Над пересмешником

      Через пару дней в кабинете корейского языка стоял невыносимый холод. Ученики сидели в куртках, словно якуты в своих толстенных мехах, и как минимум половина из них была не готова учиться в таких адских условиях.       В углу класса тихо жужжал уставший от жизни обогреватель. Преподаватель принёс его из каморки охранника ещё утром, где-то в половине восьмого. Жёлтая тюль, пыльная и грубая, как старый мешок из-под риса, колыхалась от уличного дуновения. Ветер, леденящий и воющий, проникал сквозь трещины в окнах, и, по правде говоря, от обогревателя не было существенного толку. Чо понимал это. Он старался создать комфортные для учёбы условия, но не все ученики оценили его старания по достоинству. — Кто-нибудь объяснит, почему мы должны сидеть и морозить здесь свои задницы? — высказался один смельчак в капюшоне, чьи раскосые янтарные глаза не могли не привлекать внимание.       Этого бесстрашного паренька звали Дуки́. Он сидел в зелёном пуховике, его жёсткие волосы цвета вороньего крыла торчали в разные стороны самым непотребским образом и походили больше на гнездо, чем на волосы. Молния на куртке была растёгнута посередине, из-за чего на жилетке виднелись неаккуратные затяжки от неотшлифованных краёв старых школьных парт. Яркая эмблема красовалась слева, рядом с сердцем. Дуки считался крайне разговорчивым омегой. Иногда его прямота шокировала окружающих, правда, мало шокировала учителей, привыкших слышать слово «задница» на перемене по сто раз на дню. Он не боялся быть собой. За это одноклассники прозвали парня «правдорубом».       Вот только мягкосердечный Чо едва ли не подавился, услышав неприличное слово «задница» из уст ветреного Дуки. Мужчина настолько обомлел, что аж очки соскользнули с его переносицы и упали на раскрытый журнал.       Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вновь вернуть очки на нос. Когда он сделал это, то сразу начал возмущаться: — Не пойму, откуда ты понабрался таких слов, Дуки́? От нашего дворника? Или от уборщиц? — Типун вам на язык, учитель. Это родители так с ним общаются, — с ухмылкой сообщил сосед Дуки́, чей стук зубов витал по всему кабинету. — Словом «задница» они описывают его оценки по английскому и физкультуре. Я слышал это, когда был у него дома. По правде говоря, в его квартире звучали слова намного неприличнее «задницы». — А вот этого, Джонхён, можно было и не говорить! — фыркнул Дуки и толкнул своего соседа в плечо. — Эй! — недовольно заверещал тот, погладив место ушиба. — Все знают, какие у тебя родители матерщинники. А папа? Да он любого кроет так, что уши вянут! — Это когда такое было? — упёрся Дуки и с серьёзным видом развернулся на стуле.       Джонхён скривился. — Разве забыл, как твой папа года два назад послал учительницу рисования, когда она объявила на собрании, что ты рисуешь, как курица лапой? Помню, он её тогда в три этажа обложил. —...А чего она наговаривала? — пробормотал в своё оправдание парень. — Она, может, и наговаривала, да только теперь ты вообще ходить на её уроки перестал. А ведь талант был. Помню твои кораблики в тетрадке, — с насмешкой рассмеялся Джонхён, — просто загляденье!       Дуки фыркнул, отводя взгляд. Тема была болезненной. Рисование он любил, но после того случая словно отрезало. Папа, конечно, заступился, как всегда, но эта защита оказалась медвежьей услугой. — Ладно, проехали, — буркнул Дуки, стараясь сменить тему. — Чего ты вообще пристал со своими воспоминаниями? — Да так, вспомнилось, — пожал плечами Джонхён. — Просто думаю, иногда стоит возвращаться к тому, что любил, даже если когда-то тебе сказали, что ты полнейший лузер. Вдруг получится снова?       Чимин постарался свести тему на ту, что особенно всех волновала: — И всё же, почему нас не переведут в кабинет потеплее? Это ведь издевательство — держать нас здесь. Вдруг кто-нибудь заболеет воспалением лёгких? Я не хочу потом месяц лежать в больнице и получать дозу болючих уколов в з… — Пак мысленно одёрнул себя, чтобы не сболтнуть лишнего, а затем продолжил: — В общем, думаю, все поняли, о чём я говорю. — Поддерживаю, — шмыгнул Чонгук носом, полным соплей. — Не мы же разбили окно, пока бесились на перемене, как стая полоумных горилл. Так почему теперь наш класс должен страдать? — Это несправедливо! — мигом подхватили другие. — Мы замерзаем здесь!       Кабинет корейского сотрясался от детских воплей. Чо это начинало порядком бесить. Каждый этот недовольный писк, словно иголкой, колол нервы. Но что он мог поделать? Директор Хан лично сказал «нет», решив не выделять с барского плеча кабинет потеплее. Видите ли, не январь на дворе, никто от холода не загнётся.       Поправив сползающую с плеч овечью жилетку — память о трагически погибшем супруге под колёсами «Сеульского экспресса», Чо, продрогший до костей, удобнее перехватил стопку тетрадей. Натянув на лицо подобие оптимизма, он тихонько двинулся между рядами парт. К концу пятого урока, разумеется, ни о каком оптимизме и речи быть не могло. Просто Чо старался, чтобы дети совсем не пали духом. — Слушайте, давайте мыслить позитивно? — с притворным энтузиазмом предложил альфа, вручив верхние тетрадки Джонхёну и Дуки. — Скоро раздастся звонок, вы пойдёте домой. А уже завтра окно будет отремонтировано. Директор заверил, что вопрос этот решится в ближайшее время.       На счёт слов директора мужчина, естественно, соврал. Надо же как-то поднимать детям настроение. — Но ведь до конца урока ещё дожить надо! — с ещё большей тоской простонал Дуки, подперев рукавами куртки щёки. — Ещё целых двадцать пять минут! Представляете, что может случиться с человеком на морозе за такой срок? — О чём ты говоришь? — Учитель продолжал раздавать тетради, когда обернулся к Дуки. Тот поспешил продемонстрировать знания, раз его спросили: — Как-то раз по телику услышал жуткую штуку: говорят, двадцати минут хватит, чтобы сердце остановилось и человек превратился в лёд. Представляете? И ведь замёрзший, он же как стекло — хрупкий до жути. Чуть задел — и рассыпался на мелкие осколки. Оп! И словно не существовало человека.       На это высказывание учитель лишь от души рассмеялся. Некоторые из учеников тоже. Но не Чонгук. В этот раз он не желал молчать: — Как по мне, это превосходный вариант на случай убийства. — Чон сцепил пальцы в замок на парте. Его руки были ледяными, как камень.       Дуки резко обернулся к омеге, его лицо скривилось в такой гримасе отвращения, что брызги слюны долетели до соседней парты. — Вообще-то твоего мнения тут никто не спрашивал, псих, — прошипел он, выплевывая слова.       Чимин фыркнул, пытаясь сгладить ситуацию: — Да ладно тебе!       Но Чонгук не нуждался в защите. Ему просто хотелось продолжить этот чёртов спор, который сегодня вдруг стал для него таким важным. — Позволь просветить тебя, Дуки, — отрезал омега, словно бросил ледяной ком в лицо однокласснику, нарочито выделяя его имя. — Чтобы превратить человека в груду хрупких осколков, нужна бездна холода, как в жидком азоте, или адская морозильная камера, где столбик термометра уходит далеко за двести градусов Цельсия. Здесь, в этом затхлом кабинете, таких условий нет. Чтобы провернуть подобное, солнце должно навсегда погаснуть, а земля сковаться вечным льдом. Да что там, без солнца вся жизнь на планете станет лишь бледным воспоминанием! Так что мой тебе не дружеский совет: не весь бред, услышанный по телевизору, стоит нести в массы. Это не прибавляет тебе шарма и, уж поверь, ума тоже. Хотя, возможно, ты и не ставил перед собой цель казаться интеллектуалом? Или я что-то упустил?       Бедняга Дуки, сжав кулаки, побагровел пуще варёного лобстера, готового вот-вот оказаться на чьей-то тарелке. В глазах его плескалась неприкрытая злоба. А Чонгук, глядя на эту картину, тихонько злорадствовал, ведь глубоко внутри таил обиду на весь класс, которую он старательно пытался скрыть. — Как только выйдем отсюда, — выпалил Дуки, задыхаясь от ярости, — я тебе устрою, Чон! Запомни мои слова.       Чонгук лишь беспечно отмахнулся. Угроза эта казалась ему не страшнее неизбежных морозов, а трёп одноклассника — не более чем фантазия диванного вояки. — Пошёл на хер, — беззвучно прошептал Чонгук и дерзко посмотрел Дуки прямо в глаза.       Прочитав по губам эти слова, Дуки словно громом поразило. Сердце его на мгновение замерло, а в груди разверзся настоящий вулкан. — Что ты щас сказал, урод?! — выпалил он, очнувшись от оцепенения, захлёбываясь от внезапно нахлынувшей никчёмности, бессилия и стыда. Он даже со стула вскочил, но сосед по парте тут же грубо усадил его обратно.       Губы Чонгука тем временем растянулись в жутковатой ухмылке, напомнив Дуки безумного клоуна, которого он когда-то видел на площади Сеула. Помнил его как сейчас: огромные ботинки с круглыми белыми носами, кислотно-оранжевый комбинезон, нелепая бабочка на шее, улыбка до ушей… И эти чёртовы, леденящие душу глаза.       Сейчас глаза Чонгука были точно такими же: пустые, как у покойника, и беспощадные, как у алчной стервы.       Схватив из пенала синюю ручку, Чон торопливо набросал что-то на последней странице учебника по корейскому и, торжествующе ухмыляясь, развернул его к Дуки: — ПОШЁЛ. НА. ХЕР! — Прочитал Дуки, растягивая про себя слова и лишь больше зверея. А хитрый Чонгук только и делал, что наслаждался зрелищем лопающегося терпения школьного товарища.       Чимин, тоже прочитавший дерзкое послание, тихонько откинулся на спинку стула. И затаился, пока учитель Чо, громыхнув тетрадями по столу, не вынес Дуки суровый приговор, отправив того прямиком к директору. Подлую выходку Чона он, разумеется, не заметил. А омега и рад остаться в тени, избежав гнева учителя. — Как следует ознакомься с правилами поведения на уроке, юноша! — рявкнул Чо в спину Дуки, когда тот с хлопком вылетел из класса. Затем перевёл взгляд на Чонгука, испепеляя его: — А ты, Чонгук, прекрати огрызаться! Ещё немного, и твой острый язык выйдет тебе боком. — Но, учитель! — выпалил Чимин, чувствуя, что должен вмешаться. — Дуки, а также некоторые из его дружков не упускают случая задеть Чонгука на переменах, в столовой. Да даже в раздевалке утром. Я наблюдаю это и знаю, так происходит каждый день! Неужели вы поощряете это? А как же умение защищаться и отстаивать свои границы? Это для взрослых уже ничего не значит? Или обществу стало выгодно растить пустоголовых инвалидов, не умеющих постоять за себя? — Сейчас же замолчи, Чимин! — учителю это не нравилось. — Да не могу я молчать! Неделю как перевёлся в эту школу, а уже вижу, что здесь творится. Накинулись всем скопом на одного! Разве так можно? Все мы разные, блин. Кто-то умный, кто-то не очень, кто-то интересный, а кто-то так себе. Но это же не значит, что надо травить человека всем классом! В нашей стране и так высокая смертность среди подростков школьного возраста. Разве до вас не доходит? Все тут занимаются элементарной травлей! — Слышь, а ну сядь, не корчи из себя альфу! А то вместе с Чоном станешь изгоем класса, — выкрикнул дружок Дуки — конопатый и зубастый парень по кличке Рони, сидевший в конце класса. Чимину он не понравился с первой секунды. Таилось в Рони что-то нехорошее. Именно поэтому Чимин быстренько скрестил на груди руки — закрылся. Его обычно невозмутимое лицо немного дрогнуло, выдав волнение за Чонгука. Пак знал, Чон не был слабаком, просто привык к одиночеству, к тихой жизни в уголке класса, где его не трогали. Но Рони, этот скользкий тиран, явно собирался нарушить это хрупкое равновесие.       Рони ухмыльнулся, обнажив неровный ряд зубов. Он был выше Чимина на целую голову и заметно шире в плечах. Физическая разница была очевидна, и Чимин понимал, что в прямом противостоянии у него мало шансов. Но сдаваться он не собирался. В его глазах вспыхнул упрямый огонёк. — Ты просто завидуешь, — тихо заявил Чимин, стараясь приструнить дрожь в голосе. — Завидуешь, потому что в глубине души сам мечтаешь дружить с Чонгуком, но твоя жалкая трусость не даёт тебе в этом признаться. Как такое возможно? Что скажут дружки? Ах да. Они сочтут тебя психом. Я прав?       Рони рассмеялся. Громкий, резкий смех, от которого дёрнулись несколько учеников за соседними партами. Игнорируя возгласы Чо, который настаивал прекратить устроенный балаган, он подошёл ближе к Чимину, словно нависая над ним. Запах дешёвого одеколона и чего-то ещё, неприятно кислого, ударил Паку в нос. — Завидую? Чему? — он заглянул омеге за спину и, встретившись с Чонгуком взглядом, заявил: — Он же ничтожество! — Улыбнувшись, Рони сплюнул на пол рядом с ботинками Чимина. Чо, естественно, был в ужасе от подобного бесчинства.       В этот момент сердце у Пака колотилось, как бешеное. Он боялся, но одновременно чувствовал странное упорство, желание не сломаться, доказать, что он не такой уж и слабый, каким Рони может его считать. К тому же за ними наблюдал Чонгук.       Нельзя было облажаться.       Во взгляде Рони мелькнуло что-то действительно опасное. И Чимин понял: «Если я сейчас выставлю себя слабаком, этим сразу начнут пользоваться». Он сжал кулаки покрепче и как можно сильнее оттолкнул от себя Рони. Тот налетел на стоявшую позади парту и упал, сильно ударившись головой о ножки стула. Чонгук от увиденного обомлел. Омега тут же вскочил со стула, но не успел что-либо предпринять. Рони набросился на Чимина с новой силой и ударил его прямо в глаз.       Мир Чимина поплыл чёрными пятнами. Жгучая боль мгновенно пронзила глазницу, заставив его согнуться пополам. Голоса учеников вокруг превратились в глухой гул, напоминающий шум прибоя. Пак услышал Чонгука, кричащего его имя, но голос казался отдалённым, словно доносился из-под воды. Рука Чимина машинально коснулась носа — пальцы встретились с липкой кровью. Паника, холодная и липкая, сковала его. Он пытался отдышаться, но каждый вдох вызывал новую волну боли. Рони, силуэт которого расплывался перед глазами, стоял над ним, дыша тяжело и шумно. Его глаза, искажённые удовольствием и яростью, выделялись на фоне тёмно-синей куртки.       Когда Чонгук, набравшись смелости, оттащил Рони в сторону и упал рядом с Чимином на истоптанный ботинками пол, Чимин инстинктивно прикрывал поврежденный глаз рукой. Из его носа текли капли крови и глядя на него впервые в жизни что-то треснуло у Чонгука в груди. — Что вы смотрите? — крикнул он классу. — Дайте платок или тряпку какую! — Затем повернулся к Чимину: — Всё пройдёт, ты главное не запрокидывай голову, — надтреснутым голосом сказал он, погладив парня по плечу.       Но никто не спешил шевелиться.       Мистер Чо с помощью Чонгука помог Чимину подняться. Кровь текла непрерывно, оставляя на рубашке всё больше алых пятен. Чимин почувствовал, как Чо бережно поддерживает его, и в этом жесте парень увидел не только помощь, но и молчаливое признание его праведности в этом несправедливом конфликте. — Отведём его в медпункт, — кивнул Чо в сторону двери. — Остальные остаются на местах. Ты тоже, Рони. Даже не думай покидать эти стены.       Медленно переставляя по коридору ноги, Чимин слышал приглушённый голос Чонгука, спрашивающий, всё ли в порядке, и слабый отзвук голоса учителя Чо, призывающего медицинского брата принять Пака без очереди.       Но зайти в кабинет омега не успел. Перед глазами потемнело, и он потерял сознание. Последнее, что парень увидел, это испуганное лицо Чонгука и внимательный взгляд медицинского работника. А после — темнота.

.......✎

      Покинув кабинет врача, Чонгук вызвался проводить Чимина до дома. А после — до квартиры. В автобусе и весь путь до дома Чона терзало много непонятных чувств. Никто и никогда за него не заступался. От этого становилось не по себе. Он несмело придерживал Чимина под руку, украдкой поглядывая на него чуть свысока. Фиолетовый синяк под глазом Пака расплылся, в носу торчала ватка. Всю дорогу Чимин пытался держаться прямо, сохранить достоинство, однако Чонгук всё равно не понимал одного: — Это был мой личный конфликт с Дуки, — проворчал он, пропуская Пака первым зайти в лифт. — Зачем ты влез? Ищешь острых ощущений?       Войдя в лифт, Пак прислонился к одной из холодных стенок. — Я думал, тебе будет приятно, — тихо произнёс омега, наблюдая за мечущимся взглядом Чонгука.       Но Чонгук фыркнул. — Приятно? Более идиотского поступка я ещё не видел.       Идиотского?       Лифт тронулся вверх. Прямиком на пятый этаж.       Чимин вздохнул. Он запрокинул голову и упёрся взглядом в отражающий потолок лифта, надеясь увидеть в нём что-то кроме собственного разбитого лица. Но увидел лишь невысказанное недовольство Чона, которое, в общем-то, парень и не старался от него скрыть.       Что сказать, виноватым себя Чимин точно не чувствовал. — Ты мог пострадать, — в конце концов пробормотал Пак и наконец встретился взглядом с Чонгуком. Тот только крепче стиснул свои скрещенные на груди руки. Его взгляд был сложным, совмещающим в себе раздражение, благодарность и… что-то ещё, чего Чимин разглядеть не мог. Возможно, это было беспокойство или нечто более глубокое? — Дуки бестолковый парень. Он любит внимание и что-то кому-то доказать. Вступить с ним в спор было только моим решением. Ты, Чимин, не должен был в это лезть. — Чонгук притих, когда дверцы лифта открылись на нужном им этаже. Он вышел на лестничную площадку первым и, обернувшись, с сочувствием добавил: — Мне жаль, что ты получил от Рони. Не хочу, чтобы это повторилось.       К квартире Пака омеги подошли молча.       Чимин немного повозился с поиском ключей. А когда отыскал их во внутреннем кармане сумки, поинтересовался у Чонгука: — Не хочешь зайти? — он дёрнул ручку двери на себя, открывая её.       Чонгук с любопытством заглянул в коридор незнакомой ему квартиры и робко сглотнул. Перспектива побывать у Пака дома казалась ему соблазнительной. Но разве он мог сказать: «Да»? Никто до этого момента не приглашал его к себе домой. Чон попросту не знал, как реагировать в подобной ситуации. Согласиться? Или отказаться?       «Звать людей к себе намного проще», — подумал просто себя Чонгук.       Омега отступил назад, сдержанно засунув руки в карманы куртки. — Пожалуй, откажусь. — В тоне его голоса ложь боролась с желанием. — Мне нужно кормить Рика. — Ах да, Рик… — Чимин кивнул, вспомнив о птенце, которого они подобрали на улице. — Странное имя ты ему выбрал. Назвал бы Питти. Или Кики. Если не знать, о ком речь, то, услышав имя Рик, сразу представляешь ящерицу с хохолком или щенка. Но уж никак не птицу. Точно не хочешь придумать для Рика новое имечко?       Чонгук отрицательно мотнул головой. — Ну и ладно. — Чимин нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Прошу, Чонгук, заходи внутрь. Я, если честно, уже устал стоять.       Поддавшись неумолимому давлению, омега всё же решился зайти к однокласснику на чашку чая. Правда, ненадолго. Интерес подбивал узнать, в каких условиях проживает сталкер. Оно и понятно, что в лучших. Но насколько?       Квартира Чимина с момента переезда приобрела недостающую мебель и теперь была более обставлена, чем обветшалая квартира Чонгука с устаревшей мебелью и обшарпанными стенами в прихожей. Контраст бил в глаза, когда Чонгук переступил порог квартиры Чимина. Здесь пахло свежестью и уютом, в отличие от затхлого воздуха его собственного жилища. Диван цвета слоновой кости манил присесть, а на стенах висели абстрактные картины в тонких рамках.       Омеги прошли на кухню. Там пахло остатками сваренного с утра кофе. Чонгук опустился на стул, чувствуя себя неловко в этом доме полном благополучия. Чимин, казалось, не замечал его дискомфорта. Он ловко достал из шкафчика две керамические кружки и поставил на стол. Затем налил воду в чайник.       Когда вода закипела, насыпал в заварник самый вкусный листовой чай, какой только имелся у папы в коллекции, — фруктовый, с красивым янтарным цветом, плотным запахом ежевики и кислыми нотками чёрной смородины. — Как тебе здесь? — немного погодя спросил Пак, разливая ароматный напиток по кружкам. — Я вот привыкаю потихоньку. Мы много мебели купили на выходных, старая была просто ужасна. Особенно диван в гостиной.       Чонгук огляделся, отмечая уютную атмосферу. Небольшой круглый стол, светлые стены, пара комнатных растений на подоконнике. Всё дышало спокойствием и каким-то домашним теплом. И именно это вызвало в его душе грусть. Щемящую. Отчаянную. Тихую. Чон не мог отделаться от ощущения пропасти, разверзшейся между ним и новым другом. Пак жил совершенно в ином мире. В мире роскоши и достатка. В то время как Чонгук вынужден был барахтаться в своей собственной серой реальности.       Глоток чая обжёг горло. Чонгук поставил чашку на стол, стараясь скрыть горькую зависть. Он понимал, что Чимин не виноват в проблемах его семьи, но осознание собственной бедности жгло изнутри. — Мне нравится, — искренне ответил парень, водя указательным пальцем по горячему ободку кружки и не смея пересечься с Паком взглядом. — У тебя тут как-то… обжито, что ли. — Это всё папа. Однажды за две недели он три раза перекрасил стены в гостиной и четыре раза затевал перестановку. Это было ещё в Пусане. Мне кажется, у папы шило в одном месте… Однообразие его убивает. Не исключено, что у него имеется психическое расстройство, раз ему вечно хочется передвигать по квартире мебель. — А как ты́ относишься к переменам? — Всегда по-разному, — покачал головой Чимин. — И, опережая твой вопрос «почему», скажу: перемены склонны нести с собой хаос. Потеря контроля над привычным укладом жизни. Непредсказуемость. Мне привычнее стабильность и возможность планировать каждый свой день. Это мне больше подходит.       Чонгук задумчиво кивнул, прислушиваясь к словам побитого одноклассника. Он и сам не был поклонником резких перемен. — Понимаю, — произнес Чонгук. — Но иногда, — перебил его Чимин, — перемены могут принести нечто хорошее. Новые возможности, новые знакомства… — Но риск разочарования в возможностях и в друзьях всегда присутствует, — напомнил Чонгук, рассматривая свои руки, сжимающие кружку с горячим чаем. — И я не готов рисковать своим комфортом ради призрачной надежды на лучшее. Прости, ничего личного.       От услышанного откровения Чимин ненадолго замолчал. Чонгук сам себе противоречил. То он рассказывал в столовой, как готов бороться за мечту стать великой рок-звездой, то при первой возможности прятал голову в песок.       Чего он боялся? Почему беспокоился? Он что, сомневался в своих силах?       Чимин не стал задавать эти вопросы именно сейчас.       За окном в это время медленно опускался день. Жёлтые огни в соседских окнах рассыпа́лись по фасаду дома пятнами, словно янтарь, усыпанный на берегу моря. Атмосфера в кухне была глубокой, почти задумчивой. Тихий шёпот электрических приборов, запах чая, разговор по душам — всё это создавало иллюзию защищённого от внешнего мира кокона. Чимин любил разговаривать с Джином вот так, позабыв о постоянном напряжении, о необходимости контролировать каждую мелочь.       Чонгук же, склонив голову, молча наблюдал за сталкером. Он понимал Чимина, его стремление к порядку и предсказуемости. Сам Чонгук, несмотря на свою внешнюю «якобы» невозмутимость, тоже предпочитал стабильность, хотя и скрывал это за маской беззаботности. Их сходство в этом вопросе было неожиданным и, возможно, даже немного пугающим. Ведь омеги были такими разными. Чимин — педантичный, внимательный к деталям, склонный к анализу, а Чонгук — импульсивный, порой даже слишком легкомысленный. — Скажи, что, если твой «комфорт» — это всего лишь иллюзия? — тихо поинтересовался Чимин, нарушая тишину. Он наблюдал за Чонгук ом одним глазом, ожидая реакции.       Тот медленно поднял взгляд. Его глаза, обычно фиолетовые, были затуманены задумчивостью. — Что ты имеешь в виду? — уточнил Чон, и голос его прозвучал тихо, почти шёпотом.       Чимин вынул из носа кровавую ватку, а посмотрев на неё, выкинул в ведро под столом: — Представь, — продолжил омега, — что твой день, твоя стабильность — это всего лишь золотая клетка. Красивая, уютная, но всё же клетка. Я вижу, как ты боишься выйти за её пределы, боишься неизвестности, но внутри этой клетки ты можешь просто увянуть, потеряв себя и свои мечты. Неужели желание что-либо изменить не перевешивает твои страхи? Мне казалось, ты тот, кто свернёт горы ради своей мечты. Сейчас я в этом не уверен, думаю, как и ты сам.       Слова Пака задели Чонгука глубоко. Он всегда считал себя человеком рациональным, точно знающим, чего он от жизни хочет. Но сейчас, слушая Чимина, омега почувствовал, что его «рациональность» всего лишь маска, скрывающая глубоко запрятанный страх перед будущим.       Страх не стать известной рок-звездой.       Страх, который он отказывался признавать из-за трусости перед папой.       Страх, когда-нибудь сказать папе: «Нет». — Может быть, ты прав, — прошептал наконец Чонгук, его голос был почти неслышен. — Я знаю, что слишком долго удерживал себя в этой «клетке». Я сам себя в неё загнал. Но как выйти из неё? Как научиться принимать перемены, не теряя контроля над жизнью?       Чимин улыбнулся. Не широкой, а такой, спокойной улыбкой. — Это трудно, — сказал он. — Но первый шаг ты уже сделал. Ты признал проблему. — И стал выглядеть жалко. — Глупости! — возразил Чимин. — Жалко выглядят те, кто не пытаются ничего изменить, не пытаются попросить помощи, когда она нужна.       Он положил ладонь на плечо Чонгука и добавил: — Я стану тебе верным другом, тем, на кого ты сможешь опереться. Будь уверен, я не предам, наоборот, обучу тебя всему, что знаю сам. — Хочешь сказать, я не пожалею, если впущу тебя в свою жизнь?       Омега покачал головой. И вернул руку к чашке. — У тебя даже не будет подобной мысли.       Эти слова показались Чонгуку слишком самоуверенными. Но он хотел верить Паку как никому другому. И самое главное: сам не знал, почему.

По всей видимости, потому что устал быть вечно один.