий-короткий каскад. — Ты не думал стать парикмахером? — Ни за что не превращу увлечение в работу. Бомгю с мягкой улыбкой понимающе кивает. — Спасибо за стрижку, мне нравится результат. — Больше не волнуешься о Ёнджуне? Тэхён знающе ухмыляется, прислонившись плечом к холодной стене, а Бомгю вздрагивает от упоминания имени своего возлюбленного. Он судорожно поворачивает голову к Тэхёну и нервно поправляет челку начинающими дрожать пальцами. — Что? — Когда я пошутил о том, что напортачил с твоими волосами, ты сказал что-то о Ёнджуне. — Сказал? — Ага, не помнишь? — Тэхён озадаченно вскидывает бровь и, заметив нарастающее волнение старшего, подходит ближе, беря его за плечи, — Что с тобой? Что-то плохое связано с этим Ёнджуном? Бомгю не отвечает, сам не знает по какой причине. Он не хочет говорить Тэхёну о человеке, которого так сильно любит, от которого так сильно зависит. Тэхёну просто не нужна эта информация, а Бомгю слишком больно и тяжело ею делиться. Но и молчать безумно больно. Так хочется хотя бы раз вылить все то, что он чувствует по отношению к хёну. Хотя бы раз поделиться всеми затаенными обидами, недопониманиями, тоской. Хотя бы раз обрести понимание и поддержку. — Нет. Бомгю нашел в себе силы отвести взгляд от пола и поднять его на тэхёновы глаза. Он успешно перебарывает желание заплакать от нарастающей панической атаки и криво улыбается. — Нет, ничего плохого, забудь. Иди на ужин без меня, я в душ.

***

Ледяные капли отбивают привычную мелодию, сталкиваясь с мокрым и заплесневелым полом. Запах дегтярного мыла, затхлой воды, заржавевших труб и больницы сливается воедино, терроризируя чувствительные ноздри. Стекающая по лицу вода смешивается с горячими слезами, которые Бомгю не сдерживает и судорожно проглатывает, когда кусает истерзанные губы. Озябшее и ослабленное тело дрожит под холодными струями, а лицо кривится от внутренней прожигающей боли и нахлынувших чувств. Ёнджун все еще здесь. Все еще в сердце, все еще внутри несчастного и потерянного Бомгю, вынужденного снова ощущать холод одиночества, отсутствия взаимности, понимания и чувств. Ёнджун мертвой хваткой вцепился в него, мешая дышать, мешая жить. Бомгю смотрит на не до конца заживший порез, а воспоминания о «последней» ночи сдавливают горло, безжалостно душат, мешая прокуренным легким насытиться кислородом. Он садится на корточки, громко плачет и ногтями впивается в измученную лезвием тонкую кожу. До крови хаотично царапает запястье, раскрывая некогда глубокую рану и безгранично надеясь, что так он сможет умереть. Что хотя бы сейчас он потеряет достаточно крови, чтобы не терпеть то, что терпит. — Ненавижу! Он кричит в слезах, а слабый и надрывистый голос эхом отскакивает от кафельных плит душевой, отчего Бомгю сильнее ненавидит себя. Такой жалкий, никчемный, ни на что неспособный. Не смог удержать любимого, не смог стать хорошим другом, не смог выдержать своего существования, не смог никуда поступить, не смог ничего добиться, не смог даже рассказать о том, как ему плохо. Бомгю вообще за всю свою бессмысленную жизнь ничего не смог. Только ныл, резал себя, чтобы стало легче, пил, снова ныл, снова резал себя, снова пил. Только был эгоистичным мудаком без целей, без собственной личности, без образования и нормальной работы. Без семьи. — Ненавижу себя! Перед глазами уже пелена из бреда и слез, а пальцы все еще терзают не заживший порез отросшими ногтями. Кровь смешивается с ледяными каплями, утекая в слив, а голое и худое тело неистово дрожит то ли от холода, то ли от панической атаки, от которой, увы, не удалось избавиться. Причененной себе боли слишком мало — это не наказание, ведь Бомгю заслужил больше. Он вкладывает остатки сил в свой кулак, заставляя его столкнуться с кафельной стеной. Бьет еще раз, снова и снова, удар за ударом стирая в кровь кожу на костяшках. Дрожащие губы смыкаются и размываются в попытках произнести еще одно «ненавижу», но теперь Бомгю слишком слаб даже для этого. Он лишь болезненно всхлипывает и стонет, прижимая к губам ноющую руку, с запястья и кулака которой стекают насыщенные малиновые капли стремительным потоком. Бомгю разрывает от ненависти к себе, от океана сожалений обо всем на свете, от этой чертовой любви к Ёнджуну. Он не может больше выносить себя, а потому сдается, расслабляя кровоточащую руку и закрывая глаза. Чьи-то сухие и теплые руки обтирают продрогшее тело грубым полотенцем. Эти руки осторожно проводят по коротким волосам, будто успокаивая, затем оборачивают их в полотенце, не позволяя стекающим с прядок ледяным каплям попасть на лицо. Бомгю разлепляет веки и затуманено смотрит на сидящего перед ним парня, взгляд которого переполнен смесью страха и сожаления. Однако сам его вид излучает безграничное спокойствие, так что Бомгю льнет к его мягким и теплым рукам, слабо улыбается и смотрит безмятежно и влюбленно, подставляясь под каждое прикосновение. Бомгю сидит, спиной прислоненный к заплесневелой зеленой стене, все еще голый и обессиленный. — Ты был мне нужен. Хрипло озвучивает он, когда чужой большой палец смахивает слезинку, соскочившую с длинных ресниц. Бомгю вытягивает шею, переведя взгляд на пухлые и такие необходимые губы, после чего сглатывает, смачивая пересохшее горло, и накрывает их своими, языком раскрывая чужой рот. Сухие губы Чхве сталкиваются с увлажненными и мягкими, и он удовлетворенно стонет в поцелуй, сплетая свой прохладный язык с горячим и шершавым, таким бесконечно желанным. Он целует жадно и крепко, унося за грань реальности самого себя от этого необходимого исцеления. Будто в первый раз, его губы сминают чужие с интересом, закусывая, облизывая, врываясь в горячий рот и жалобно, но молчаливо прося не останавливаться. Бомгю отстраняется только тогда, когда не ощущает взаимного желания. Он не чувствует, как чужой язык выплясывает в страстном ритме подстать его собственному, не чувствует, как чужие губы с такими же чувствами впиваются в его, не чувствует совсем ничего. Сквозь дымку слез Бомгю непонимающе глядит на парня перед собой, пока не поджимает губы и не отворачивается. — Можешь не любить меня, — Тихо произносит он, — Можешь меня презирать, думать, что я жалкий, ненавидеть, использовать, — Он вновь переводит взгляд на родную фигуру, встречаясь со знакомым холодом янтарных глаз, — Можешь быть с кем-то, кто лучше меня. Я готов принять все, что угодно, я даже был готов умереть, если это то, что позволило бы тебе чувствовать себя лучше. Но прошу… Бомгю всхлипывает, после чего несдержанно выпускает из глаз новый поток обжигающих щеки слез, ладонью пиная парня в плечо. — Но прошу, Ёнджун. Не уходи. Пинает вновь, пока легкие и безболезненные шлепки не превращаются в хаотичные удары кулаком в грудь, отскакивая эхом от стен душевой, наравне с плачем и хриплым голосом Бомгю. — Не оставляй меня больше! — Плачет навзрыд, снова ударяя в грудь, — Что угодно, Ёнджун, только не бросай. Я могу снова убить себя, если ты не хочешь быть со мной, но пожалуйста, умоляю, не уходи. — Хватит. Успокойся. Теплые, но сильные руки перехватывают худые, холодные и изнеможденные. Тэхён смотрит прямо, строго и обеспокоенно. Он притягивает дрожащего Бомгю к себе, крепко обнимая и гладя по все еще влажной спине. Чхве, все еще ничего не понимающий, зарывается носом в чужую шею, ожидая ощутить привычный цветочный аромат, но чувствует лишь запах медикаментов и какой-то еле ощутимой сладости. — Успокойся, Биджи. Я о тебе позабочусь и никуда не уйду. — Не уйдешь? — Не уйду. Приди в себя и мы поговорим, ладно? — Тэхён нежно гладит Бомгю по спине теплой ладонью, расслабляя, и останавливается только тогда, когда его тело перестает трястись. Бомгю отстраняется и стирает с глаз слезы, переводя уже более четкий взгляд на парня. Осознание произошедшего катаной рассекает грудную клетку, но Чхве слишком слаб, чтобы думать об этом, так что он мысленно добавляет поцелуй с Тэхёном, которого принял за Ёнджуна, в копилку всего того, за что стоит себя ненавидеть и бесконечно винить.