Над пересмешником

Спустя десять лет…

      К сожалению, этот день настал. День, когда Чимину вновь пришлось переступить порог своей старой комнаты, обители его минувших дней. Тяжело ворошить прошлое, когда каждое воспоминание об этом месте напоминает и кровоточит изнутри.       Комната, словно законсервированная временем, встретила омегу той же унылой серостью стен. Всё осталось прежним: его стол, поощрительные школьные грамоты, даже кофта, оставленная на спинке стула, так и висела никем не тронутая. Скинув пиджак, Пак бережно положил его на кровать и, словно зачарованный, приблизился к окну. Один взгляд на соседний дом заставил сердце болезненно сжаться. Окна знакомой ему квартиры, будто глазницы мертвеца, по-прежнему мелькали чернотой заколоченных досок. Что ж, Чимин уже и не питал иллюзий увидеть его снова. Чонгук… Его друг. Призрак, внезапно растворившийся с рассветом, исчез, не оставив ни единого объяснения, словно его никогда и не было. Словно омеги никогда друг с другом не встречались…       Чимин, возможно, и поверил бы в это, если бы не Рик. Эта неугомонная птица — живое доказательство тех дней, что они проводили в квартире Чонгука. Дней, наполненных перепирательствами, безумными детскими мечтами, но ни единым словом о совместном будущем. Для Чонгука оно было запечатано наглухо, словно запретная дорога, к которой ему заказан путь.       Но, к счастью, Чимин вернулся сюда не для того, чтобы предаваться ностальгии. Ему предстояло решить, как поступить с вещами родителей. После смерти папы отец бежал из этой квартиры, где каждая мелочь кричала о невосполнимой утрате. Тоска по мужу и по сей день разъедает его изнутри. Но, живя с Чимином и с его женихом, Хосоком, мужчина постепенно возвращался к жизни. Чимин рад, что может хоть чем-то помочь, хотя и сам безмерно скучает по папе. Его не стало семь месяцев назад во время отъезда Пака в Японию. Страшная болезнь оборвала его жизнь на пике карьеры. Омега помнил, как Хосок держал его, пока он рыдал, не в силах поверить, что папы больше нет.       Открыв дверцы шкафа, Чимин заметил пыль на своей старой оставленной здесь гитаре. Он любил играть на ней раньше, часто исполняя свои любимые мелодии. Он проёвел пальцами по изношенным струнам, чувствуя их прохладу. В голове эхом отозвалась последняя мелодия Чонгука, грустная и щемящая, будто парень предчувствовал свой скорый уход.       Наконец, Пак добрался до кровати. Там, на полу, среди кучи других оставленных им вещей, он достал пыльную коробку. Открыв её, увидел фотографии, письма и старые памятные вещи. На одном из снимков папа молодо улыбался, держа его, совсем маленького, на руках. Слёзы невольно навернулись на глаза. Чимин достал письмо, которое папа написал ему пару лет назад, пока он учился заграницей. Его почерк был ровным и уверенным, а слова полны гордости за достижения сына.       В коробке оказалась и старая записная книжка. Чимин не знал, откуда она там взялась. Видимо, папа положил перед кончиной. Открыв её, он увидел знакомый почерк. Это был папин дневник. С замиранием сердца омега начал читать. Каждая строчка открывала ему папину душу, его страхи, его переживания. И вдруг взгляд Чимина зацепился за слова, посвящённые ему. Папа с горечью писал о переезде из Пусана в холодный, чужой Сеул. Сожалел о том, что сыну пришлось оставить позади друзей, привычный мир, и часть себя. Но в то же мгновение его строки светлели, когда он вспоминал о Чонгуке. «Этот мальчик искупит нашу с мужем ошибку», — написал он когда-то. И теперь омега понимал, что папа имел в виду. Переезд в Сеул был необходимым грузом, который отцу пришлось взвалить на плечи ради семьи. У него не было выбора. Работа заставила. Сейчас, с высоты прожитых лет, Чимин не винил их. Он понимал. Но когда из его, казалось бы, налаживающейся жизни, внезапно ушёл Чонгук — тот лучик света, который согревал в этом незнакомом городе, — хрупкие отношения, связывавшие его с родителями, окончательно оборвались. И эту потерю папа, как оказалось, так и не смог себе простить.       В конце дневника было одно единственное слово, адресованное сыну: «Прости». Чимин закрыл дневник, прижав его к груди. — Прощаю, — прошептал он в пустоту. — Я давно тебя простил.       В этот момент в дверях показался Хосок. Он постучался для вежливости дважды. Что ж, альфа всегда был таким — воплощением тактичности и обходительности. — Всё в порядке? — прозвучал его тихий голос, и в обеспокоенных глазах отразилось искреннее волнение.       Пак поднял взгляд и кивнул, стараясь скрыть бурю, бушующую внутри. — Да, заходи.       Хосок неслышно скользнул в комнату и приблизился к кровати, где Чимин сидел, словно заблудшая во мраке тень. Его природный аромат, напоминающий запах прогретой огнём древесины, смешался с тяжёлым, горьковатым шлейфом его парфюма. Этот сложный, терпкий запах моментально заполнил комнату, проник Чимину в лёгкие, будто непрошеный гость. Омега любил Хосока всем сердцем, но его запах… это было то, к чему он так и не смог привыкнуть за восемь лет отношений. Пак просто терпел, чувствуя себя обязанным Хосоку за его бесконечную поддержку, за то, что он всегда был рядом, когда мир вокруг рушился на части.       Ладонь альфы легла на затылок Пака, и он принялся с необычайной нежностью перебирать его мелированые пряди волос. — Тебе не обязательно делать всё сегодня, — тихо сказал Хосок, выдержав небольшую паузу. — Хозяйка сказала, у нас есть целая неделя, чтобы вывезти вещи. Этого времени более чем достаточно, незачем себя изматывать. — Но я не хочу тянуть, — упрямо заявил Чимин, крепко сжимая дневник папы пальцами. — Нужно как можно скорее вывезти вещи и навсегда покинуть этот город. Не желаю больше иметь ничего общего с этим местом. — Но почему ты так ненавидишь эту квартиру? Это ведь просто квартира, не более.       Но Хосок ошибался. Это была не просто квартира.       Эта квартира — клеймо повзрослевшего мученика — Чимина, а окна Чонгука — само воплощение ада.       Чонгук этого не знал, но он причинил Паку столько страданий, столько невыносимой боли, что Чимин и представить себе не мог, насколько сильно будет тосковать по нему все эти годы. Чёрт! Как же глупо привязаться к человеку за месяц. Между парнями осталось столько недосказанного, столько тайн, которые они не успели друг другу открыть. Пак так и не научил его играть на гитаре… Он не сделал ничего, что обещал. И вот, спустя долгие десять лет, омега всё ещё терзался вопросом: куда же, чёрт возьми, делся Чонгук?       Хосок вывел омегу из омута терзаний, коснувшись губами его макушки. Поцелуй был лёгкий, словно пёрышко. — Я понимаю, как тяжело тебе здесь, — прошептал он. — И я не стану просить забыть всё, что здесь произошло. Просто поверь, время — лучший лекарь. У тебя есть отец, есть я. Наша поддержка — не пустой звук. Мы будем рядом. Всегда. Даже если это звучит однообразно каждый раз.       Он нежно приподнял лицо Чимина за подбородок и коснулся губами его губ. Так осторожно, чтобы не потревожить хрупкий покой его мыслей. А затем отстранился, бросив на прощание: — Жду в машине, — и ушёл.       Когда за альфой закрылась входная дверь, и квартира погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тихим тиканьем часов в гостиной, Пак зарылся лицом в ладони и судорожно выдохнул. Эта тишина не пугала. Омега много раз оставался наедине с собой, лицом к лицу со своими внутренними демонами. Хорошо, что есть Джин. Он, как и Хосок, твердил — не живи прошлым, смотри вперёд. Но Чимина словно привязанного цепью, каждый раз срывало и швыряло назад, в этот водоворот воспоминаний. Он не видел будущего, потому что прошлое застилало глаза непроглядной пеленой.       Оказавшись в ванной, омега механически повернул кран, надеясь на чудо. И надо же — воду до сих пор не отключили за неуплату. Отрегулировав температуру, он набрал в ладони живительной влаги и плеснул в лицо. Стало немного легче. Хотелось верить, что эта простая процедура смоет хотя бы часть той липкой паутины прошлого, что окутала Пака сразу, как только он переступил порог этой проклятой квартиры.       Повторив несколько раз, Чимин выключил воду и заставил себя посмотреть в зеркало. Оттуда на него смотрел, в общем-то, вполне привлекательный молодой парень. Успешный, в свои неполные двадцать пять. На нём был дорогой костюм-двойка от Tom Ford. Серая ткань пиджака, идеально сидящая в плечах, слегка помялась от долгой дороги. Под пиджаком — белая, выглаженная до блеска рубашка, выглядывающая из-под слегка расстёгнутого воротника. Галстук, тёмно-синий с едва заметным отливом, был расслабленно развязан. Но глаза… глаза выдавали всю усталость и внутреннюю тревогу. В них отражалась не только усталость от долгого перелёта, но и глубокое, всепоглощающее чувство беспокойства. Они казались слишком тёмными, слишком глубокими для его обычно светлого взгляда.       Омега провёл рукой по слегка намокшей мелированной чёлке, стараясь унять дрожь в пальцах. Вода не смогла смыть с него ощущение чего-то неизбежного, что висело в воздухе и пропитывало стены этой квартиры, словно застарелая плесень.       Квартира, которую его родители снимали столько лет, больше не принадлежала им. Скоро здесь поселятся новые жильцы. Пустят корни, создадут свои истории. А о прошлых жильцах забудут, как забыли о тихом Чонгуке. Все, кроме омеги.       Чимин снова взглянул в зеркало, тщетно пытаясь отыскать в отражении хоть какой-то намёк на ответы. Но зеркало, как всегда, лишь бесстрастно отражало внешность, не проникая в сумрак его души.       Хосок был прав, сегодня Пак слишком слаб, чтобы заниматься вопросом с перевозкой мебели. Он схватил ключи с тумбочки и закрыл за собой входную дверь, прихватив дневник папы с собой. Хосок ждал его в машине, опустив стекло. Устроившись рядом, Чимин пристегнул ремень и глубоко вздохнул. Альфа повернулся к жениху: — Что решил?       Чимин лишь устало выдохнул. — Разберёмся со всем завтра. Сил нет никаких. — В таком случае, может, заедем в японский ресторан по дороге? Возьмём еду на вынос и сразу в отель. Купить тебе твоё любимое печенье из красной фасоли? — Конечно, было бы здорово.       Альфа одарил омегу одной из своих лучезарных улыбок, и машина умчала их прочь от этого дома. Но не от постучавшего в окно Чимина прошлого.

.......✎

      Как же давно Чимин не дышал этим воздухом. Годы, проведённые в Штатах, стёрли Корею из его памяти, превратив страну в далёкий, почти забытый сон. Вдоль дороги выстроились новые небоскрёбы, а мимо, в бешеном ритме, проносились автомобили всех мастей. Сеул жил своей кипучей жизнью, каждый его житель — часть сложного, неумолимого механизма. Омега откинулся на спинку сиденья, погружаясь в созерцание мелькающих огней витрин и монументальных фасадов. Долгий перелёт выпил из него все соки, оставив лишь усталую от всего отрешённость.       Окно Хосока было приоткрыто, и ветер, ворвавшийся в салон, трепал их волосы. Альфа, изредка отрываясь от дороги, бросал на парня мимолётные взгляды, полные неразгаданных вопросов. В его глазах Чимин видел отражение тайн, словно он являлся сложной головоломкой, которую тот безуспешно все эти годы пытался разгадать. Пака это забавляло, но он не спешил открывать Хосоку душу. Сейчас омеге хотелось одного — добраться до номера и погрузиться в долгожданный сон.       Солнце, между тем, клонилось к горизонту, окрашивая майское небо в багровые и золотые тона. Когда солнце почти коснулось крыш домов, Хосок остановился перед высоким стеклянным зданием. Не успели мужчины выйти из машины, как к ним подошёл швейцар в алом камзоле, белоснежных перчатках и заломленной шапочке на бок. Его омежий голос звучал бархатисто и учтиво, а от него самого исходил тонкий аромат цитрусов — то ли помело, то ли апельсина. — Здравствуйте, сэр, — произнёс он, заглядывая в приоткрытое окно Хосока: — Разрешите припарковать ваш автомобиль? — Конечно.       Хосок, с лёгкой небрежностью, протянул ему ключи от арендованного белого «Порше» и, обойдя машину, распахнул перед Чимином дверцу. Какая галантность! Неужели ему и правда достался такой восхитительный мужчина?       Пак протянул ему руку и вышел из машины. Швейцар в это время поспешил перегнать автомобиль на платную парковку, что находилась под землёй и охранялась покруче сокровищ самого царя Посейдона. Так омеге на ухо сказал Хосок, когда тот провожал швейцара взглядом до самого угла, пока задний бампер «Порше» не скрылся из виду.       В холле за стойкой регистрации их встретила приветливая дама с аккуратной рыжей косой. Её униформа состояла из строгого чёрного платья, облигающего и подчёркивающего все её видимые достоинства. Ростом она была высокой, приблизительно метр семьдесят девять. Редкость для омег. Но кому-то ведь нравятся дылды. — Добрый вечер, — она мило улыбнулась. — Могу я вам чем-то помочь?       Хосок кивнул и сунул руку в карман, чтобы достать паспорт. — Здравствуйте. Я бронировал номер на двоих на фамилию Чон. — Одну секунду… — дама, быстро пробежала взглядом по экрану своего компьютера. — Номер люкс на двоих с видом на город. Отличный выбор, мистер Чон. — Её улыбка не потускнела, напротив, она ещё шире расплылась по лицу, словно она уже представляла себе щедрые чаевые, которые мужчина ей оставит. — Ключ и карты от лифта уже готовы. Вас проводят, — она кивнула куда-то за свою спину, и из-под свода холла вынырнул молодой альфа в безупречной тёмно-серой униформе. Его лицо было вежливо отрешённым от рутинной работы, которую он выполнял изо дня в день. Поднимись, проводи, спустись. По всей видимости, данная процедура ему сполна надоела. Он молча указал направление, пропуская вперёд Хосока.       Лифт был не менее впечатляющим, чем охрана на входе в отель: стены из полированного тёмного дерева, пол, покрытый чёрным мрамором, отображение этажей на цифровом табло — всё говорило о роскоши и высочайшем качестве. Мужчины поднялись на двадцать пятый этаж, и двери лифта бесшумно открылись. В коридоре пахло свежими цветами и чем-то ещё… едва уловимым, но приятным, напоминающим запах моря и дорогого парфюма.       Провожающий их работник остановился в самом конце коридора около номера 514. И, передав в руки Хосоку ключ-карту от двери и лифта, указал на сенсорную панель прямо под серебристой продолговатой ручкой. — Прошу обратить внимание на механизм ключа-карты — прикладываете её к сенсорной панели и дверь автоматически открывается. То же самое работает и с обратной стороны. Дополнительный ключ есть у наших горничных. Обычно они убирают номер один раз в день во время завтрака. Если вы пожелаете, уборку номера можно откорректировать по вашим предпочтениям. — Благодарю, — Хосок коротко кивнул головой, — я сообщу, если нам что-то понадобится.       После этих слов работник отеля поспешил откланяться.       Сам номер превзошёл все ожидания Чимина. Просторный зал с панорамным окном, открывающим захватывающий вид на ночной город, был украшен с безупречным вкусом. Мягкий свет от встроенных в потолок светильников создавал уютную атмосферу. В углу стоял камин, обложённый белым мрамором, над которым висела огромная картина с изображением обстрактных однотонных блоков с чёрной сплошной линией посередине. Напротив картины — мягкий диван цвета слоновой кости, уютное кресло и журнальный столик из тёмного дерева, украшенный гипсовой вазой с букетом белых лилий. Сбоку находилась небольшая, но идеально оборудованная кухня, с блестящей хромированной техникой. Спальня, отделённая от зала элегантной стеклянной перегородкой, прятала огромную кроватью с балдахином, покрытым белоснежным шёлком. В ванной комнате, облицованной мрамором, была установлена джакузи, а из окна открывался вид на тот самый ночной город. Всё было продумано до мелочей, начиная от бархатных халатов, и заканчивая набором высококачественной косметики. Хосок окинул всё взглядом, еле заметно улыбнувшись. — Неплохо, — пробормотал он, и его взгляд задержался на картине над камином. — Обстракция… хм, интересно. Напомнило мне о разговоре с одним из недавних клиентов. Он хочет, чтобы я организовал ему выставку в Париже. Поедешь со мной? Посмотрим вместе город, ты ведь ещё не бывал в Париже, верно?       Затем, не дождавшись от омеги ответа, он подошёл к камину, пробежав пальцами по холодному, гладко отполированному мрамору. Картина, на первый взгляд казавшаяся простой и безвкусной, при ближайшем рассмотрении раскрывала некую глубину. Чёрная линия, словно разлом в монолитной структуре, не просто разделяла блоки, а взаимодействовала с ними, создавая иллюзию движения. Хосок вновь подумал о клиенте — известном коллекционере современного искусства, закапризничавшего и требовавшего от него не просто выставки, а целого события, шоу, которое бы взорвало Париж! Хосок, естественно, мог это сделать. В своей профессии галериста он был известен нестандартным подходом к организации выставок. Его события всегда были пронизаны определённой философией и роскошью, они рассказывали историю живописи, заставляли зрителя не просто лицезреть искусство, а чувствовать его душу.       Истощённый не только перелётом, но и воспоминаниями о квартире, из которой Чимин бежал словно от чумы сразу после окончания школы, он мечтал лишь о горячем душе, глотке чего-нибудь крепкого и забвении в глубоком сне. Меньше всего ему хотелось отвечать на вопросы Хосока о какой-то там парижской поездке. — Не думаю, что это хорошая идея, — устало пробормотал омега, растекаясь по спинке дивана в самой неприглядной позе.       Хосок обернулся, вскинув бровь. — Почему это?       Чимин отстранённо пожал плечами, отводя взгляд, стараясь скрыть смятение. — Каждый раз, когда я соглашался на твои рабочие поездки, всё заканчивалось одинаково: я оставался в гостиничном номере, пока ты пропадал неизвестно где. — Я не пропадал. — Знаю. — Я работал. — Знаю! — голос против воли взмыл вверх, но тут же угас, увязнув в тишине выдоха. — Прости. Понимаю, ты работаешь на износ. Но у меня тоже есть работа. Что я за главный редактор, если меня вечно нет на месте? Меня уволят к чертям собачьим с таким отношением. Вспомни хотя бы, сколько раз я появлялся в офисе за последние две недели?       Хосок вздохнул. — Ну… Явно не меньше пяти. — Два! Два раза я был офисе. И это потому что ты потащил меня на выставку в Майами. — Ну не дуйся ты, — Хосок подошёл ближе и опустился рядом на диван, обвив омегу рукой. — Во всём Нью-Йорке не сыскать лучшего главного редактора для «Tor Books», чем ты, Пак Чимин. — Прекрати. — Почему? Я говорю серьёзно, — он уткнулся носом омеге в щёку, и Чимин острее прежнего ощутил его запах — терпкий аромат жжёной древесины. — Мне всегда нравилась твоя целеустремлённость, ещё когда мы играли с тобой в школьном ансамбле. Помню, мы ещё спорили с Намджуном, кто первый решится пригласить тебя на свидание. Ты ему тоже нравился. — Тэхён мне говорил. — Правда? Когда? — В тот день, когда тебя и Джуна вызвали к директору. Вы ещё тогда подрались сильно в столовке, и Тэхён шепнул, что это из-за меня. Так я и узнал. Но, думаю, в глубине души я об этом догадывался. Ты смотрел на меня как голодная гиена на кусок мяса.       Хосок погладил Пака по волосам и крепче прижал к себе, словно плюшевую игрушку, с которой ему не хотелось расставаться. — Любимый, — произнёс он, растягивая глассные. — Хочешь я наполню ванную? Полежим, расслабимся после перелёта?       Но Чимин не хотелось расслабляться с альфой в ванне. Он мечтал только о том, чтобы этот дурацкий день наконец канул в бездну и исчез, как сотни других дней, подобных этому. — Давай, — всё же солгал он, улыбнувшись Хосоку с выученной на зубок притворностью. — Прихвати из бара бутылку красного вина. А я пока схожу, позвоню отцу. — Только давай не долго, а то вода остынет.       Чимин встал с дивана: — Конечно, — и ушёл в спальню.       Если честно, выходить оттуда ему совершенно не хотелось.

.......✎

      Минут пятнадцать Чимин тупо сидел в тишине. Отцу звонить передумал, ограничился коротким сообщением: «Рейс задержали, с мебелью и остальными вещами разберусь завтра». Остаток времени он провёл, уставившись в стену, пока в поле зрения не возник Хосок, полуобнажённый, в одном лишь полотенце на бёдрах, и с бокалом дорогого вина в руке. — Ты чего тут расселся? — Его мокрые, угольно-чёрные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Капли воды, словно крохотные бриллиантики, скользили по его мускулистому телу вниз. Взгляд его глубоких голубых глаз был устремлён на омегу, ожидая ответа.       И омега ответил, вернее, выдавил из себя: — Прости, задумался. — Ванна давно готова. Вино я тоже уже по бокалам разлил. — Отлично. Идём.       Словно ничего не произошло, Пак прошёл мимо Хосока, не удостоив его даже мимолётным взглядом, и направился в ванную комнату. Чимин слышал, как альфа сделал глоток вина, прежде чем последовать за ним. Там, в ванной, Чимин сбросил с себя одежду и под пристальным взглядом своего жениха погрузился в обжигающую воду. — Мм… — блаженно простонал он, присев на дно ванны. Температура была идеальной, именно такой, как он любил. И если бы сейчас Пак был совершенно один, он бы смог как следует этим насладиться. Но увы.       Хосок тут же скользнул в воду следом и, пристроившись сзади, притянул парня к себе, приобняв за живот. — Приятно, правда? — его нежный шёпот, казалось, должен был вызвать трепетание бабочек в животе. Но ничего такого с омегой не произошло. И он знал тому причину. — Угу, — только и смог пробормотать Пак, стараясь обстрагироваться от всяких ненужных мыслей касательно его к альфе чувств.       Хосок протянул Чимину бокал со столика. Пак взял его и сделал небольшой глоток. Обжигающее вино мгновенно ударило в голову, как только опустилось на дно желудка. То, что нужно.       Затем он измождённо прикрыл глаза, откинувшись на влажное плечо Хосока. Тот невесомо поцеловал омегу в висок и заговорил едва слышно, его голос звучал низко и хрипло: — Хочу узнать твоё мнение. Раз мы снова в Сеуле, может, встретимся с друзьями? Что думаешь? — Неплохая идея. — Можем созвониться и встретиться с ними завтра в каком-нибудь ресторане. Заодно обсудим кое-какие детали по нашей свадьбе. Вживую это сделать гораздо легче, чем по видеосвязи с разных уголков Земли. — Погоди… завтра? — Чимин снова сделал глоток вина, от которого мысли потихоньку начали притупляться.       Хосок кивнул, его рука крепко обнимала Пака, прижимая к своей груди. Тишина в ванной комнате была вязкой. Чимин взглянул на него. Сверху, лицо Хосока, обычно сияющее улыбкой, казалось немного напряжённым. — Да, завтра, — повторил он, его голос звучал приглушённо, едва различимо сквозь тихий плеск воды. — Но мы так вымотаны после перелёта. И потом, завтра я, скорее всего, весь день провожусь с родительской мебелью. Нужно срочно решить, куда её деть. Не тащить же всё в нашу квартиру в Нью-Йорке. Там и так полно старого хлама. — Чимин, беспокоиться — моя́ обязанность. Моя́ головная боль. Я всё улажу, только не волнуйся. — Но… — Хватит на сегодня «но». Расслабься, я помассирую тебе плечи. Давай, приподнимись немного.       Чимину не оставалось ничего, кроме как покориться.       Осушив бокал до дна, Хосок, с нежной властностью в пальцах, принялся снимать напряжение с омежьих плеч, разминать шею, касаться области меж лопаток. Его внимание было подобно шёлку, обволакивающему кожу. Порой забота Хосока казалась Чимину удушающе трепетной, особенно учитывая, что они не являлись истинной парой. Лишь школьная дружба, общие амбиции, единый взгляд на будущее скрепляли их союз. Пак не сильно верил в истинность пар. Шанс найти свою половинку в этом огромном мире ничтожно мал. Так что омега не пытался. Хосок, по-видимому, тоже. Да, он — само воплощение альфы. В Хосоке было всё: надёжность, опора, постоянность, о которой мечтают омеги. Усердие, стабильный доход, вес в обществе, обходительность. В нём было всё, что нужно для счастливой жизни. Он — галантность и роскошь в одном флаконе. И вроде бы Чимин должен благодарить небеса за такой дар, но внутри него образовывалась пустота, зрела чёрная дыра, требующая чего-то непостижимого.       Как однажды заметил Джин: «Ты, дружище, совсем зажрался». Чимин промолчал в ответ, лишь с тоской посочувствовал самому себе.       Минут через десять массажа Пак опьянел. Он не следил за количеством выпитого, просто внезапно обнаружил, что бокал пуст. И вместе с этим усилился запах Хосока, окутывая омегу со всех сторон, как корни дерева окутывают землю. Пальцы сменились горячими губами, а руки потянулись туда, куда Пак сегодня пускать его не хотел.       Но он молчал. Он всегда позволял альфе делать с собой всё, что угодно. Всё, чего тот желал. Бесполезно противостоять его альфа-природе, его животному доминированию. Единственное, что примиряло Чимина с этой рутиной плотской близости с ним — спираль, поставленная пару лет назад. Она-то как раз и не давала ему забеременеть.       Больше Чимина ничего не волновало в этих отношениях.       Только фантом Чонгука, ушедший из его жизни десять лет назад, по-прежнему бродил в его памяти, не давая забыть о себе.       Чимин не знал, что с этим делать. Он просто надеялся, что Чонгук жив и что с ним всё хорошо. Вот, во что омега хотел верить

.......✎

Прошлое.

Десять лет назад.

      Будильник взвизгнул в 6:30 утра, привычно нарушая тишину комнаты. Инстинкт, как и всегда, требовал запустить его в стену, туда, где он замолчит навсегда, но перспектива папиного вопля: «Чимин, ты что, опять сломал будильник?!» — заставила смириться. Пак просто выключил этот назойливый звон и поднялся. Опаздывать было нельзя. Сегодня его плановый визит к кардиологу. С девяти лет парню поставлен неутешительный диагноз — порок сердца. Каждые полгода — поход в больницу, дабы отсрочить или предотвратить ухудшения в работе его, как оказалось, неидеального сердца.       Пол дня он с папой проторчал в Сеульской больнице. Эти вечные кабинеты, очереди, холодный металл стетоскопа, скольжение датчика УЗИ по коже, дрожащие линии ЭКГ — и всё ради вердикта: «Вам нужна замена аортального клапана. Ваше сердце работает неправильно».       Омега не мог сказать, что слова врача прозвучали как гром среди ясного неба. Мысленно он давно подготовил себя. Знал, что рано или поздно окажется на операционном столе, где его вскроют от ключиц до пупка.       Папа же застыл в растерянности, словно его окатили ледяной водой: — Но мой сын принимал лекарства, строго следуя инструкции! Нам обещали, что они помогут…       Врач, скрестив пальцы замком на столе, обрушил на них свой приговор: — Судя по тому, что я вижу, операцию нужно было проводить ещё около года назад. Дальше будет хуже. В один момент ваш сын может уже не проснуться.       Так Чимин узнал, что вскоре станет наполовину киборгом.       Когда они вышли из больницы, солнце уже клонилось к полудню. Чонгук вернётся с учебы примерно через час, так что Чимин успевал забежать в магазин за тортом и свечами. Дома он отправил ему сообщение с поздравлением в KakaoTalk, но ответа не последовало.       Ни через час.       Ни через два.       Ни даже через три.       Окна его комнаты были плотно задёрнуты шторой. Пак не отрываясь смотрел на них, надеясь увидеть хоть какой-то знак. Когда стрелки часов стали неумолимо приближаться к восьми, омега взял торт и поднялся на их крышу. Там он прождал друга час, пока вокруг не сгустилась тьма. Но Чонгук так и не появился.       И на следующий день.       И на следующий за ним.       И на следующий за следующим.       Чимин был потерян, будто корабль в бушующем море. Еда казалась безвкусной, родители раздражали, а школа — он просто её ненавидел. Затем настал день операции. Пак был слаб, буквально заново учился ходить. Горсти таблеток, скачки давления, уродливый шрам, располосовавший его и без того несовершенное тело — всё это словно выжигало омегу изнутри. Он был сломлен, раздавлен, но Джин поддерживал, как мог, за что Чимин будет вечно ему благодарен. Незаметно для себя, Пак сблизился с Тэхёном и Хосоком, друзьями Джуна. Парень никогда не водился с альфами, но, проводя время с этими ребятами, он понемногу отвлекался от терзающих мыслей о Чонгуке. О его друге…       Так дни сменяли друг друга, складываясь в тягучие недели. Постепенно Чимин научился жить с этой потерей, пока на свой пятнадцатый день рождения не получил странный, неожиданный подарок. На его подоконнике, словно из ниоткуда, появилась клетка. А в ней — знакомая птица. Заворожённый, Чимин распахнул окно и снял с клетки небольшую записку.       «Позаботься о Рике».       Это всё, что Чонгук оставил ему на память о себе.