Над пересмешником

Спустя месяц…

      Омеги сидели у Чонгука дома. Наедине. В звенящей тишине Чонгук более смело перебирал длинными пальцами нейлоновые струны чужой гитары. Ему нравилось это ощущение: учиться, чувствовать податливый инструмент, улавливать его душу в звуках. Он злился, просто до безумия раздражался, когда не понимал, какой палец следует зажать, чтобы аккорд зазвучал как надо. И расслаблялся, когда всё удавалось. Когда пальцы наконец находили верное положение. — Ты удивительно быстро учишься, — прозвучал тихий голос Чимина, словно издалека. Он сидел на полу, напротив кровати Чонгука, и наблюдал за его стараниями.       На лбу Чона, от напряжения, выступили капельки пота. — Подожди, — проворчал он, не отрывая взгляда от грифа, — не отвлекай. Тут сложный переход, ты же знаешь.       Затем он издал тихий стон, растягивая пальцы в неестественной позе, надеясь удержать ускользающую ноту. И она, наконец, покорилась ему. Звук вышел не совсем чистым, дрожащим, но упорство обязательно преодолеет любые преграды. Так постоянно говорил Чимин. — Гу, на сегодня хватит, — Пак поднялся, отряхнув пыль с джинсов. — Мы занимаемся уже три часа. Посмотри, у тебя кончики пальцев совсем синие. — Всё нормально, я ничего не чувствую.       Чимин закатил глаза. За этот месяц он хорошо изучил жадную натуру Чонгука. Кажется, ничто не интересовало его больше, чем музыка и навязчивая идея воплотить мечту рок-звезды в реальность. Даже Рик, самозабвенно чирикающий на кухне, был забыт, словно старая, заезженная песня, которую давно никто не слышал по радио. — Заканчивай, — повторил Чимин, — я пока схожу, поставлю чайник. Заодно проверю Рика. — Ага, — торопливо бросил омега, не поднимая глаз, и снова погрузился в игру.       Поняв, что большего не добиться, Пак молча вышел из комнаты и направился на кухню. Рик заливался трелью, будто крошечный колокольчик. Что ему нужно? Знай Чимин птичий язык, понял бы сразу. Тяжело вздохнув, он заглянул в его поилку и увидел, что та пуста. Может, просто хочет пить?       Налив птенцу свежей воды и подсыпав немного корма, Чимин включил чайник. Пока тот закипал, парень аккуратно поглаживал Рика по спинке. Его оперение, прежде блекло-серебристое, теперь отливало глубоким перламутром. Крылья стали тёмно-серыми, а грудка и лапки — белыми, словно снег. Короткий чёрный клюв, длинный изящный хвост. Чимин ни разу не видел таких птиц в Пусане. Оставалось лишь гадать, откуда он взялся у подъезда Чонгука.       Чайник щёлкнул, отключившись, и Пак потянулся к верхнему ящику за двумя кружками — разными по форме, но, к счастью, целыми. За этот месяц постоянных занятий на гитаре, Чимину начало казаться, будто он пустил корни в этой квартире. Рука безошибочно находила кружки, палочки для еды, тарелки, будто знала их здесь целую вечность. Омеги делили эту квартиру, наверное, чаще, чем Чимин свой собственный дом. И вопреки всему, здесь не было давящей тоски чужого угла. Хотя Пак и чувствовал, как Чонгук смущается своей бедноты. Всё это глупости! Его бедность — это призрак, который Пака совершенно не пугал. Это последнее, что вообще имело значение.       Вернувшись в комнату, Чимин протянул другу кружку: — Держи, твой любимый чай.       Чон тут же отложил гитару, и его пальцы, с синеватыми кончиками, встретились с ладонью Пака. Каторжная синева их вызвала у Чимина тревогу, но счастливый, хотя и уставший вид Чонгука медленно развеивал волнение. — Спасибо, — сказал парень, привстав. Он обхватил горячую кружку ладонями и, сев обратно, поднёс её к носу. Закрыв глаза, Чон почувствовал уже полюбившийся запах еживики и кислые нотки чёрной смородины. Чимин специально купил этот чай для него. Теперь этот чай его любимый. Чон бы вообще ничего больше не пил.       Он сделал глоток, потом ещё один, а после поставил кружку на стол. Чимин вышел в коридор, а когда вернулся, в руках у него, помимо собственной кружки, появилась небольшая коробочка. — Пей чай, — напомнил он, становясь напротив Чонгука.       Тот отпил ещё немного, а затем не удержался от любопытства: — Что там? У тебя в руке?       Чимин посмотрел на коробочку, задумчиво повертев её в руках. Она была бархатная, насыщенного тёмно-синего цвета, словно ночное небо. — Это тебе… От меня. Подарок на день рождения.       Брови Чонгука вопросительно сошлись на переносице. — Подарок? Но мой день рождения только завтра. — Знаю, — виновато улыбнулся Чимин и протянул коробочку Чону. — Просто меня завтра не будет в школе. Решил подстраховаться. Говорят, дарить подарки заранее — плохая примета, но я ничего не могу с собой поделать. Лопну от нетерпения, если не отдам сейчас.       Сердце бешено заколотилось у Чонгука в груди. Он открыл коробочку и увидел внутри подушечку из бархата того же глубокого синего оттенка. На ней лежал серебряный брелок в форме гитары. Трепетно взяв его в руки, Чонгук перевернул брелок и увидел на обратной стороне выгравированные слова: «Человек ничто без мечты. Сияй, Чон Чонгук, ярче звёзд в небе». — Он восхитителен… — прошептал омега, не в силах отвести взгляд от миниатюрной гитары, лежащей на его ладони.       Чимин смущённо прикрыл счастливый блеск в глазах за глотком чая. А затем сказал: — Давай его прицепим? — Куда? — Да куда угодно. На школьный рюкзак, на пенал, на ключи. Мест уйма. — Давай на рюкзак? — Отличный выбор.       Иногда случается так, будто сама судьба направляет нас к нужным вещам.       Несколько дней назад, блуждая в бесцельных поисках по лабиринтам Кванчжана, Чимин, отбившись от родителей, случайно набрёл на лавку под названием «100 мелочей». Там, на небольшом деревянном столике, красовалась изящная подставка с множеством различных украшений. Не в силах устоять перед вспыхнувшим интересом, Чимин оставил семейку в отделе специй, а сам поспешил утолить любопытство в лавке. Вот только рядом с той подставкой, словно мрачная тень, маячил какой-то несовершеннолетний омега. Его лицо, искажённое недовольством, граничившим с презрением, изучало сверкающие безделушки. Пак стоял в стороне долго, понемногу начиная терять терпение. Он всё гадал, когда же омега оттуда уберётся? Но тут взгляд упал на брелок в его руке — миниатюрную гитару. И словно молния Чимина пронзила. В голове вспыхнула мысль: это был бы идеальный подарок для Чонгука, ведь он так любит музыку!       Как бы то ни было, решимость Чимина захлестнула. Он осторожно подошёл ближе к омеге, стараясь не спугнуть его. Тот, увлечённый брело́ком, казалось, ничего не замечал вокруг. Чимин откашлянулся, привлекая его внимание. — Прошу прошения, — произнёс он вежливо, — вы же не собираетесь покупать этот брелок?       Взрослый омега вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и посмотрел на Чимина с удивлением. В его ярко-зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, но он сдержался. На вид ему было чуть больше шестнадцати лет. — Вообще-то, да, собирался, — ответил парень немного резко. — А что? Чимин почувствовал, как надежда заполучить побрякушку начала медленно от него ускользать. Но он не собирался сдаваться так быстро. — Просто… я подумал, может быть, он вам не очень-то и нужен? Я бы вот с удовольствием его купил.       Омега нахмурился, окинув наглого паренька с подозрением. — С чего бы это мне его отдавать? — спросил парень, прищурившись. Пак немного растерялся, но быстро собрался с мыслями. — Ну, я могу предложить немного больше, чем он стоит? У меня просто… в общем, мне он очень нужен.       В глазах старшего омеги вдруг промелькнул интерес. Он задумчиво стал чесать подбородок: — Хм… посмотрим, на сколько больше ты можешь мне за него предложить?       Чимин вздохнул. Кажется, дело сдвинулось с мёртвой точки. — Насколько больше? — переспросил, стараясь не выдать своего волнения. — Эта побрякушка стоит двадцать тысяч вон, — протянул старший. — Дашь десятку вон сверху, тогда отдам.       В следующее мгновение Чимин немного поколебался. Тридцать тысяч вон за брелок? Дороговато, но… что не сделаешь ради улыбки Чонгука? — Хорошо, — решительно согласился Пак, — десять тысяч. Но только если вы действительно готовы его отдать.       Парень ухмыльнулся. — Договорились. — Он протянул Чимину крохотную гитару. — С тебя десять тысяч, пацан.       Чимин кивнул. Он быстро достал кошелёк, отсчитал тридцать тысяч вон, двадцать из которых отдал продавцу, а остальное передал омеге. Тот с радостью забрал деньги и, бросив мимолётное «Удачи», быстро растворился в толпе.       И теперь, наблюдая за тем, как Чонгук с трепетом прикрепляет брелок к своему старенькому рюкзаку, Чимина переполняло счастье. Идея с гравировкой оказалась отличной. Папа был прав, сказав, что гравировка добавит подарку особый смысл.

Для чего вообще следовало так заморачиваться?

      Вероятно, Чимину хотелось оставить какой-то след в жизни Чонгука. У парня ведь совсем не было друзей, к тому же родители часто заняты работой. За этот месяц Пак ни разу не увидел главу семьи Чон. Да и Чонгук о нём почти не говорил. Это казалось странным и немного грустным… Чимину оставалось надеяться, что со временем Чонгук сможет открыться больше, сможет доверять. Может, тогда и расскажет о семье чуточку подробнее. — Ну как, нравится? — не удержавшись, спросил Чимин, нарушив тишину. Ему было важно, чтобы подарок понравился, чтобы он напоминал Чонгуку о его мечте. — Безумно, — ответил Чонгук, не отрывая взгляда от брелока. — Спасибо тебе огромное, Чимин. С подарком ты попал в десятку. Удивительно, но как ты понял, что мне нужно? — Не то, чтобы это было сложно. И всё же мне пришлось подсуетиться, чтобы заполучить этот брелок себе. — Ты дрался с кем-то на ножах? — Что-то типа того. — Вот ненормальный! — Чонгук улыбнулся. Он знал, что Чимин шутит.       Подняв взгляд от безделушки, он встретился с тёплым взглядом Пака, и в этот момент словно пелена спала с глаз. Чонгук вдруг отчётливо увидел в Чимине того самого друга, о котором всю жизнь мечтал: верного, искреннего, внимательного. Неужели поиски закончились? Неужели ему наконец повезло?       Чимин слегка покраснел от реакции Чонгука. Ему вдруг захотелось рассказать, как именно он увидел этот брелок на рынке, как стойко торговался с другим омегой. Но слова застряли в горле. Так что Пак просто улыбнулся в ответ, надеясь, что Чонгук поймёт всё без слов.       Омеги ещё немного посидели в тишине, пили чай, наслаждаясь компанией друг друга. Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая комнату в тёплые золотистые тона. Чонгук всё ещё вертел в руках брелок, любуясь каждой его деталью. Гравировкой.       Но внезапно он поднялся с кровати. — Пойдем погуляем? — предложил, с надеждой глядя на Чимина. — Мне захотелось отвести тебя в одно место. Это недалеко, всего в паре домов отсюда.       Чимин с радостью согласился.       Через пару минут парни вышли на улицу. Свежий вечерний воздух приятно обдувал лицо. Они шли вдоль домов, с лёгкой непринуждённостью болтая обо всём на свете. Однако Чонгук никак не мог отделаться от мысли, что между ними что-то изменилось, что-то стало другим. Он украдкой поглядывал на Чимина, пытаясь понять, что происходит с его душой. Но ответа не нашлось.       Проходя мимо увядшей цветочной клумбы, Чонгук вполне уверенно завернул за угол старого многоэтажного офиса, специализировавшегося на проектировании вышек сотовой связи и направился вверх по скрипучей железной лестнице. Чимина это встревожило, несмотря на то, что здание по всем показателям давно числилось заброшеным. — Ты уверен, что нам туда можно? — с дрожью в голосе спросил Пак, вцепившись в ржавый поручень, но не решаясь сделать первый шаг. — Эй, сталкер, не трусь, давай живее! — крикнул Чонгук, не оборачиваясь.       Эти слова, естественно, побудили Чимина преодолеть ступеньки одну за другой, однако от тревоги и ощущения некоторой опасности по-прежнему не избавили.       Когда парень поднялся, то увидел Чонгука стоявшего около края крыши. Он стоял, уставившись в экран телефона, а завидев Чимина, быстро спрятал сотовый в карман. Чимин заметил это, но не предал значения. Он перевёл дыхание, а после направился к омеге. Под ногами хрустела опавшая листва и какой-то мелкий мусор, который принёс с собой ветер. Когда они поравнялись, их плечи слегка сопрекоснулись друг с другом. А потом разъединились. Чонгук почувствовал лёгкое покалывание в животе, после чего понял, что его дружба с Чимином становится всё сильнее. Глупо было игнорировать этот факт. — Люблю приходить сюда на закате. — Чонгук окинул взглядом город, суетливых прохожих внизу, и вздохнул так тяжело, так протяжно, словно выдохнул вместе с воздухом последние градусы уличного тепла. А вот Чимин напрягся, невольно скользнув взглядом по ужасающему краю крыши. Два шага — и ты за его пределами. — Верно, — ответил Пак после того как сглотнул, — здесь красиво, если не заглядывать туда… вниз. — Боишься высоты? — Знаешь, перспектива стать кровавой кляксой на асфальте меня мало манит. Так что, да, ещё как боюсь.       Чонгук хмыкнул, бросив на Чимина мимолётный взгляд. Затем его внимание привлёк мужчина, увлечённо раскачивающий своего сына на качелях неподалёку. — Интересно, — тихо проговорил Чонгук, — что сейчас чувствует вон тот мальчик?       Чимин проследил за его взглядом и, задержавшись на несколько секунд на сияющем от восторга лице ребёнка, ответил: — Вероятно, ему нравятся качели. — И он счастлив? — А почему нет?       Чимин повернулся к Чонгуку, встретившись с его ледяным взглядом, полным какой-то щемящей тоски. Что произошло? Почему его лицо вдруг стало таким отчуждённый, ведь всего десять минут назад он казался вполне радостным, когда шёл рядом?       Такая резкая смена настроения показалось Чимину странной. Ветер трепал тёмные волосы Чонгука, и Чимин заметил, как напряглись его плечи. Он уже видел этот взгляд, эту позу. Чонгук не первый раз замыкался в себе, когда его терзали какие-то тревожные мысли.       Мальчик на качелях, между тем, раскачивался всё выше и выше. — Ты снова ушёл в себя, — заметил Чимин, стараясь не нарушить хрупкую тишину между ними.       Чонгук молчал. Только продолжал смотреть вдаль, словно искал там ответ на какой-то вопрос. А Пак? Он лишь вздохнул и глянул на свои кроссовки, на окурки сигарет, валявшиеся рядом. Он знал, что Чонгук откроется ему. Просто нужно немного подождать.       И он ждал. — Иногда мне кажется, что я разучился испытывать позитивные чувства, — наконец проговорил Чонгук, не поворачивая головы. — Я вижу, как другие люди радуются простым вещам, и в такие моменты мне становится… — Грустно? — Нет. Завидно. — …Завидно? — переспросил Чимин и тут же замолчал.       Правда через пару минут снова повернул голову, и на этот раз увидел в глазах Чонгука не просто зависть. Он увидел пустоту, бездонную и холодную, как надвигающееся на Сеул зимнее небо. Взгляд Чонгука, в это время, снова устремился вдаль, к раскачивающемуся на качелях мальчику, который казался воплощением беззаботного счастья, ранее ему недоступного.       Чимин видел его тоску, но не понимал, чем может помочь. Он чувствовал, как чужая боль сдавливает его собственное сердце. Поэтому он не нашёл ничего лучше, чем приобнять Чонгука за плечо. Пак не знал, что сказать, чем подбодрить. Слова казались слишком пустыми перед этой немой внутренней болью. Он просто стоял рядом, чувствуя печаль, исходящую от Чонгука. Окурки и мусор валялись под их ногами. Воздух стал тяжёлым, кишащим невысказанными словами и неразрешёнными проблемами, о которых Чонгук молчал, а Пак мог лишь догадываться. — Ты… — начал Чимин, ища нужные слова, — ты чувствуешь себя плохо?       Чонгук кивнул, его движение головой было таким медленным, таким тяжёлым, будто в замедленной съемке.       Пак посмотрел на его светлые пряди волос, развивающиеся на ветру. И сказал: — Если ты поговоришь со мной, поделишься переживаниями, возможно, я смогу помочь. Когда ты молчишь, я лишь больше себя накручиваю. Скажи, у тебя какие-то проблемы в семье? — Я… — открыл рот Чонгук. — Я не понимаю, почему так. Всё было… нормально. Или, по крайней мере, я так думал. Сейчас же… всё кажется серым, каким-то плоским. Даже музыка, которую я люблю, не всегда вызывает радужные эмоции. Она просто… есть.       Чон поднял руку, чтобы убрать с глаз мешающие волосы. Его пальцы, обычно такие ловкие и изящные, выглядели обессиленными. Чимин не отдавал себе отчёт. Он просто опустил руку и осторожно протиснул пальцы в ладонь Чонгука, чувствуя, как тот вздрогнул от неожиданности. — Ты не один, слышишь? — тихо прошептал Чимин, совершенно не понимая, что происходит с Чонгуком и какие думы одолевают его голову. — Я здесь. И раз мы дружим, то разберёмся со всем вместе.       Чонгук поднял голову. О, как же ему хотелось рассказать Чимину всё: поведать о трагически глупой смерти отца, о трудном детстве, в котором редко было место веселью, о вечном страхе потерять папу и о чувстве, что родительская любовь прошла мимо, оставив за собой лишь чувство неполноценности.       Он сглотнул вязкий ком воспоминаний. Жаль от них не убежать. — Я… я боюсь, что это никогда не пройдёт, — прошептал Чон сорвавшимся голосом. — Я боюсь, Чимин, что навсегда останусь таким… пустым. И что даже музыка не сможет меня заполнить.       Услышанное побудило Чимина лишь крепче сжать чужую руку. Та дрожала, но не от холода. Это точно. Тень отчаяния, окутавшая Чонгука, была тяжела, как свинцовый туман. Тишина между ними повисла густая, прерываемая лишь неровным дыханием Чонгука. Чимин понимал — сейчас не время для слов утешения, для банальных фраз о том, что всё будет хорошо. Чонгуку нужна была поддержка, глубокое, искреннее понимание. И хоть сам он никогда не чувствовал подобной пустоты, но видел её отражение в глазах друга, в его опущенных плечах, в дрожащем голосе.       В тишине опускающегося вечера, среди заходящего солнца и качающегося на качели мальчика, Чонгук, крепко сжимая ладонь Чимина в ответ, думал о завтрашнем дне. И о сообщении, которое пришло на его сотовый, как только он поднялся на крышу:       «Скоро вернусь домой. Прошу, не засыпай. Я приготовил для тебя сюрприз», — писал ему папа.       «Про какой такой сюрприз он имел ввиду? Навряд ли это связано с переездом в другой город. Хотя… Что если папа накопил достаточно денег и теперь торопился поделиться этой новостью со мной?»       «Если так, это был бы лучший подарок на пятнадцатилетие. Даже лучше, чем мечта о новой гитаре».

.......✎

      Чимин, с азартом сражавшийся с Джином в сетевой игре, вздрогнул от настойчивой вибрации телефона. На экране в KakaoTalk высветилось имя Чонгука. — Эй, Джин, погоди! Мне тут одноклассник пишет, это срочно, — выпалил Чимин.       В наушниках недовольно заворчал голос Джина: — Какой «срочно»?! Нас тут сейчас в порошок сотрут! — Ну, пожалуйста, мне очень надо. — Нет! Подождёт твой одноклассник! Если проиграем, я тебя прикончу! — Окей, я мигом. Заляг пока в окоп, — бросил Чимин, ставя игру на паузу.       Снимая наушники, он уловил сквозь треск динамиков ворчливое от Джина: «Вот говнюк…». И тут же погрузился в мерцающий экран телефона. Чонгук: Приходи в восемь вечера на крышу. Я хочу расскажу тебе о своей семье. (Доставлено в 22:43) Чонгук: Ты прав, Чимин. Мне осточертело держать всё в себе. Должен же хоть кто-то знать, почему я такой… ненормальный. Сразу скажу, мне не нужна твоя жалость или сочувствие. Просто знай, что ты единственный, кому я могу доверять. (Доставлено в 22:44) Чонгук: Буду ждать тебя там. Теперь это наше с тобой место. Согласен? (Доставлено в 22:44)       Улыбка расцвела на губах Чимина.

Чимин: Согласен. Я обязательно приду. И принесу с собой торт. (Отправлено в 22:50)

Чимин: До завтра, Гу, выспись хорошенько. (Отправлено в 22:51)

      Но Чонгуку было не до сна. С минуты на минуту должен был вернуться папа и рассказать о долгожданном «сюрпризе».

.......✎

      Чонгук лежал в полудрёме на диване в гостиной, когда его сотовый вновь пропустил сигнал. На экране висело смс от папы. Он просил, чтобы сын надел свои самые красивые вещи и ждал его на кухне. Странная просьба, но омега возражать не стал.       «Хорошо», — быстро напечатал смс в ответ и сию секунду поднялся с дивана.       Где-то минут через десять в коридоре раздался звон ключей. Входная дверь отворилась.       Это был папа. Наконец он вернулся с работы. — Я дома! — его голос прокатился по квартире, словно раскат грома, что Чонгука изрядно удивило. Обычно папа — само воплощение тишины: дверь закрывает неслышно, пальто снимает без единого шороха, душ принимает словно тень. Он исчезает в своей комнате под ночь и растворяется в коридоре под утро, не оставляя следа, кроме записки на холодильнике, приколотой магнитом.       Так что этот неожиданный взрыв голоса стал для парня откровением. — Как отработал? — Чон прислонился к стене возле обувницы и скрестил на груди руки.       Мужчина торопливо скинул ботинки. Вид у него был измотанный, но истинную усталость выдавали покрасневшие глаза и вечная припухлость век. — Да ничего особенного… всё как обычно.       Он взъерошил сыну его мелированые волосы, что делал совершенно нечасто, и с натянутой улыбкой протянул ему пакет. От пакета исходил пьянящий аромат жареной курицы и чего-то ещё. У омеги моментально заурчало в животе.       На кухне Чон быстренько извлёк из пакета контейнер с аппетитными куриными колбасками и свежим овощным салатом. На часах было без тридцати минут полночь. Поздновато для приёма пищи, однако омега никогда не следовал правилам. — Выглядит неплохо, — пробормотал он, уже предвкушая вкус пикантных специй на языке, и потянулся к ящику с приборами.       Мужчина вошёл на кухню, даже не удосужившись снять рабочий костюм. Он опустился на стул, устремив взгляд на своего голодного сына. Синяки с лица давно сошли, и он выглядел куда лучше, чем месяц назад, когда кто-то, чьё имя Чонгуку так и не назвали, жестоко его избил. Но папа с сыном старались не потрошить эту тему за зря.       Омега уплетал колбаски, чувствуя на себе папин взгляд. Тот оценочным взором пробежался по его бордовой футболке и чёрным вельветовым джинсам, а затем взгляд его изменился. Он будто запереживал: за сына, за себя, за их будущее, которое казалось таким туманным. — Может, тоже поешь? — предложил Чонгук, жуя.       Мужчина, прервав в голове свои мыслительные процессы, отрицательно покачал головой. — Я не голоден. А вот ты ешь. Тебе нужно набираться сил.       Чонгук хмыкнул. Он знал, для чего ему «набираться сил». Чтобы выглядеть лучше, чтобы больше нравиться альфам. Банально, но таков мир. Папа всегда хотел, чтобы сын был лучше его. Чтобы он имел больше возможностей, чем имел сам. И Чонгук старался, как мог, хоть и понятия не имел, как нравиться людям.       Доев, омега отнёс контейнер в раковину и вернулся к столу. Мужчина всё ещё сидел, уставившись в одну точку. Чонгуку вдруг захотелось приобнять папу за плечи, сказать «спасибо» за еду, но он сдержался и снова уселся на свой стул. Чон злился, ведь папы постоянно не было рядом, и тот факт, что он зарабатывал для их семьи деньги, не отменял того, что Чон, будучи одиноким ребёнком, ждал его внимания, как дети ждут подарков на Рождество. — Так о каком сюрпризе шла речь в сообщении?       Мужчина вздохнул тяжело, уставившись на свои руки, лежавшие на столе. — Удивительно, Чонгук, можешь ли ты представить, что через считанные минуты тебе исполнится пятнадцать лет?       Омега пожал плечами и ничего не ответил. Тогда папа продожил: — Твой день рождения наступит через пол часа, — он сверился с наручными часами. — Скоро ты станешь совсем взрослым.       Скоротечность дней была неминуема. Чонгук не чувствовал себя взрослым, хоть и становился старше каждую прожитую секунду. — Не спросишь, как прошёл мой день? Или из-за работы тебе это стало совсем неважно?       Мужчина сглотнул, будто провинился. — Конечно важно, — он нервно улыбнулся и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы обеспечить себя воздухом. — Расскажи, чем сегодня занимался? — Я виделся с Чимином. Он мне брелок подарил, маленькую гитарку. Хочешь, покажу?       Папа молниеносно закатил глаза, стоило ему услышать это ненавистное имя. — Не нравится мне этот твой Чимин, — лицо его исказилось в гримасе отвращения. — И чего он только вьётся вокруг тебя? — Наверно потому что мы друзья и он учит меня играть на гитаре. Ты бы это знал, если бы хоть иногда бывал дома или хоть краем уха слушал, что я тебе говорю. — Я всегда тебя слушаю. — Да не рассказывай! — ярость и обида подступили к горлу, даже глаза стало щипать от слёз. — Ни тебе, ни отцу до меня не было дела. Каждый день я предоставлен сам себе, и только Чимин пытается вытащить меня из этой антисоциальной ямы, в которую вы меня загнали. Он помогает мне раскрепоститься, учит новому. Чимин хороший человек. И ты ещё смеешь говорить, что он тебе не нравится?       Мужчина потянулся к руке сына со словами: — Тебе больно. Но обещаю, я исправлюсь.       Но руку Чон свою одёрнул. — Не трогай! — он вскочил со стула, будто огнём ужаленный, но внезапно пошатнулся и быстро ухватился рукой за край стола, чтобы не упасть. Верхние ящички почему-то накренились влево.       Омега приложил ко лбу руку. — Что-то… Что-то мне не хорошо.       Всё вдруг закружилось с новой силой. Мало того, Чонгука затошнило. Он встряхнул головой, чтобы прийти в чувства, но не помогло. Кухня по-прежнему казалась какой-то размытой. — С тобой всё в порядке, Чонгук, — в утвердительной манере сказал ему папа и снова глянул на наручные часы: — Уже почти полночь. Идём, у меня есть для тебя подарок. — Пап… — снова попытался заговорить парень, но тот проигнорировал, и лишь молча утянул сына за собой в гостиную.       Чон, словно лунатик, плёлся до дивана, спотыкаясь и держась за родительскую руку. Гостиная встретила их полумраком. Единственным источником света был свет в коридоре, оставляющий большую часть гостиной в тени. Опустившись на диван, Чонгук ощутил, как земля предательски уходит из-под ног. Мир вокруг расплывался, предметы теряли привычную чёткость. Он не понимал, что с ним происходит. Никогда прежде Чон не испытывал ничего подобного.       Мужчина же присел на корточки напротив. Он был рядом с сыном, но в то же время далёк, как никогда. Его лицо, обычно добродушное, источало напряжение, отчего омега инстинктивно почувствовал тревогу. Все органы внизу живота скрутило в тугой узел. — Вот, это тебе.       Поморгав пару раз для ясности, Чонгук принял из рук папы шкатулку. Непослушные пальцы, словно чужие, перестали его слушаться, так что парню долго не удавалось нажать на крохотный замочек, чтобы крышечка шкатулки открылась. Когда он справился, то увидел внутри шкатулки золотого цвета ключ. Парень взял его в руки. Ключ оказался невероятно лёгким, словно сделанный из позолоченного дерева, а не из металла. На гладкой поверхности блестел едва заметный символ цветка — аллисиум.       Алиссиум?.. О нет! Это… Это же его собственный природный запах.

Запах Чонгука.

      От увиденного сердце парня бешено заколотилось в груди. До него дошло — это не просто ключ, это ключ, за которым скрывается нечто ужасное.       Мужчина, наблюдавший за сыном с непроницаемым лицом, наконец, заговорил. Голос его был тих и невыразительно спокоен, словно он беззаботно обсуждал погоду с друзьями на лавке: — Это ключ от твоего будущего, сынок.       Эти слова прозвучали как приговор, холодный и не оставляющий места для надежды. Чонгук почувствовал, как в горле встал комок, и он с трудом сглотнул. «Что всё это значит?» — рвался наружу беззвучный крик, но слова застряли в юном онемевшем горле. Он был слишком оглушён внезапным откровением, чтобы вымолвить хоть звук.       Папа понял всё без слов, прочитав смятение в глазах сына.       В следующее мгновение дверь квартиры с тихим, зловещим свистом отворилась, впустив внутрь незваных гостей. В гостиную вошли трое: двое в чёрных масках, и он — Нобу Хара, возглавляющий мрачную процессию. Одетый в дорогой тёмно-синий костюм, с идеально выглаженными стрелками на брюках, он казался воплощением надменности. Единственная пуговица на пиджаке, едва сдерживающая выпирающее брюхо, держала его тучную фигуру в рамках приличия. Когда он увидел омегу, его лицо расплылось в мерзкой, липкой улыбке, от которой по коже побежали мурашки. И в этот момент Чонгук понял: они пришли за ним. — Вижу, Юбин, ты уже отдал ему ключ. Молодец.       Чонгук посмотрел на ключ, затем поднял взгляд на папу. В глазах мужчины он увидел не любовь, не заботу, а… отчаяние. Отчаяние от борьбы загнанного в угол зверя, отчаяние в попытке сохранить свою собственную жизнь.       Внезапно Чонгук почувствовал себя ужасно одиноким. Одиноким в семье, где его не понимают. Он смотрел на папу, на его усталое лицо, иссечённое морщинами не столько от возраста, сколько от тяжкого бремени ответственности. И впервые видел в нём не просто папу, а сломленного человека, нёсшего на своих плечах груз невысказанных проблем. — Пап, — прошептал Чонгук, и голос его дрогнул. — Что происходит?..       Мужчина с силой зажмурил глаза, будто желал скрыть слёзы. И отвернулся. Тень стыда скользнула по его лицу. Кажется, у него заболело сердце. — Уводите его. Только прошу… не делайте ему больно.       По распоряжению, двое крупных альф, словно хищные птицы, грубо схватили Чонгука, едва ли не за шиворот. — Не трогайте! Отпустите! — Чонгук с отчаяньем забрыкался в руках громил, доставляя им лишь новую порцию проблем. — Если не заткнешься сейчас, — прошипел голос прямо над ухом, — мы сделаем тебе больно ещё до прибытия в «Эйфорию». — Хочешь этого? — прорычал другой, приблизив своё лицо.       Чонгук замер.       «Сделаем больно ещё до прибытия в «Эйфорию»? Что это, чёрт возьми, значит?!»       Собрав в кулак остаточные силы, омега продолжил вырываться из лап незнакомцев. Он никогда не видел этих громил раньше, однако зловещее чувство, словно они всегда были рядом, преследовало его как затаившаяся в глубине тела болезнь, или призрак отца, безуспешно блуждающий по квартире в надежде быть замеченным.       Гостиная, как и кухня, вновь начала вращаться. Чонгук от помутнения в глазах споткнулся о собственные ноги и неминуемо упал, если бы не слуги Хары. Мерзкие… мерзкие увольни, не знающие сострадания.       Как и их босс. Как и папа, позволивший увести единственного ребёнка на растерзание врагу.       Вытащить Чонгука на улицу не составило труда. В подъезде ему вкололи иглу в шею и его тело окончательно обмякло. Его волокли вниз, словно сбитого на дороге щенка с парализованными задними лапами.       Увидев распахнутую дверь тонированного «Лимузина», Чонгук невольно содрогнулся. Красный бархат видневшихся сидений казался ему билетом в ад. Он отчаянно замотал головой, но шея не слушалась, движения были медленными, что пугало больше всего. — Живее, заталкивайте его в машину, — приказал Нобу Хара, озираясь по сторонам. Он нагнулся, подняв с земли шкатулку с ключом, которую выронил из своих ослабших рук Чонгук. И, покрепче сжав её в кулаке, забрался в салон следом.       На Чонгуке не было лица.       Нобу вложил шкатулку в руку неподвижному омеге и с кривой ухмылкой прошептал: — Не теряй ключ, парень, совсем скоро он тебе пригодится.       После этого «Лимузин» тронулся с места.

.......✎

      Услышав рёв тормозов, омега поморгал и открыл слипшиеся глаза. Нобу Хара куда-то исчез, его не было ни рядом на сидении, ни напротив тоже. После укола аарень отрубился, в то время как «Лимузин» ехал чёрт знает куда. И слава богу, неизвестно что именно этот подонок сделал бы, будь омега в здравом рассудке.       Через секунду дверь автомобиля с лязгом распахнулась. Чьи-то руки нырнули в салон и грубо схватили Чонгука за запястье, буквально вытянув за собой на улицу. Оказавшись на холоде, омега ощетинился, выкрикнув желчное: «Эй!» человеку в маске. Но тот лишь замахнулся и больно ударил его по затылку рукоятью пистолета, чтобы не вякал лишнего.       Чонгук едва снова не потерял сознание, просто чудом устоял на ногах. Однако в голове зазвенело так, будто рядом ехал гружёный металлическими бочками поезд. Пришлось снова сомкнуть веки, чтобы улица перестала туда-сюда вращаться. — Эй, придурок! Я не давал распоряжения бить его, — прорычал басом Нобу Хара на своего подопечного. — Простите, босс, — тявкнул тот в оправдение, но сжимать запястье паренька не перестал.       Открыв глаза, Чон кое-как сфокусировался на этом расфуфыренном жирдяе. Голос его был слабым: — Я хочу домой. Отпустите меня к папе. — Юбин сам отдал тебя мне, — Хара улыбнулся краешком губы. — Идём, тебе здесь понравится.       Он подтолкнул омегу вперёд, положив ладонь сзади на лопатки. Но Чон скинул её с себя и громко повторил, так что в голосе чувствовались душащие его слёзы: — Вы мне не нравитесь, и я… я не желаю оставаться с вами не единой минуты.       Держащий Чонгука за запястье охранник хмыкнул. Нобу Хара тоже. Они стояли втроём, усмехались над омегой посреди тёмной улицы, переглядываясь на понятном друг другу языке. И это было настолько нагло и отвратительно, что становилось мерзко на душе. А после насмешек последовал новый удар по голове, вдвое сильней, чем предыдущий. И опять в то же самое место.       С той самой секунды Чонгук был убеждён, что на затылке у него вырос рог, один в один как у единорога в детских мультсериалах. Только желания он не исполнял.       Когда его отвели от «Лимузина» и подвели к неизвестному ранее здению, Чон увидел на асфальте фиолетовые огни, и поднял глаза. Перед ним предстала широкая дверь, а над ней красовалась неоновая вывеска «Эйфория» с небольшой надписью снизу: место, где осуществляются мечты.       Холод пробежал у парня по позвоночнику, а после испарился, как тени с наступлением рассвета, оставив его один на один разбираться с предстоящими кошмарами.       Нобу Хара, с вальяжной ленью в походке, распахнул парадную дверь, и Чонгук, точно пленник, ведомый под руки его безмолвной охраной, последовал за ним. Едва переступив порог «Эйфории», Чон ощутил леденящий душу страх, пропитавший каждый атом здешнего воздуха. Звук, широкомасштабный и объёмный, обрушивался со всех сторон: мощная акустическая система, вживлённая в стены и потолок, пульсировала утробными басами по всему залу. Часть стен с правой стороны была облицована чёрными глянцевыми панелями, отражающими свет и создающими ощущение бесконечного пространства. Слева — мягкий бархат того же зловещего оттенка. И там и тут висели крупные зеркала неправильной формы, искажающие реальность и добавляющие этому месту зловещей интриги.       Пол покрывал наполированный тёмно-серый бетон с вкраплениями блёсток, имитирующих звёздное небо.       В качестве мебели вдоль стен тянулись изгибы чёрных кожаных диванов, смешиваясь со вставками пурпурного бархата кресел, сгрупировавшихся у танцпола. Столики, за которыми, словно пауки в ожидании, замерли гости, мерцали чёрным стеклом на тонких металлических ножках. В самом центре зала висела люстра, сотканная из тысяч хрустальных нитей, окрашенных в градиент от дьявольски-синего к кровоточаще-розовому. На танцполе — интерактивный пол, взрывающийся калейдоскопом LED-огней в ответ на каждое движение танцующих. А позади них — мерцающие экраны, транслирующие психоделические и сексуального характера визуализации, терзающие воображение здешних похотливых псов.       Дыхание перехватило, словно чья-то ледяная рука сжала горло. Бесчисленное множество глаз, голодных и оценивающих, устремились на беззащитного Чонгука, пока его вели через этот зловещий лабиринт столиков и кресел, словно взбалмошную, но сломленную игрушку в руках чудовища.       Голова раскалывалась после удара, но всем вокруг было плевать. Нобу Хара, словно тень, скользнул мимо барной стойки, выхватил из рук опешившего омеги-бармена початую бутылку и, не проронив ни слова, потянул Чонгука за собой, прочь от света и любопытных взглядов альф.       Когда они остановились у двери, над которой зловеще поблёскивала золотая цифра «24», живот скрутило в тугой узел. Охранники грубо освободили руки Чона из плена, и один из них, с отвратительной ухмылкой, надавил на ручку двери. — Проходи, — прошипел Хара. И омега, вопреки воплю всего своего существа, сделал шаг вперёд.       Комната встретила его удушающим полумраком ночника, бросавшего причудливые тени на дорогие, но безвкусные предметы интерьера. Тяжёлый запах дешёвого одеколона и застоявшегося пота бил в нос. Хара шагнул следом, бросив охране короткий, повелительный жест. Они тут же замерли, готовые исполнить любой его приказ. Мужчина захлопнул дверь и, с каким-то болезненным триумфом, запер её на вынутый из шкатулки ключ, повесив его на золотую цепь на шею — как трофей, как символ своей власти.       Взгляд омеги лихорадочно заметался по комнате, выискивая спасение. Узкий просвет между огромной, двуспальной кроватью и громоздким комодом показался ему единственным убежищем. Он ринулся туда, как загнанный зверь. Хара в это время сбросил с плеч пиджак, липкий от пота. — Чонгук, — прозвучал его тягучий голос, когда он ослабил галстук. — Иди сюда.       Сердце колотилось, как пойманная в клетку птица. Омеге не просто не хотелось приближаться — он не хотел дышать с ним одним воздухом.       Хара издал короткий, неприятный смешок. — Мне нравится твоё упрямство. — Он повесил галстук на спинку стула рядом с пиджаком и тяжело опустился на край кровати, расставив свои короткие, кривые ноги на ширине плеч. Рубашка, казалось, вот-вот треснет на его необъятном пузе, а ремень на брюках натянулся до предела. Один его вид парализовал омегу. — Чонгук, — снова позвал Хара. — Нам нужно поговорить.       Парень с трудом сглотнул образовавшийся в горле ком и промолчал, ожидая продолжения. — Нам нужно поговорить о том, как трудно нынче папе-одиночке поднимать сына с колен.       Чонгук нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. — Оплата квартиры, еда, одежда, твоё образование… Всё это стоит немалых денег. — О чём вы говорите? Я учусь в обычной школе. А моя одежда — обноски, купленные на распродажах.       Мистер Нобу вытер выступивший на лбу пот сложенным в несколько раз шёлковым платком. И криво усмехнулся. — Видишь ли, Чонгук, твой отец при жизни задолжал мне кучу денег, — он спрятал платок в карман брюк и продолжил, не отводя от омеги тяжёлого взгляда. — Он оказался глупцом, решив пренебречь моей добротой, но особенно моими деньгами. Итог ты знаешь.       Хара откашлялся и сложил пальцы в замок между коленями. — За всё нужно платить.       Чонгук сильнее вжался спиной в холодную стену, словно она могла защитить его от нависшей угрозы. Он всегда считал, что отец погиб под колёсами автомобиля, пока убегал от полиции, но никак не от рук этого подонка Хары.       Кровать скрипнула под весом мужчины, и Нобу поднялся на ноги. — Юбин давно перестал справляться…       Он сделал шаг, и его толстая, мерзкая рука потянулась к молодому омежьему лицу. — Не прикасайтесь ко мне, — прошептал Чонгук, собрав остатки смелости. Но ладонь Хары уже коснулась его щеки.       В глазах мужчины мелькнуло что-то нечитаемое, и он начал грубо гладить парня по волосам. — Ты уже взрослый мальчик и должен понимать цену долгу. Твой отец был мне должен. Папа должен. И должен ты́. Вопрос лишь в том, что ты собираешься делать, чтобы заработать себе на жизнь? Чтобы вернуть то, что мне причитается?       Его пальцы коснулись юных губ, и Чон зажмурился, затаив дыхание, чтобы не видеть гнусную ухмылку альфы. Сердце готово было вырваться из груди. Воздуха катастрофически не хватало. Чон боялся дышать. Но даже с закрытыми глазами он видел перед собой этот отвратительный образ: вонючий, полулысый старик с огромным толстым брюхом и мерзкой улыбкой, напоминающий откормленного кабана. Он вызывал у омеги тошноту.       Схватив Чонгука за ворот любимой футболки, Хара попытался оторвать его от стены, к которой тот прилип, словно на супер-клей. Чон отчаянно сопротивлялся, пока мужчина не ударил паренька по лицу. Голова закружилась, в глазах потемнело. Чон услышал, как с громким хлопком вылетела пробка из бутылки, и как Хара, силой разжав юные губы, начал вливать в омегу что-то отвратительно горькое. — Пей! Пей, сукин сын! — кричал он, пока тот захлёбывался жижей.       И когда омежье тело окончательно обмякло, когда Хара заломил ему за спиной руки, Чон уже не мог сопротивляться.       И он перестал.

Перестал бороться.