скорпион в деве

Когда Джисон задаёт ему вопрос о Сынмине, Хёнджин чувствует, что расстроен. Возможно, даже больше, чем бы ему этого хотелось. Возможно, он даже зол, но чувство это обращено не к Джисону, хотя и могло бы за такой вопрос в лоб. На самом деле Хёнджин злится на карты Таро, если такое чувство, как злость, вообще было к ним применимо. В чём причина? Ну, наверное, в том, что карты впервые за много лет ему нагло наврали. Подло обманули. Наобещали, что с Сынмином у них сложится легко и просто. У них с Сынмином не то что легко и просто, у них даже сложить нечего. Не накопилось за тот месяц, что Хёнджин таскается к нему в кофейню. И хоть бы был какой-то смысл от его постоянных визитов, так ведь нет. Разве что теперь Сынмин встречает его не дежурной улыбкой, с которой он мог бы как сказать «добрый день, что будете заказывать?», так и «убей себя — окажи услугу человечеству». Нет, теперь бариста встречает его исключительно с фирменным похерфейсом, предварительно скрестив руки на груди. Выглядит это, надо признать, очень горячо. Особенно, если перед этим Сынмин зачёсывает пальцами аккуратно постриженные чёрные волосы. «Это успех», — считает Хёнджин, в очередной раз залипая взглядом на предплечья с выступающими венами. Боб, которого на самом то деле зовут Чонин — напарник Сынмина — вполне справедливо считает, что Хёнджин — идиот. Однако уже через несколько недель грустных взглядов идиота, то есть Хёнджина, Чонину становится как-то даже жаль, и он выписывает на салфетке свои рабочие дни. Потому что если работает Чонин, то работает и Сынмин. Они как сладкая парочка «Твикс» — всегда вместе. Так что технически никакого обмана нет, но салфетка с датами фантомно жжёт Хёнджину задний карман джинсовых шорт. Может, Чонину не чуждо сострадание. Ну, или он просто бессмертный, раз так очевидно любит побесить Сынмина. Хёнджин не особо пытается понять чужие мотивы — какая ему разница. Главное, что в отмеченные красным маркером дни он уверенно толкает дверь кофейни, зная, что закажет свой двойной американо со льдом и гарантировано перекинется с Сынмином парочкой слов. Ну, или не перекинется: бариста, как обычно, проигнорирует его попытки разговора и молча закатит глаза. Ничего, Хёнджин не гордый, он и за двоих может поговорить. Приходить в кофейню стало уже привычным, почти рутинным делом. Хёнджин даже успел познакомиться с той странной дамой в фиолетовом, которая всегда была с крысой на поводке и пила самый сладкий кофе. Хёнджин нарисовал её и под предлогом рисунка подошёл познакомиться. Оказалось, что крысу зовут Невилл. Хёнджин со всей серьёзностью спросил, имеет ли имя отношение к «Гарри Поттеру». На что дама с оскорблённым видом заявила, что так звали её покойного мужа. Было неловко. Иногда он приходил в кофейню с ноутбуком, чтобы немного поработать, объясняя самому себе, что таким образом менял обстановку и не сидел целыми днями дома. Иногда он просто брал с собой скетчбук и рисовал на плотных страницах, пока лёд в высоком стакане окончательно не растает, превратившись в воду с кофейным запахом. Чаще всего на страницах скетчбука появлялся Сынмин. Задумчивый, когда Чонин уточнял у него что-то насчёт документации. Сосредоточенный, когда взбивал молоко в питчере или когда вдавливал темпером свежемолотый кофе. В такие моменты Хёнджин уже не особо понимал, смотрит ли он на бариста ради рисунка или просто бессовестно залипает на то, как красиво у того напрягаются предплечья. А ещё на страницах скетчбука появлялся улыбчивый Сынмин. Такие рисунки — редкость, и дело не в том, что бариста не улыбался. Он улыбался; просто для Хёнджина у него этих ярких и тёплых улыбок нет. Для него в арсенале только усмешки одним уголком рта и заученное до автоматизма «приходите ещё». Хёнджин готов на спор отгрызть собственную руку, потому что уверен: была бы воля Сынмина, тот уже давно бы достал запрет на приближение к кофейне. И к нему лично. Хотя Хёнджин сам виноват. Ему определённо не стоило в день, когда они встречались здесь с Джисоном, подкидывать Сынмину записку со словами: «Ты, конечно, не карты Таро, но я бы разложил тебя на столе». Очень по-детски. И глупо. И вообще ни разу не в стиле Хёнджина — он даже никогда так не флиртовал. Видимо, сказалось общение с Джисоном. В любом случае, Сынмин с того дня смотрел на него волком, игнорировал любые попытки завязать разговор на отвлечённые темы и старательно игнорировал многочисленное количество оставленных записок с извинениями. Хёнджину не помогли даже самые очаровательные улыбки. — У тебя на лице неоновой надписью горит: «ведутся работы по самокопанию», — Чонин незаметно оказывается рядом и забирает опустевший стакан из-под кофе на поднос. Завести приятельские отношения с этим милым бариста получилось само собой: Чонин, изнывающий от интереса, как-то спросил, что же такого сделал Хёнджин, чтобы впасть в немилость его напарника. Узнав причину, он долго смеялся, а успокоившись, заверил, что дело поправимое. Хотелось бы верить, но пока всё свидетельствовало об обратном — до нормализации отношений между ним и Сынмином, как пешком до Луны. И, наверное, обратно. — А что ещё остаётся делать, если облажался? — Хёнджин грустнеет и кивает в сторону Сынмина, — он же теперь точно думает, что я из тех, кто подкатывает ко всему, что движется. — Нет, он просто думает, что ты идиот. Хотя на самом деле идиот — это он. Хотя вы просто два идиота, — Чонин усилием воли удерживает себя от закатывания глаз. — Но всё же я бы посоветовал расстёгивать свои рубашки на одну пуговицу меньше: девушка справа уже как полчаса пожирает тебя взглядом, а Сынмин в ответ пожирает взглядом её. И если она смотрит на тебя с желанием продолжить ваше знакомство в горизонтальной плоскости, то Сынмин смотрит с явным желанием закопать её труп в этой самой плоскости. В землю, скорее всего, в самом неприметном месте. — Я не уверен насчёт этого… Его прерывает громкое «чёрт», доносящееся со стороны Сынмина. Парень ныряет под барную стойку, бурча что-то явно нецензурное себе под нос. — Я же говорил, он злится. А когда он злится, у него всё из рук валится, — хитро улыбается Чонин, тоже смотря в направлении барной стойки, — наверняка зёрна рассыпал. До этого он уронил мне темпер на ногу, а ещё раньше — пролил молоко мимо питчера. — Может, у него просто неудачный день? — неуверенно тянет Хёнджин, наблюдая, как смущённый и слегка взъерошенный Сынмин начинает по новой засыпать зёрна в гриндер. — Ага. Жизнь у него неудачная. Хёнджин с Чонином не спорит, хотя и не уверен, что Сынмин ревновал бы его к девушке. Он уверен, что тот вообще бы не стал его ревновать. С чего бы ему это делать. Но рубашку всё-таки застёгивает на все пуговицы — так, для общей безопасности. Оставляя портрет Сынмина, нарисованный на быструю руку, он пишет внизу рисунка: «не злись, в следующий раз приду в сутане». Чонину становится даже как-то жаль, что Хёнджин не видит эту идиотскую счастливую улыбку Сынмина, когда тот читает записку, а позже прячет листок с портретом в карман.

⁂

«Хорошо, что Сынмин не работает в больнице. Калечить себя или ломать кости было бы куда накладнее. И неприятнее», — думает Хёнджин, толкая деревянную дверь кофейни. Запах свежемолотых зёрен мягко окутывает с головы до ног, моментально пропитывая собой. Интересно, пахнет ли кофе в квартире Сынмина или тот настолько надоедает ему на работе, что в кухонном шкафчике хранится исключительно запас с чаями на все случаи жизни, как у Рамоны и никакого кофе. Хотелось бы верить, что в комплекте с всевозможными чаями не идут семь злобных бывших Сынмина, с которыми предстоит сражаться. Хёнджин трезво оценивает свои шансы: один или два бывших — ещё куда ни шло, но семь… Они же не в чёртовом фильме, в конце концов. От недосыпа в голову лезет всякое, и Хёнджину хочется приставить дуло к виску — непонятно только, к чьему. Наверное, всё-таки к своему. — Выглядишь неважно, — Чонин хитро щурит глаза и бодро улыбается. Хёнджин посоветовал бы ему убавить яркость, но портить настроение другим только потому, что ты сам ощущаешь себя как дерьмо — последнее дело. — Словил вдохновение и рисовал почти всю ночь, — он с трудом давит широкий зевок. — У вас есть что-то в меню по таким случаям? — По случаям человеческой глупости? Конечно. Что помешало пойти спать после твоего приступа вдохновения, а не тащиться сюда за дозой кофеина? — Сынмин выходит из подсобки, на ходу завязывая завязки от фартука спереди на бантик. Выглядит очень мило. Резонирует с хоть и правдивыми, но от этого не менее обидными словами. Хёнджин думает: «Ты мне помешал. Ты! Ведь если не увижу тебя, то день будет говном. И тут хоть солнце светит, хоть тортик покупай — никакой радости». Вместо этого давит очередной зевок и говорит: — Так ты сваришь что-нибудь или мне пора идти в другую кофейню, а этой оставить негативный отзыв за фиговое обслуживание? Видел, что неподалёку открылась какая-то, — Хёнджин блефует, и они оба об этом знают. Он не уйдёт отсюда, даже предложи ему кто-нибудь сотню долларов за это. Хёнджин уверен, что Сынмин был бы первым, кто предложил бы ему эту самую сотню. — Слишком заманчивое предложение, но тогда ты рискуешь нарваться на невкусный кофе. Как подумаю об этом, так дрожь берёт, — Сынмин отмеряет нужное количество кофе и засыпает его в холдер, а затем берёт еще один, побольше. — Тройной эспрессо, конечно, поможет, но если вдруг сердце скажет тебе «прощай», то я не виноват. — И, продано. Лот «Хван Хёнджин» достаётся самому хмурому бариста в этом городе всего лишь за тройной эспрессо. Поздравляю. — Господи упаси меня от такой награды. И, стой, почему это я самый хмурый?

⁂

Приходить к самому открытию для Хёнджина уже привычно — людей почти нет, а значит, возможность увидеть ещё немного сонных и заторможенных Чонина с Сынмином достаётся практически ему одному. Хоть для этого зрелища и приходилось вставать раньше обычного. За всё в этом мире нужно платить, даже если валюта — твой собственный сон. Вот и сегодня он в полусонном состоянии доползает до кофейни — ночью долго не мог заснуть из-за духоты, а от бессонницы в голову лезло всякое. Так что он не особо задумывается, когда на автомате дёргает дверь с табличкой «закрыто» — та, понятное дело, не поддаётся. Закрыто же. Хёнджин ещё некоторое время бессознательным взглядом смотрит на дверь и только потом замечает, что внутри мельтешит непривычно разодетый Чонин. Приходится пару раз постучать по стеклу, привлекая внимание — парень замечает его и машет, приглашая зайти, а потом, вспоминая, что дверь закрыта, хлопает себя по лбу и идёт открывать. — Привет, извини. Это утро просто какое-то сумасшедшее, — скороговоркой выплёвывает в него Чонин. — Выглядишь, — Хёнджин обводит взглядом кремовую рубашку с бантом вокруг шеи и классические брюки, перехваченные кожаным ремнём на талии, — хорошо. — Не издевайся. — Да я и не пытался. А по какому случаю такая красота? Твои родители придут посмотреть на то, как работает их сыночек? — со смехом интересуется Хёнджин. Чонин тяжело вздыхает и закатывает глаза. — Начальство решилось наконец-то обновить соцсети, и им нужны эстетичные, мать его, фотографии. Мы предлагали сфотографировать девчонок, потому что где мы с Сынмином, а где эстетика. Но нет, парни-бариста, по их мнению, привлекают больше внимания. У Сынмина такой «довольный» вид из-за этого цирка, что я начинаю переживать, как бы всё молоко в округе не прокисло. — То есть на кофе мне сегодня не рассчитывать? — Видимо, нет. Ровно как и нам на нормальный рабочий день, — Чонин посылает ему извиняющуюся улыбку, но через несколько секунд его лицо проясняется. — Послушай, я же видел у тебя пару раз камеру с собой. Умеешь фотографировать? Хочется съязвить, мол, нет, чисто для красоты с собой таскаю, но Хёнджин только кивает, до конца не особо понимая, что от него хотят. — А не мог бы ты провести фотосессию? Просто так вышло, что фотограф, с которым договорилось начальство, почему-то опаздывает уже на, — Чонин кидает взгляд на часы, — добрых полчаса с хвостиком, а мы, в свою очередь, не можем ему дозвониться. Есть мысль, что нас кинули. Так может, ты нас выручишь? — Это шутка такая? До дня дурака ведь ещё далеко. — Мой наряд — шутка. Чувствую себя в нём, как на детском утреннике, серьёзно. Если мы отснимемся сегодня с тобой, мне не придётся выряжаться так ещё раз. Ну пожалуйста, войди в положение. — Ты же понимаешь, что у меня нет с собой камеры, и за ней нужно возвращаться домой. Да и я не профессиональный фотограф, — Хёнджин уже хочет откреститься от безумной затеи Чонина, но тут из подсобки выходит раздражённый Сынмин. — Этот урод даже не потрудился ответить на звонок, — в голосе слышится плохо сдерживаемый гнев и стальные нотки, а в глазах плещется чистая, ничем не разбавленная злость. Хёнджин видел его разным, но таким горячим ещё никогда. Парень мог бы с лёгкостью стать амбассадором фразы «сексуальная злость». От такого Сынмина крышу снесло напрочь: мозг отключился, ладони вспотели, а в горле моментально пересохло от тяжёлого взгляда, которым его наградили. Видят звёзды, ему многого стоило сдержаться, лишь бы изо рта не вырвалась беспросветная чушь в стиле Джисона. Одного раза более чем достаточно, спасибо. Хёнджин встряхивает головой, насильно отрывая свой взгляд от стройных ног, обтянутых брюками классического кроя, и упирается взглядом в полупрозрачную рубашку. Шикарно. Просто восхитительно. Он чувствует, как начинает приятно тяжелеть в паху. Чёрная атласная полоска, плотно обхватывающая шею Сынмина, картину лучше не делала, по крайней мере, не для него. — А знаешь, ладно. Я даже попрошу ребят с работы обработать фотографии, будете просто конфетками. Чонин радостно хлопает его по плечу, а Сынмин с подозрением смотрит, подходя ближе. — И что же ты попросишь за такую невиданную щедрость? — Не так уж и много, — Хёнджин пожимает плечами, — Бесплатный кофе и одно желание. Сынмин не успевает возразить, хотя всё его лицо говорит о том, что он думает об этой затее, но Чонин успевает вложить свою руку в руку Хёнджина, крепко пожимая. — Договорились. А теперь, умоляю, принеси побыстрее свою камеру и покончим уже с этим. А то мне кажется, что эта хрень меня скоро задушит, — Чонин дёргает за бант, повязанный возле шеи. — Не драматизируй. Несмотря на все опасения Хёнджина, фотосессия проходит на ура. Он снимает, как бариста заваривают кофе в воронке и делает несколько «живых» снимков, когда кофейня открывается для работы и первые клиенты наконец-то могут получить необходимую дозу кофеина. Фотографирует парней за работой: без лиц, только руки — чистая эстетика, на его взгляд. Делает пару снимков посетителей с их разрешения, сохраняет в памяти фотоаппарата их улыбки, смех. Когда он уже почти заканчивает смотреть отснятый материал, Сынмин молча приносит ему двойной американо со льдом. На вынос. Хёнджин считает, что это «спасибо» и «выметайся уже» в одном напитке. Фотографии после обработки и правда выглядят как конфетка — все без исключения остаются довольны. Хёнджин так вообще остаётся в выигрыше с красивыми исходниками и парочкой нелепых фотографий Сынмина, о которых он никому и никогда не расскажет, но которыми будет любоваться одинокими вечерами, сидя в своей квартире.

⁂

Хёнджин придумывает своё желание спустя две недели, хотя, скорее, это больше смахивает на наказание. Во всяком случае, для Сынмина уж точно. Парень заставляет его и Чонина надеть новые, специально для этого купленные кожаные чокеры на шею, просто потому, что: «хорошие щеночки должны носить ошейники». Сынмин огрызается непривычным «пошёл нахер», а потом глубоко вздыхает и, закрыв глаза, будто приговорённый к казни, покорно ждёт, пока Хёнджин щёлкнет застёжкой. Парень не может отказать себе в удовольствии напоследок провести большим пальцем по выступающему позвонку у основания шеи, запуская мурашки по спине Сынмина. Чонину помощь не нужна, он и сам прекрасно справляется с застёжкой. В этот раз, на удивление, его ничего не душит. Так что Сынмин — единственный здесь, кто недоволен сложившейся ситуацией. Он хмурит брови и решает игнорировать существование Хёнджина на сегодня: сначала показательно не принимает у него заказ, а потом и вовсе отказывается готовить привычный напиток. Исполнять тупое желание с этими недоошейниками всё равно придётся, но так как соглашался на него не он, а Чонин, то пусть сейчас и мучается. — Детский сад, — комментирует такое поведение друга Чонин, пихая острым локтем под рёбра и идёт готовить кофе. Расстроенным он, тем не менее, не выглядит. Даже наоборот, Чонин выглядит так, будто доволен ситуацией на все сто двадцать процентов и больше. Он посмеивается, хитро щуря глаза, когда отдаёт Хёнджину напиток и говорит, что ожидал чего угодно, но точно не такого. Но потом добавляет, что так даже веселее и он не против пострадать за компанию. Да и на страдание это было мало похоже: парень явно наслаждается тем вниманием, которое ему оказывают девушки, которые повелись на эту полоску чёрной кожи на бледной шее. Они игриво подмигивали, сыпали бесконечными комплиментами и даже оставляли салфетки со своими номерами телефонов. Не то чтобы они не делали этого раньше, но сегодня был какой-то аттракцион невиданной щедрости. Сынмину тоже делают комплименты, но от них он только мрачнеет, то и дело кидая тяжёлые нечитаемые взгляды на Хёнджина. А когда комплимент делает какой-то молодой мужчина в костюме и со стильной укладкой, то и вовсе закатывает глаза, что-то резко ему отвечая. Посетитель дёргается, словно от удара, и, получив свой напиток, пулей вылетает из кофейни. Сынмин показывает Хёнджину средний палец, не особо скрываясь. Он даже не проверяет, смотрят ли на него в этот момент, потому что знает: да, смотрят. Сынмин чувствует жадный, хищный взгляд парня с того самого момента, как кожаная полоска плотно обхватила его шею. Хёнджин поспешно отводит взгляд от раздражённого бариста и делает небольшой глоток из своего стакана с кофе. Он, если честно, и сам уже несколько раз пожалел о потрясающей идее с этими чокерами. И дело далеко не в недовольстве Сынмина. Дело в том, что работать оказалось совершенно невозможно: возбуждение опасно плескалось в нём наполовину с ревностью, неприятно горчащей на языке. Он же хотел веселья — вот и получил. Только ему почему-то совсем невесело, так что уже через два часа, с грехом пополам закончив со своей рабочей задачей, он подходит к парням за стойкой. — Можете снимать. — А я думал, наказание действует до конца смены, — шкодливо улыбается ему Чонин, пальцем подцепляя край украшения. — Передумал. Сынмин сразу же срывает с себя чокер — от резкого движения на нежной коже остаётся красный след. Хёнджин провожает тяжёлым взглядом эту полосу и сглатывает. Хочется прикоснуться к ней легкими поцелуями, успокоить. А потом сжать шею, спрятать под своими пальцами краснеющий след, чтобы уже заменить его новым. Своим. Желание так сильно бьёт по мозгам, что в голове возникает картина задыхающегося в тихом стоне Сынмина, который смотрит с желанием, приоткрыв влажный рот. Он сверкает своими тёмными глазами и даже не думает отстраниться, когда Хёнджин проталкивает между влажных губ палец и надавливает на розовый, блестящий от слюны язык. Сынмин покорно всё принимает. Хёнджин его дразнит и проталкивает второй — челюсть рефлекторно дёргается в попытке сглотнуть собравшуюся слюну. Язык Сынмина извивается под длинными пальцами, пытаясь вытолкнуть их, потому что необходимость вздохнуть становится ключевой, жизненно необходимой. Хёнджин вынимает пальцы из жаркого плена, оставляя на губах влажный след от слюны, и позволяет Сынмину наконец-то сомкнуть челюсть и сглотнуть, чтобы практически сразу же приоткрыть рот снова для жадных глубоких вздохов. Фантазия Хёнджина настолько живая, что, когда он встречается взглядом с реальным Сынмином, у которого упрямо сжаты губы, а в глазах едва различимое желание, наполовину со злостью, то его накрывает окончательно, и, скомкано попрощавшись, парень фактически бегом покидает кофейню. Доигрался. Нужно было быть осторожнее в своих желаниях. Идиот. — Мне кажется, или тебя только что трахнули взглядом? — тут же прилетает в Сынмина, стоит двери захлопнуться за спиной Хёнджина. — Ну что? Он же нравится тебе, и явно что это взаимно. И вы оба хотите переспать друг с другом. — Чонин, напомни, каким боком это касается конкретно тебя? — Вот видишь, ты даже не стал отрицать, — радостно воскликнул парень. — Сколько ты его будешь ещё динамить? — Он мне ничего не предлагал, чтобы я его, как ты выразился, динамил. — Да потому что ты ему и шанса не даёшь, — Чонин раздражённо выдыхает, отворачиваясь от коллеги, чтобы засыпать новую порцию зёрен в гриндер. — Строишь из себя Кая, как в «Снежной королеве». Только в отличие от него, тебе никто осколок зимы в глаз не запихивал, а Хёнджин хоть и хороший, но на Герду мало смахивает. Если ты и дальше продолжишь в том же духе, то терпение у него скоро закончится. Я вообще удивлён, что он так долго держится — другой бы уже давно послал тебя цветочки в поле собирать, а он молодец. Улыбается, флиртует. Ты думаешь, он нас тогда по доброте душевной согласился сфотографировать и ничего не взял? Да ещё и попросил коллег с работы их обработать. Они то явно не за спасибо на это согласились. Много ты таких альтруистов встречал? — Он заставил нас надеть ошейники в качестве оплаты, так что про альтруистические мотивы можно забыть, — Сынмин выразительно смотрит на шею парня, который чокер так и не снял, — и вообще, может, у него стиль общения такой, ты же не знаешь. — Знаю точно, что у Хёнджина терпение ангела, а ещё прокачанный скилл флирта со стеной, то есть с тобой, — Чонин, не скрываясь, фыркает. — Сынмин, вот ты вроде умный, но иногда такой идиот. На счастье Чонина, их разговор прерывает подошедшая девушка, которая вместо того, чтобы просто заказать свой кофе с десертом, игриво стреляет взглядом в парней и начинает явно флиртовать. Сынмин раздражённо шепчет что-то очень похожее на «господи, блять, боже» и стремительно скрывается в подсобке. Он правда понимает, что Хёнджин ему нравится и он нравится в ответ. Он не великий слепой — то, как на него смотрели, говорило об этом громче всяких там слов. И Чонин прав: его сейчас чуть не трахнули взглядом. И Сынмин соврал бы, если начал утверждать, что это не было приятно; что он не захотел бы повторить в реальности то, что было у Хёнджина в голове. Но, наверное, в этом и есть вся загвоздка. В сексе, а точнее в одноразовых связях. В них наверняка нет ничего плохого и предосудительного — всё-таки они живут не в каменном веке, но Сынмину становится неуютно, когда он начинает думать о себе в таком ключе. Ему бы не хотелось отдаваться человеку только на одну ночь. И да, Чонин снова был прав, когда говорил, что вряд ли кто-то будет так заморачиваться просто ради секса. Тем более ради секса с ним — и нет, у Сынмина всё в порядке с самооценкой. Просто он объективно оценивает свою внешность и свои шансы. Он регулярно смотрится в зеркало, висящее у него в ванной. По утрам, когда умывается и чистит зубы. Только ничего нельзя поделать с противным чувством, что застряло у него под рёбрами. Возможно, что для Хёнджина его недоступность может быть только катализатором интереса. Ведь получить редкий приз всегда приятнее. Может, он из любителей игр в кошки-мышки и считает их препирательства лишь долгой прелюдией. Сынмин не знает, что творится в чужой голове, но проецирует свои мысли. Что крайне не круто и он об этом знает. Но так бывает: не самый удачный предыдущий опыт в виде мудака бывшего; в себе уверенности практически нет, а Хёнджин слишком красив, чтобы его интерес к собственной персоне казался правдой; да и в целом ситуация получается так себе. Сынмину бы мыслить позитивнее, но он не может. И дело даже не в том, что он отчаянно нуждался во всей этой романтике с держанием за руки или в смущённых поцелуях. Или не смущённых — с Хёнджином почему-то хотелось целоваться глубоко и жадно. Ладно, окей, ему всё-таки нужна была романтика. Если быть честным: ему нужен был Хёнджин. И романтика. Желательно вместе. Может, ему всё-таки рискнуть и попробовать? Как там сказал Чонин? Не динамить и дать шанс? Хорошо, так он и поступит.

⁂

— Скажи мне, ты задумал убийство ни в чём неповинного черничного маффина? Хёнджин отрывает взгляд от витрины с выпечкой, с трудом фокусируясь на Сынмине. Тот на удивление не метает молнии глазами, как обычно, а тонкие губы даже изгибаются в улыбке. И да, бариста первый с ним заговорил. Так что вау. Офигенное чувство и жутко непривычное. Жаль, что у Хёнджина просто нет сил, чтобы этому порадоваться. У него вообще никаких сил не осталось с этой работой. Под глазами разлилась синева, а голова от усталости болела так, будто его кто-то ударил бейсбольной битой в висок. — А это поможет мне сделать проект, который надо было отдать ещё вчера, а правки пришли только сегодня утром? — Думаю, вряд ли. — Тогда нет, не задумал, — Хёнджин снова уставился на витрину пустым взглядом, в голове обдумывая, как бы завуалированно послать начальника и одновременно не потерять работу. Квартира сама себя, к сожалению, не оплатит. — Иди садись, я принесу твой заказ. — Но я не успел ещё ничего заказать. Сынмин тяжело вздыхает и засыпает нужное количество свежемолотого кофе в холдер. — Хёнджин, ты таскаешься сюда уже три месяца и почти каждый раз берёшь одно и тоже. Я проблемами с памятью вроде не страдаю, так что могу запомнить «двойной холодный американо с щепоткой любви». — Про щепотку любви ты всегда забываешь, — Хёнджин смотрит на бариста, как ребенок, у которого забрали любимую игрушку. Разве что ножкой обиженно не топает, ей-богу. — Она слишком дорого стоит, я забочусь о твоих деньгах. Иди уже. Когда на столик перед парнем опускается большой стакан с холодным американо и тарелочка с тем самым черничным маффином, который он прожигал взглядом минутами ранее, Хёнджин не может сдержать улыбки. Потому что Сынмин со всей серьёзностью пододвигает выпечку к нему поближе и говорит: — За счёт заведения. Вместо щепотки любви. Хёнджин начинает думать, что у них с Сынмином всё-таки есть шанс. Как оказалось, зря.

⁂

Первое, что он говорит Чонину, когда заходит в кофейню, это не «привет» и «как дела», а «где Сынмин?». Вылетает само собой. Фонит непониманием. Впервые за три месяца он пропустил поход в кофейню из-за того, что его срочно выдернули в офис и он застрял там до самой ночи, и вот, пожалуйста, — рядом с Чонином стоит незнакомый парень и варит кофе. Незнакомый парень, а должен стоять Сынмин. Кусочки пазла не состыковываются, не желают складываться в полноценную картину. У Хёнджина в животе начинает тихо ворочаться тревога. Так бывает, когда слишком привыкаешь к чему-то и думаешь, что так будет всегда. — И тебе привет, — отзывается Чонин, отрываясь от телефона. — Он приболел. Не переживай, там ничего серьёзного. Обычная простуда или вроде того. Хёнджин тихо выдыхает, успокаивая свою разогнавшуюся панику. В его мыслях Сынмин успел уволиться с работы и переехать жить на континент. Да, всего лишь за несчастных пять дней, что они не виделись. Да, он считает дни без Сынмина. И да, иногда Хёнджин бывает излишне тревожным. — Кофе хочешь, раз пришёл? Посетителей всё равно почти нет, а Неду нужна практика, — Чонин кивает в сторону незнакомого парня, который сразу оживает и растягивает полные губы в улыбке. — Хочешь, чтобы я стал вашей лабораторной крысой? — У тебя и выбора особо нет, если хочешь кофе, — с улыбкой отвечает ему Чонин. — Двойной американо со льдом? Хёнджин улыбается — не только Сынмин успел запомнить его заказ. Но сейчас хочется успокоить остатки паники и погреться о чашку с чем-то тёплым, сладким. Поэтому он говорит: — Нет, пусть будет карамельный макиато. — О, это надолго, — со смехом сообщает Чонин, ставя локти на стойку и указывая на стул напротив себя, — тебе лучше присесть. У Неда совершенно не складываются отношения со сливками и молоком. — Я вообще-то всё слышу, — обиженно отзывается паренёк. Когда Нед запарывает приготовление несчастной пенки для макиато уже в третий раз, Хёнджин хочет сказать, чтобы парень не заморачивался и сделал обычный американо, но Чонин одёргивает его со словами: «Пусть учится, пока есть возможность». Чтобы было не так скучно ждать напиток, Чонин рассказывает, как вообще его занесло работать в эту кофейню: — Представляешь, ему начальство сказало: «Подбери кого-нибудь к себе в напарники», а Сынмин настолько буквально понял задание, что подобрал меня, грустно сидящего на лавочке вниз по улице. Я тогда завалил вступительные в колледж и уже был готов позорно разрыдаться: звонить матери было очень страшно. А тут какой-то парень подсаживается ко мне и говорит: «Не хочешь работать со мной вон в той кофейне? У нас вкусный кофе и выпечка тоже ничего». Я дар речи потерял, а потом согласился. И ни разу не пожалел. Неду требуется ещё две попытки и мысленная молитва Хёнджина для того, чтобы всё-таки приготовить несчастный макиато. Начинающий бариста выглядит очень гордым собой, и Хёнджин благодарно улыбается, принимая большую кружку с долгожданным кофе из его рук. Так как посетителей всё ещё немного, а с завариванием чая Нед как-нибудь справится, Чонин утаскивает Хёнджина за его любимый столик у окна — каждый раз, когда тот был свободен, парень за ним сидел. Во-первых, тут был шикарный дневной свет. Во-вторых, с этого места открывался шикарный вид на кофемашины и эстетичные полки с кофе. Ладно, на самом деле, отсюда шикарно было видно Сынмина за работой. А теперь он болеет, и без него кофейня выглядит непривычно. — А ещё Сынмин сводил меня как-то на бейсбол. Он его, кстати, очень любит. Ну, это так, на будущее, если вдруг захочешь пригласить на игру, — Чонин обрывает сам себя. — Так вот. Он меня не специально позвал. Просто друг, с которым они должны были идти, срочно уехал к родителям, а одному ему идти не хотелось. Ну я и согласился. Всё равно было классно. Он даже купил нам по хот-догу и прохладному пиву. И вообще, Сынмин хороший, хоть и на вид одна сплошная колючка. — Ты так пытаешься нас свести? — Хёнджин мягко улыбается. Он знает, что Сынмин хороший. И заботливый. И тёплый, как утреннее солнце. Особенно, когда не хмурит брови и улыбается. — А кто, если не я? Вы такие два идиота, что сил моих уже нет. Хёнджин в задумчивости болтает остатки чуть тёплого кофе в кружке, когда Чонин проверяет телефон и меняется в лице. — Вот чёрт! — парень в беспомощности смотрит не Хёнджина. Тот смотрит в ответ с недопониманием и допивает напиток за один большой глоток. — Сынмин мне за это спасибо не скажет, но серьёзно, мне больше просить некого. Сможешь выручить? У него снова поднялась температура, а жаропонижающие закончились. Его друг сейчас в другом городе, а я на работе и не смогу оставить кофейню на Неда — сам понимаешь, — Чонин посылает ему извиняющуюся улыбку. Это похоже на сценарий какого-то сериала про влюблённых подростков, которых из раза в раз сталкивает судьба. И — знаете что? — Хёнджин не против. Может, это добавит ему пару очков привлекательности в глазах Сынмина. Да даже если и не прибавит, оставлять болеющего человека одного и без лекарств — это последнее дело. Поэтому он, скрывая волнение в голосе, уверенно говорит: — Зато потом он скажет спасибо. И вообще, можешь потом сказать, что я ему привиделся из-за высокой температуры. Знаешь, как худший кошмар. Или приведение. Так что диктуй адрес и что конкретно нужно купить. А, и ещё, что он любит из фруктов? Когда Хёнджин нажимает на дверной звонок, его живот разъедает волнение. Сердце бьётся где-то в горле, а ладони потеют. Сынмин ему не рад. Совсем. Это читается в убийственном взгляде, как только он открывает дверь и понимает, кто перед ним стоит. Это читается и во в фразе «Чонину не жить», сказанной охрипшим голосом. Даже нелепо покрасневший нос, взъерошенные волосы и след от подушки на щеке не делали его вид менее пугающим. Хёнджин даже не рискнул что-то добавить к уже сказанному ранее «не сердись на Чонина, у него выбора не было» или напроситься внутрь. Слишком уж сильное было желание схватить Сынмина за руку, затащить в кровать и завернуть в тёплое одеяло. Проследить, чтобы он выпил жаропонижающее и поспал. Понаблюдать, как он спит. Господи, он что, собирался сейчас подражать Эдварду из «Сумерек», который пробирался в спальню Беллы и наблюдал за ней, пока та спала? Приехали. Неудивительно, что Сынмин с настороженностью к нему относился. Он-то явно поумнее Беллы будет. Может, и хорошо, что в квартиру его никто не пускает. Оставалось надеяться, что Сынмин сможет позаботиться о себе сам. Хёнджин неловко мнётся и передаёт пакеты с нужным лекарством и разными витаминами, которые ему посоветовали купить, а также вкусняшки, потому что болеть — это всегда отстойно. Сухое «спасибо» — такая себе награда, но на большее он и не рассчитывал. Обиднее было услышать: «тебе не следовало приходить». Хёнджин только и может, что выдавить из себя тихое «ага, да, выздоравливай». Улыбнуться почему-то не получается. Сынмин явно не в восторге от того, что какой-то левый парень влез в его личную жизнь и теперь знает адрес. Кажется, что он только что заработал пару очков привлекательности. В обратную сторону. Ушёл, так сказать, в минус. Настроение скатывается туда же, в минус, потому что как-то слишком много неприятных ситуаций для одного дня. Сначала эта новость про болезнь Сынмина; потом он чуть не накричал на старушку в аптеке, потому что та слишком долго выбирала свои таблетки — Хёнджин в курсе, что не круто кричать на старших, но мысли о температурящем Сынмине заглушали чувство вины; потом он долго пытался найти нужную улицу по картам, фактически кружа на месте; потом в каком-то переулке вступил в лужу и промочил кроссовок; ну и финальное — холодный взгляд Сынмина. Будто он ему не лекарства принёс, а отраву. Ну просто замечательно. Дневная норма по неприятным ситуациям Хёнджином уже выполнена, спасибо большое, на сегодня хватит. Ему хочется побыстрее оказаться дома и рухнуть в кровать. Может, даже поплакать. Когда шаги на лестнице стихают, Сынмин прикладывается затылком о дверь. Глаза печёт чем-то горячим — то ли слезами, то ли нарастающей температурой. Хёнджин только что увидел его вот таким: болеющим, в грязной от пота майке и с беспорядком на голове. Некрасивого. У него и так-то шансов было немного, а сейчас и вовсе нет. Но забота приятна: в пакете, помимо лекарств, куча цитрусовых и сладко пахнущая клубника. То, что Сынмин любит. Может, Хёнджин просто угадал, а может, купил то, что любил сам. Не спросил же он эту информацию у Чонина? Кстати о нём. Сынмин в режиме зомби добирается до кухни и, пока закипает чайник, пишет Чонину: «Тебе не жить, когда я выйду на работу, готовься». Такую подставу он прощать не намерен. Угроза остаётся без ответа, когда он ложится спать, и на следующий день тоже. Ну, хотя бы сообщение значится прочитанным.

⁂

— И что теперь? — Не знаю. Буду обходить кофейню за километр? Забуду туда дорогу? Чонин сказал, что Сынмин с ним до сих пор не разговаривает, так что не думаю, что появляться там сейчас — хорошая идея, — Хёнджин издаёт протяжный полувздох-полустон и закрывает лицо ладонями. Минхо понимающе хмыкает и наливает белого вина в бокал. — Или ты бы мог пойти туда и поговорить с ним. Объяснить, что чувствуешь. Нам вот с Джисоном поговорить очень помогло. И нет, если ты опять начнёшь говорить о том, что нам самими звездами было предсказано быть вместе, я больше тебе не налью. И нечего смотреть на меня глазами обосравшегося котика — не поможет. — Ты жестокий. И вообще, когда уже придёт Джисон? — А что, моя жилетка для слёз тебе больше не подходит? — произносит Минхо, подливая вина в бокал Хёнджина. — В твою неудобно плакаться. Ты предлагаешь решение проблемы, когда я просто хочу поныть. — И правда, когда уже придёт Джисон? — со смехом говорит Минхо. К тому моменту, как Джисон всё-таки приходит — ездил навестить родителей и немного опоздал на нужный поезд — в Хёнджине прилично так вина и железобетонная уверенность. Ему похуй. Бесконечно похуй. Бесконечно похуй, умноженное на ноль. В конце всё равно выйдет ноль, но это не так уж и важно. Важно то, что со своими чувствами к Сынмину надо завязывать. И его даже нельзя обвинить в том, что он не пытался пробиться через ледяную стену — пытался, ещё как. Просто Сынмину его чувства, по-видимому, нафиг не упали. А значит, как ни старайся, никакой другой результат, кроме холодного безразличия, Хёнджину не светит. Так что надо применять то же оружие. Ему похуй. Сейчас нет, но обязательно будет. Вот точно будет, когда он допьёт этот бокал. Но сначала придётся рассказать всю историю ещё раз, теперь уже для Джисона. — О, мне так жаль, — сочувствующе говорит Джисон, когда Хёнджин замолкает, и для большего эффекта кладёт ему ладонь на плечо. От такого простого жеста хочется разныться окончательно. Но у ребят вроде как работа, а он и так отнял у них много времени. — Итак, какие планы на вечер? Ты же не пойдёшь сейчас к Сынмину? — Джисон спрашивает осторожно, настороженно. Переживает. — Не пойду. Я с этим завязал, — Хёнджину не хочется даже думать, почему он звучит как законченный наркоман. — А планы на вечер… ещё вина и одинокий утешающий оргазм, другой мне всё равно не светит. — Отличный план, — Минхо замечает выразительный взгляд Хёнджина. — Ну а что? Это всё ещё лучше, чем одиноко плакать в подушку. — Тут ты, конечно, прав. Ладно, я, пожалуй, пойду. Когда у вас начинается отпуск? — В конце месяца. — Тогда постараюсь заглянуть к вам ещё, — Хёнджин поднимается со стула. В голове приятно шумит от выпитого алкоголя — он наконец-то смог расслабиться. Впервые за последние две недели. Как же хорошо. — Да кому ты тут нужен, — с еле сдерживаемым смехом говорит Минхо, прижимая к своему боку расслабленного Джисона. — И я вас люблю, придурки, пока!

⁂

Иногда так бывает: всю дорогу выдумываешь предлог, но не можешь. Иногда так бывает: приходит понимание, что предлога нет. Никакого. Кроме нетерпения, плавящегося под кожей; кроме таймера около сердца, что мерно отсчитывает секунды до встречи; кроме навязчивых мыслей: «Мне надо. Мне очень к нему надо. Понимаете?» Ему надо к Сынмину, прямо сейчас, прямо таким — немного пьяным и c ноющим сердцем. Наверное, поэтому он осознаёт себя только в тот момент, когда перед глазами оказывается знакомая дверь кофейни с табличкой «закрыто». И это вполне разумно — на часах довольно-таки позднее время. Однако Хёнджину везёт. Или не совсем — тут уж как посмотреть. Потому что через окно видно фигуру бариста, занятого уборкой. Это Сынмин. Не может не быть — Хёнджин слишком много времени провёл, любуясь им. Он, как чёртов сталкер, наблюдает за парнем через окно, осознавая, насколько чувства у него глупые и он сам глупый. Ну ведь правда, чего пристал к человеку — Сынмину и без него хорошо. Замечательно. Наверняка теперь он не хмурит свои брови, а губы не сжимаются в тонкую линию. Это он тут себя изводил, скучал и чуть ли не каждодневно написывал Чонину с вопросами о состоянии Сынмина. Как Чонин его терпел и не посылал куда подальше, оставалось загадкой, учитывая, что сам Сынмин с младшим упорно не разговаривал. Для чего Хёнджин вообще сюда пришёл? Захотел убедиться, что с Сынмином и правда всё в порядке? Не хватило сообщений? Ну так всё, теперь лично убедился, молодец. Он в тебе, Хван Хёнджин, не нуждается. Топай домой. Прими это, пострадай, может, пару дней, а потом засунь свои чувства в шредер — пусть уничтожит их за тебя. Жалкий, какой же он всё-таки жалкий. Карты ему сказали, что они с Сынмином будут вместе, ага, как же. Поиздевались, не иначе. Может, он недостаточно выпил. Может, слишком много. Иначе, почему он игнорирует табличку «закрыто» и толкает на пробу дверь, Хёнджин сам себе объяснить не может. Неожиданно дверь оказывается открыта, и он, неловко запинаясь на входе, буквально влетает в помещение. Застывает, жадно вглядываясь в хорошо знакомые черты лица. Привычно хмурого выражения нет, зато есть удивление. Неподдельное, настоящее. А ещё, может, чуточку радости, ну, или Хёнджин уже это додумал. Ему бы хотелось стать причиной радости Сынмина. То, чего он точно не додумал, так это явные синяки под карими глазами. — Мучают кошмары? — Да. Кажется, сейчас я в одном из них. Думаю вот, ущипнуть ли сейчас себя за руку или не поможет, — тихо произносит Сынмин, жадно прикипая взглядом к Хёнджину. — Не поможет, — Хёнджин по-глупому улыбается, хотя следовало бы развернуться, закрыть дверь кофейни с другой стороны и пойти домой. И впредь обходить эту кофейню за километр, а лучше — два. Или все десять. Мысли путаются, когда Сынмин подходит ближе. Смотрит своими глазами-колодцами и хрен ты угадаешь, что за чудовище притаилось на дне. Хёнджин нервно сглатывает. Облизывает губы. Прочищает горло. И говорит совершенно не то, что хотел: — Знаешь, каждый чёртов раз, когда я смотрю на тебя, моя бейсбольная бита готова к игре, а перчатка-ловушка жадно сжимается в ожидании подачи. Аналогия шикарнее не придумаешь — Сынмин вроде как тащится по бейсболу. Хёнджин придумал эту шутку по дороге и очень ей гордится. Как сейчас модно говорить? Жалею, что не сожалею? К несчастью, чувство эйфории не длится вечность, и Хёнджин всё-таки начинает сожалеть, что вообще открыл в рот. Или сожалеть о том, что пришёл в кофейню, хотя надо было идти домой. Или сожалеть о том дне, когда они были здесь с Джисоном и ему впервые посчастливилось увидеть Сынмина. Или сожалеть о своем появлении на свет. Или обо всём сразу. Господи, как же ему стыдно: у Сынмина на лице горящая надпись «520 Unknown Error». Продуктивного диалога не будет. Диалога вообще не будет, потому что Сынмин подаётся ещё ближе. Так близко, как они ещё не были. Так близко бывает только при стыковке космических кораблей, и Хёнджин молится, чтобы их стыковка прошла успешно. Молится, чтобы технари из NASA написали нужный код, подобрали тайминг, и они смогли наконец-то пристыковаться с Сынмином друг к другу. Губами к губам, телом к телу. А потом уже можно будет договориться и про души. — Ты пил? — Выпил немного с друзьями в баре. Плакался им, что отношения у нас ни к чёрту, — из Хёнджина вырывается нервный смешок. — Хотя у нас-то и отношений нет. — А хотелось бы? — заинтересованно хмыкает Сынмин. Вместо ответа Хёнджин подаётся вперёд и впечатывается своими губами в слегка обветренные чужие. Стыкуется. И, чёрт возьми, как же это правильно ощущается — сминать губы Сынмина в поцелуе. Даже если его сейчас оттолкнут — плевать. Будь что будет. Но Сынмин не отталкивает и только жмётся ближе, заставляет отступить под неожиданным напором, вжаться лопатками и затылком в дверь. Сдаться. Хёнджин отрывается от губ, только чтобы сбивчиво сказать: — Ты идиот. — Ага, — жарко мычит Сынмин ему в шею, оставляя ленивые поцелуи и несильно прикусывая нежную кожу. — И я идиот. — Даже не буду спорить, — длинные пальцы, на которые он так много смотрел, сейчас вплетаются в его волосы, оттягивая за пряди, заставляют с легким стоном обнажить шею для поцелуев ещё сильнее. Открыться полностью. Подставиться под ласки. — Я, конечно, не против заняться сексом и здесь, но что-то мне подсказывает, что кровать будет более удобным вариантом. В твоей квартире мы уже были, так, может, в мою? Хотя технически я не был в твоей, но моя попросту ближе… — Боги, сколько ты болтаешь, — лицо Сынмина вновь оказывается рядом, и последнее слово он выдыхает Хёнджину в чуть искусанные приоткрытые губы. — Так заткни меня, — язык оставляет влажный след на губах. Те призывно блестят в свете фонарей, что проникает внутрь сквозь большое окно. Сынмин на такую явную провокацию натурально рычит, слегка приподнимая верхнюю губу — совсем не игриво, но тело Хёнджина всё равно покрывается предательскими мурашками. Под кожей горячим растекается ожидание и возбуждение. Он льнёт к Сынмину всё ближе, не оставляя между телами свободного пространства. — О, так твоя бейсбольная бита тоже готова к игре, — со смешком замечает он. Видимо, вместе с вином ребята в баре налили ему и тупого флирта. Но Хёнджин и не против, потому что Сынмин с трудом отрывается от шеи, чтобы сказать: — Я возьму тебя прямо здесь, если ты не замолчишь. — Лучше всё-таки в моей постели. Как же хорошо, что он близко живёт. В квартире творческий беспорядок, но это только из-за того, что он практически безвылазно сидел последние дни дома, рисуя в попытке отвлечься от всяких мыслей. В остальное время у него чисто, правда-правда. Сынмин в темноте задевает ножку мольберта, ругается, но не отрывается от тела Хёнджина. Он как хищник, который наконец-то нагнал свою жертву. Хёнджин не против, совершенно точно нет. Он лишь доверчиво подставляется под ласки и тихо стонет, когда зубы в очередной раз проезжаются по чувствительной шее. Наверняка по их одежде, оставленной на полу, можно проследить путь от входной двери до спальни. Да и плевать. Сынмин убирает руки с его тела. Отрывается от шеи. Тело этим не особо довольно. Хёнджин этим не особо доволен. Ему словно жизненно необходим этот контакт с Сынмином. Будто если отпустит, то волшебство ночи закончится, превратится в пыль. Он словно Золушка, только вместо полуночи его сказка длится ровно до того момента, пока он с Сынмином единое целое и дышат одним воздухом. — Нам нужно в душ, — выходит задушенным шёпотом. Сынминово «нам» очень греет душу, расползается горячим под кожей. Будто они вместе и принимать душ вдвоём для них привычно. Этакая приятная обыденность. Вместе, конечно, не получается: у Хёнджина душевая кабинка, в которой и одному бы развернуться так, чтобы не сбить бутылочки с шампунями и прочим — надо постараться. Зато он смотрит, ловит взглядом капли, стекающие по смуглой коже, и мечтает этими каплями стать. В животе разливается тягучее, горячее. Собственное возбуждение сильное, приятно-болезненное; оно мажет влажным по светлой ткани боксеров, оставляя след. Желание прикоснуться к себе такое же сильное, как и возбуждение. Но притронуться — значит проиграть, а он не хочет. Он хочет Сынмина, хочет потеряться в чувственном удовольствии и стонах. Хочет быть под ним, на нём, да хоть сбоку, блять, вообще никакой разницы. Можно даже не выбирать, а всё сразу. Лишь бы с Сынмином. Сама подготовка Хёнджину не запоминается — в ней больше боли, чем приятного, но Сынмин старается. Целует успокаивающе, шепчет, опаляя жарким дыханием висок, что-то нежное, расплывчатое, на грани — Хёнджину краем сознания удаётся выцепить отдельные слова: «мой», «хороший», «невероятный». Он прикусывает губу и закрывает глаза. Хорошо, ему так хорошо, прямо здесь и сейчас. Когда член Сынмина соприкасается с его, Хёнджин не может удержаться, чтобы не податься навстречу, не потереться. Сынмин входит в него медленно, постепенно, но зато сразу целиком. Замирает. Даёт привыкнуть. Прочувствовать. Запомнить. Парень погружается в него до предела, выбивая из лёгких протяжный стон, наклоняется, вжимаясь грудью в тело под ним. Шея Хёнджина на вкус сладко-солёная, и Сынмин лижет её лихорадочно, суматошно, с таким наслаждением, будто ничего вкуснее в его жизни не было. Хёнджин судорожно вдыхает разгорячённый воздух, ещё больше раскрываясь под чужими касаниями, подставляясь под сильные толчки. Тело печёт. Требует сильнее, ближе, глубже. Стать единым целым. Раствориться в Сынмине, остаться у того под кожей — стонами, сбивчивым шёпотом, ответными ласками. Он громко стонет, когда Сынмин неожиданно меняет угол, теперь попадая по простате с каждым движением бёдер. Хёнджину только и остаётся, что хватать раскрытым ртом раскалённый воздух и стремительно приближаться к той черте, после которой только белый шум в ушах и мутное красное марево перед глазами. Он тянет парня за плечи, потому что остро нуждается в том, чтобы впиться в тонкие губы не то поцелуем, не то укусом. Показать, как ему хорошо. Сынмин сбивается с темпа и заваливается вперёд, чуть не сталкиваясь с ним лбами. Они смотрят друг другу в глаза — у Сынмина вместо них чёрные дыры. Они засасывают Хёнджина по самое не хочу и шанса на спасение нет. Да и если честно, не так этот шанс ему и нужен. Не тогда, когда Сынмин целует его глубоко, скользит своим языком по губам, будто собирая тихие стоны. Не тогда, когда он чувствует обжигающую, по ощущениям, ладонь на своем члене, что заставляет прогнуться в пояснице сильнее. Не тогда, когда приближение собственного оргазма чувствуется с той же неумолимостью и мощью, с которой скорый поезд несётся по рельсам. Хёнджину оставалось только молиться и надеяться, что поезд переедет его не с летальным исходом. Хотя… Можно и с летальным. От оргазма с человеком, по которому долго страдал и дострадался, принимать смерть не так уж плохо. Кончает он ярко, с силой прикусывая нижнюю губу Сынмина. Вздрагивает, замирает, плавится, сжимает член внутри себя, отчего Сынмин давится вздохом и резко толкается в него, вжимает в матрас всем весом собственного тела. Сынмин понимает, что совершенно не знал ничего о жизни ровно до этого момента: до гортанного стона, до приоткрытых припухших губ напротив, до расширенных до безумия зрачков, до помутнённого взгляда, до разметавшихся на подушке чёрных волос, до влажной блестящей кожи, до тяжело и часто вздымающейся груди, до вздрогнувшего в оргазме члена под его пальцами… О, он определённо ничего не знал о жизни до появления Хёнджина. «Оргазм никогда ещё не был настолько оглушительным. Настолько прекрасным», — думает Сынмин, скатываясь с Хёнджина и утыкаясь лицом в подушку. Вдруг стало тихо. Не по-хорошему тихо, когда хочется уткнуться носом в чужой взмокший висок и дышать в унисон, иногда прерываясь на короткие поцелуи. Нет, стало по-плохому тихо. Хёнджин рядом не двигался и, кажется, даже не дышал. То, чего Сынмин так боялся и одновременно так хотел, случилось — они переспали. Всё внутри сжалось от болезненного понимания: возможно, это их первый и последний раз. Влияние момента. Или алкоголя. Хотя Сынмин определённо был трезв. Да и Хёнджин мало походил на человека, который не отдавал отчёта своим действиям. Остро хотелось заговорить. Понять, что он ошибается. Разжать фантомную ладонь, сжавшую до боли его сердце. — Жалеешь об этом? — Сынмин повернул голову, чтобы видеть парня. Тот всё ещё выглядел как божество: с налипшими на лоб от пота чёрными прядями, чуть сведёнными на переносице бровями и чувственными, зацелованными губами. Хёнджин выглядел как икона, которой хотелось молиться и поклоняться. — А ты? — О лучшем оргазме в своей жизни? Нет, вряд ли. О том, что, возможно, это была единоразовая акция невиданной щедрости? Да, возможно, жалею. — Меня не интересует одноразовый секс. — Ну, мы можем повторить, если тебе понравилось. Только дай мне пятнадцать минут и стакан воды, — Сынмин улыбается, но, видимо, актёр из него никудышный. Улыбка выходит насквозь фальшивой, натянутой. Хёнджин, увидев её, морщится словно от боли. — Ты меня, кажется, не так понял. Это не была единоразовая акция или как ты там это назвал. Не случайный секс по пьяни. Ничего такого, — Хёнджин видит, как Сынмин хочет его перебить и продолжает: — Ты мне нравишься, давно уже, с нашей первой встречи. И только поэтому мы оказались здесь. Мне показалось это логичным: разделить с тобой постель, когда мы оба этого хотели. — У нормальных людей сначала следуют признания в симпатии, а потом уже секс. — Ну, а мы с тобой полные идиоты и у нас всё наоборот. Но знаешь, меня устраивает. Так что там насчёт второго иннинга?