Сатана в воскресной шляпе, детка

- Я больше не могу быть священнослужителем, - говорит Юнги одной ночью. Чимин лежит рядом, подтянув колени к груди, уставший, но бесстыдно сытый. Он медленно, сонно моргает одним глазом, его волосы мокрым беспорядком раскиданы по подушке, а на шее темнеет след от укуса. Чимин сам его об этом попросил, и Юнги сделал это настолько мягко, насколько сумел, чтобы не причинить боли. Но след всё равно вылез до обидного охотно, почти мгновенно. - Чего ты опасаешься? – тихо спрашивает Чимин и тянется к его руке. Легонько гладит костяшки, а потом обхватывает пальцы своими и сжимает. - Я не опасаюсь, - качает Юнги головой, рассеянно толкаясь пальцами навстречу чужой ладони. – Просто это нечестно. Двулично с моей стороны. - Считаешь, кому-то из прихожан есть дело, веришь ли ты в бога? – терпеливо уточняет Чимин, подползая к нему ближе. – Скорее всего, они даже не думают об этом. Их мысли полны своих забот. - Я думаю, - вздыхает Юнги. – И мне есть дело. Я не хочу быть таким человеком, Чимин-а. Тот вместо ответа тычется носом Юнги в плечо и горячо выдыхает, пуская мурашки по спине. В доме зябко, несмотря на пляшущее пламя за дверцей печи. Разгар декабря не щадит их скромную обитель, древесина от мороза порой натужно гудит, ветер без конца свищет по подоконнику. Сейчас, с трудом опуская ступни на пол по утрам, Юнги не может припомнить, как он переживал зимы прежде. До того, как половину его кровати занял Чимин вместе со своим сверхъестественным жаром кожи. - А каким ты хочешь быть человеком? – всё-таки интересуется он негромко. Юнги косит на него взгляд. Почему-то вдруг страшно хочется провести пальцем по его ровной спинке носа. И Юнги не отказывает себе в этом удовольствии. - Честным с самим собой, - хмыкает он. Чимин на его прикосновения сладко вздыхает, а затем любопытно приоткрывает глаз. - У тебя когда-нибудь была мечта? – спрашивает он как-то хитро. Юнги уязвлено хмурится. Мечта для праведного человека, принявшего аскезу, явление непозволительное. Принимай всё, что даёт тебе господь, и не размышляй о большем. Ибо амбиции – это проделки дьявола. Мечты из него однажды выбивали бичами. Чимин его молчание, видимо, ленясь залезть в голову, а может просто уважая его границы, принимает за вопросительное. Поэтому уточняет вслед: - Ты хотел чего-то от жизни, кроме службы в храме? - Я не думаю, что вообще этого хотел, - Юнги продолжает танцевать подушечками пальцев по чужому прелестному лицу, отгоняя нехорошие мысли. – Я рос в приюте при приходской школе, выбор был невелик. - Даже смелых мыслей не было? – допытывается Чимин, и Юнги на это смущенно поджимает губы. Кое-что и вправду было. Настолько же смелое, насколько глупое – до того, что произносить вслух стыдно. - Однажды я позволил себе помечтать, каково это быть музыкантом в кабаре, - посмеивается всё же Юнги неловко. И совсем тупит взгляд, когда Чимин аж приподнимается на локте, глядя на него с интересом. - Правда? - Я... – моргает Юнги. Перед глазами быстро-быстро проносятся, будто вспышками фотоаппаратов, далёкие, почти забытые дни его упрямой безрассудной юности. – В то время, когда я хотел быть как можно дальше отсюда, я пытался затеряться в столице. - Мгм, - согласно мычит Чимин. – Я наблюдал издалека. Время от времени. - Однажды я познакомился с компанией парней, может, на пару лет старше, - вспоминает Юнги. – И они позвали меня в кабаре. У меня не было денег, но они угостили сигаретой, и я просто... сидел там и слушал. - На кабаре обычно смотрят, - хихикает Чимин беззлобно, явно намекая на развлекательную программу. Юнги улыбается, и впрямь вспоминая ярких, броско разодетых девушек, весело и чуточку пьяно хохочущих на сцене. Их ноги двигались синхронно, почти завораживающе. Почти. Femme fatale, - мечтательно вздыхал кто-то из его новых друзей, пока Юнги с упоением ловил каждое движение пальцев пожилого мужчины за роялем.  - Я смотрел, - соглашается Юнги. – Тогда я на секунду поймал себя на мысли, что хотел бы быть как тот музыкант. Сидеть за роялем. Перебирать клавиши. Просто погрузиться в музыку и ни о чем больше не думать. Он осторожно косится на Чимина, пытаясь уловить его реакцию, и вдруг врезается в его тёплый, абсолютно поражённый взгляд. Будто он, способный видеть его насквозь годами, только что открыл для себя непроглядную ранее истину. - И ты больше никогда не позволял себе мечтать об этом? – спрашивает он как-то горько. - Наверное, мне не хотелось травить себе душу, - хмыкает Юнги с кривой улыбкой, а затем качается и подаётся ко лбу Чимина в быстром сухом поцелуе. Чтобы не грустил из-за таких глупостей. – Что насчет тебя? Или ты за эту долгую жизнь уже успел сделать всё, о чём когда-либо мечтал? - Не всё, - фыркает Чимин. – Есть ещё несколько вещей. - Например? - Например, - тянет Чимин задумчиво. – Хочу выступить на большой сцене однажды. С танцем. И внезапно эта картина, где изящный, до безобразия гибкий Чимин, почему-то с веером в руке и облачённый в тонкий ханбок, порхает по сцене, прячась за рукавами, бьёт в солнечное сплетение сладкой мукой. Юнги ещё не видел, как он танцует, но у него нет ни малейшего сомнения, что красиво и греховно. И с одной стороны – да, да и ещё тысячу раз да; Чимин оставит после себя сцену полыхать огнём, и люди должны это увидеть. Но с другой... Юнги прикусывает изнутри щёку, поражаясь сам себе. Какая неуместная ревность. - Если ты что-то хочешь, ты это обязательно получишь, - улыбается он, уверенный в своих словах. Чимин польщёно хихикает. - Представь, как было бы чудесно, - тянет он мечтательно. – Будь ты музыкантом, а я танцором. Живи мы в столице, где-то в маленькой квартирке у реки Ханган, только вдвоём. - В самом центре? – посмеивается Юнги, почему-то позволяя себе тоже поразмышлять над этим. – Ты представляешь себе, сколько это стоит? Боюсь, в кабаре я столько не заработаю. - Ты забываешь, с кем имеешь дело, - рассеянно, будто это ничего не значит, замечает Чимин. – Мне принадлежит примерно сорок процентов всей агропромышленности в стране. И несколько боенских предприятий. - С коровами? – моргает Юнги. - Ммм, - согласно мурлычет Чимин. - Я не ел говядину лет двенадцать, - зачем-то делится с ним Юнги. - Мы это исправим. Чимин – богач, напоминает себе Юнги, подавляя внутреннюю меланхолию. У него поля, скотобойни, мясо с которых идёт лишь в дома таких же богачей, и наверняка какие-нибудь ещё новомодные предприятия, о которых в их дыре узнают лишь спустя годы. Хочет ли он на самом деле просто жить с ним в маленькой квартирке, танцевать и по вечерам слушать, как Юнги ему играет? Хочет ли он потратить часть своей вечности на человека, чей век короток и мимолётен, словно звон колокольчика. - Если бы мы жили какие-то другие жизни, - шепчет Юнги никому конкретному. Даже не себе. Но Чимин всё равно его слышит и трогает за подбородок, привлекая к себе. - Мы можем. - Что? - Мы можем, почему нет, - жмёт Чимин плечами. – Давай просто уедем. Вернёмся в столицу, ты ведь так туда хотел. Купим квартиру, заведём кошку. Или хочешь собаку? Будем растить на балконе цветы. По выходным готовить пулькоги. Хочешь? Юнги ошеломлённо моргает. Хочет ли он? - А ты? - Юнги-я, - тянет Чимин ласково. – Я ведь сейчас с тобой, верно? Неважно где, я просто хочу, чтобы ты чувствовал себя счастливым. И если церковь не даёт тебе быть таким, мы уедем куда угодно. Хоть на другой континент. - Я не думаю, что могу просто бросить... – что? Бросить что? Храм? Тэхёна? Этот город? Место, что болезненными шрамами навсегда останется на его спине? - Что тебя держит? – интересуется Чимин, подбадривая его в размышлениях. - Это мой единственный дом, - хмурится Юнги неуверенно. – Я прожил здесь всю свою жизнь. Этот храм, эта пристройка. Куры, сад, магнолии. А ещё поля на востоке, из-за которых завораживающе поднимается солнце в самый ранний час; бледный деревянный крест на крыше; песни вьюрков и тишина кладбища; привычка курить на телеге в компании Тэхёна. Юнги сам не замечает, как дыхание его становится резким и прерывистым. - Эй-эй, - шепчет Чимин взволнованно, обнимая своими ладонями его лицо. – Всё хорошо, слышишь? Я прямо здесь, ты чувствуешь мои руки? Подыши со мной, ну же. Юнги кивает. Он чувствует, и он может дышать, всё в полном порядке, кроме того, как сильно страх начинает сдавливать его грудную клетку от перспективы пустить всё на самотёк и просто убежать. - Мы не обязаны, если ты не хочешь, - замечает Чимин вскользь, поглаживая большими пальцами ему уши. - Я хочу, - хрипит Юнги и жмурится с отчаянием. – Я очень хочу. Но я боюсь оставлять его... Я боюсь оставить прошлое ради чего-то нового, - пытается сказать он на самом деле. Всё, что он создал, что возвёл вокруг себя, будто временный лагерь, походит на попытку из пепла и липкой грязи слепить себе новый дом. Все в этом городе никогда не было им любимо, даже храм, за которым он следил с особой тщательностью многие годы. Он лишь искал в этом аду что-то, что не сожгло бы его дотла окончательно. И, быть может, ему действительно пора просто найти для себя новый дом? Юнги вскидывает взгляд на Чимина. Что, если его новый дом не здесь, а где-то далеко за полями и холмами. В городе, где улицы устланы нефтяным битумом вместо кривого каменного мощеня. Где желтый свет ламп можно увидеть почти из каждого окна вместо свечи. Где звучит музыка чаще, чем звон колоколов. Где-то в маленькой квартирке у реки, и может быть, там даже растут магнолии. Может быть, они могли бы засадить балкон цветами и небольшими лимонными деревьями. Они с Чимином. - Наверное, мне потребуется время, чтобы отпустить это, - тихо говорит он после затянувшегося молчания. - Значит, оно у тебя будет, - кивает Чимин. – Мы не торопимся. - Ты, - невольно фыркает Юнги, и Чимин сначала обводит его странным серьёзным взглядом, а затем прислоняется лбом к его виску и шепчет. - Мне не нужна вечность без тебя, - говорит без грусти, просто честно. – Я ведь уже говорил тебе, что это выбор, а не обязательство. Юнги, боясь неправильно среагировать, молча поглаживает его по спине. - Состаримся вместе? – предлагает Чимин милым голосом, и Юнги всё-таки пораженно выдыхает. Он не может быть серьёзен. И всё же у Юнги, на самом деле, нет никакого права сомневаться в его решениях. Он лишь спрашивает: - Ты уверен? - Я давно это решил, - кивает Чимин твёрдо. – Правда, давно. У меня было время подумать над всеми «за» и «против». Юнги приходится с силой прикусить губу от силы чувств и той нежности, что на него внезапно накатывает. Чувство это рвётся из него, будто собака с поводка, и он ослабляет хватку. - Я люблю тебя, - признаётся он тихо. Чимин в его руках на мгновение замирает и тут же прижимается ещё крепче. - Ты не представляешь, как я тебя люблю, - всё еще без улыбки в голосе, будто ему действительно нужно было и услышать это, и сказать в ответ. - Тогда да, - шепчет Юнги. – Состаримся вместе. - Только не прямо сейчас, - посмеивается Чимин, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. – У нас так много насыщенных ночей впереди. Я ведь даже не успел сделать с тобой всё то, что обещал. Юнги задумчиво щурится. Чимин уже дюжину раз убил и воскресил его с помощью оральных техник различного уровня мастерства. Регулярно дарил ласки руками, несколько раз выгибался под ним, закидывая сильные лодыжки ему на талию. И один раз даже вобрал его член в плен, сидя сверху. И уровень его навыков в верховой езде, стоит признать, просто поражают. Но кое-что они и правда ещё не делали. Я хочу взять его, и брать ночами напролет. Юнги краснеет ушами, припоминая почти забытые чужие фантазии. - Нужно это исправить, - посмеивается он неловко, и Чимин сладко улыбается ему в ответ, втягивая его в медленный глубокий поцелуй. Ад холоден и пуст. Оказывается, падая с небес, отречённый от любви, дьявол остался в мире людей, чтобы найти того, кому его любовь будет необходима так же, как она необходима ему самому. Юнги не был там в тот момент, чтобы его поймать, но, поймав сейчас, больше не готов отпускать.