Freedom

Басы не щадят перепонки, цветные прожекторы грозятся лишить зрения каждого, кто посмотрит в их сторону. Всё вокруг грязное, шумное и хаотичное, люди отпускают себя под шлейфом всевозможных коктейлей, открывая миру все свои пороки — к утру всё равно никто ничего не вспомнит. Когда тебе двадцать один, подобные места кажутся самыми правильными — тут нет рамок, тут свободно. Можно отпиздить любого задохлика, трахнуть его после и накуриться шмалью — никто не посмотрит с осуждением. Здесь все собрались ради подобного. Лю Миню нравится эта суббота. — Эй, Сяо. Непримечательный темноволосый юноша в сползающих на кончик носа очках с круглой оправой расположился в самом углу барной стойки, изредка потягивая тёмный, ни чем не разбавленный коньяк. Классический костюм изрядно помят и потрёпан — рабочий день выдался не лёгким. На раздавшийся у самого уха голос он не обращает внимания, поэтому звавшему приходится слегка толкнуть его в плечо. Увидев, что на него наконец-то повернули тёмно-серый пьяный взгляд, Лю Минь давит тонкую ухмылку и размашисто падает на высокий стул рядом. —Глянь, что нашёл, — всё также гаденько и нереально довольно лыбясь, Минь тянет старшему брату маленький чёрный пакет. Лю Сяо ничего не отвечает, в пьяном выражении мельком блестит интерес вперемешку с недоверием. Но стоит ему узреть содержимое, как взгляд сразу холодеет, даже алкогольная дымка будто сходит. Абсолютно обычные, но слишком разные для набора составляющие: чернуха и смак. Сие добра не мало, точно больше тысячи долларов. — Нет. — четко и резко, не терпяще возражений. Лю Минь сразу сникает и строит брату щенячьи глазки, серьезно, только поджатых ушей и виляющего хвоста не хватает. Обычно подобным взглядом у братьев выпрашивают шоколадку или прикрыть перед родителями, но никак не ебучую дозу. — Ну Сяо, почему ты всегда отказываешься? Знаешь, как мне трудно было это достать.. Минь ещё ниже клонит голову, уложив заветный пакет на колени, и всё ждёт положительной реакции от брата. В который раз одно и то же. У них разница всего в два года, но ощущение, что во все десять. Лю Сяо всегда был в роли надоедливой няньки, пытаясь уберечь неугомонного младшего от бед. Но в этот раз не уберёг, и уже ничего не мог сделать. Когда-то пятнадцатилетнему, бесноватому и обиженному на весь мир подростку уже двадцать один, и Сяо не вправе ему что-то запрещать. Он пытался, честно пытался остановить брата, но тот всегда был упрямым, а насилие не действовало никогда — иммунитет с детства. Они много дрались, Лю Сяо запирал Миня дома на два месяца, перед этим обчистив всю квартиру на какие-либо вызывающие даже самую минимальную зависимость препараты, от марихуаны до парацетамола. Лю Миня тогда так ломало, что сам Сяо просто не выдержал и выпустил его «на волю», понадеявшись на благоразумие брата, но всё зря. Тот не просто не бросил, а ещё и старшего подсадить пытался. А ещё Лю Сяо прекрасно знал, как именно Лю Минь добывает себе дозу. И честно, хочется выжечь из памяти тот момент, когда он застал своего младшего брата на коленях перед жирным дилером, старательно заглатывающего чужой половой орган. Прямо у них дома. После Лю Сяо просто смирился. Смирился с ночными криками и метаниями по постели, смирился с Лю Минем, постоянно находящемся в невминозе, смирился с по-настоящему жуткими картинами ломок, смирился с ненормально болезненным видом младшего, смирился и постоянной вонью в квартире. Заверил себя, что уже поздно что-то менять и проводить воспитательные беседы. Сейчас, когда Лю Минь в очередной раз попытается протолкнуть ему порошок, Лю Сяо ни капельки не удивляется. Лишь кладёт руку на светлую макушку и, заглядывая в глаза с практически невидимой радужкой, медленно произносит: — А-Минь, нет. Завязывай с этим, я отойду. Сяо отнимает ладонь и торопливо направляется в сторону туалетов. От осознания, как именно брат достал такое количество дорогих наркотиков, становится тошно. Лю Сяо смирился, но не привык. Привыкнуть к подобному невозможно. Лю Минь в очередной раз не мог принять отказ брата, бегло оглядываясь по сторонам и останавливаясь на опрометчиво оставленном стакане. Виски. Лю Сяо сегодня необычно рассеян, раз так оплошал, предоставив ему такой шанс. И как же повезло, что в этот раз Минь взял именно растворимые порошки. —— Лю Сяо неимоверно ведёт. Состояние непонятное, словно на грани истерики, в голове звенящая пустота, в теле неподъёмная тяжесть, а перед глазами лишь разноцветные пятна вместо четких образов. Пустота в голове моментами делится местом с прыгающими туда-сюда совершенно несвязными мыслями, а ещё очень сильно ощущается полугодовой недотрах. Хочется кому-то засадить. Перед ним сидит его же брат, тоже в состоянии эйфории, но более-менее в сознании — уже обвыкся. Сяо долго не думает, да и думать нечем — мозги будто стали сплошной горячей жижей и утекли куда-то в район паха; поэтому без разбора берет чью-то широкую ладонь и с силой тянет примерно в сторону уборных, бормоча себе под нос в бреду. Обладателем руки оказывается Лю Минь, на веселе не особо сопротивляющийся: смысла не было — Лю Сяо даже под веществами знатно превосходит его в силе, и... ... сегодня Миню это совершенно не на руку. Ему не было больно, ему было отвратительно. Отвратительно от себя, отвратительно, что случившееся — целиком и полностью его вина. Отвратительно от того, что он не смог воспротивиться. Кремовая рубашка разорвана, брюки безнадёжно испорчены и валяются где-то в зассаном углу общественного туалета, светлые волосы взъерошены и спутаны, на коже расцветают красно-фиолетовые отметены, на щеке след от пощёчины, на запястьях уже появляются желтоватые синяки, а в глазах стынут слёзы. Грязные слёзы, то ли от отвращения, то ли эффект наркотиков, то ли образовались во время процесса. По бедру стекает чужое семя — "закончили" ему внутрь. Сам же он сидит на грязном умывальнике. Даже странно, что за это время никто не появился в этом свинарнике. Он до конца надеялся на помощь со стороны. Брат. Это с ним сделал его старший брат. И Лю Минь виноват в случившемся сам. Виноват в своей зависимости, в том, что пытался утащить на дно Лю Сяо. Одному на дне слишком холодно и скучно. И это не жалость к себе и не нытьё, это — рациональное осознание. С какой стороны не смотри: вся ответственность на Лю Мине. Жертва тут Сяо, а не он. Но Лю Минь ненавидит чувствовать себя виноватым. Именно поэтому, как только Лю Сяо очнётся, он ему обо всём расскажет. Тогда они оба будут чувствовать вину, и, возможно, одиноко больше не будет. Пора плыть к берегу.

***

Тянущее воспоминание шестилетней давности невольно заставляет ёжиться. Надо сказать Лю Сяо найти препараты посильнее — недосып обрёл слишком большое влияние, стало трудно контролировать мысли. Лю Минь выпрямляется и откидывается на спинку, трёт переносицу. Наконец, в дверь коротко стучат. Сейчас придётся сообщить не лучшие новости. «Войдите.» — глухо раздаётся из-за массивных дверей. Сяоши обречённо выдыхает через нос и медленно проходит в кабинет начальника. Светлое помещение каким-то образом оставалось мрачным и неуютным. Напротив входа во всю стену расположено панорамное окно с видом на Шанхайские высотки в вечернем свете. По правую сторону стоит прозрачный затемнённый журнальный столик квадратной формы и три кресла тёмно-красного цвета вокруг него. По левую же — небольшой диван в цвет кресел, несколько полок с разного рода документацией и мини-бар, замаскированный под сейф. Над диваном висит картина с не особо вписывающимся пейзажем и, Сяоши готов руку на отсечение дать, что-то под собой скрывает. В самом центре размещён длинный стол из тёмного дерева под стать двери, а за ним на кресле развалился обладатель кабинета, бесцеремонно закинув ноги на столешницу; что-то читает. Сяоши на представленную картину лишь глаза закатывает — данная показуха со стороны владельца помещения была не редкостью; после негромко кашляет, как бы уведомляя, что он вообще-то ждёт. Лю Минь, оторвавшись от "безумно" интересного подросткового романа, строит наигранно-удивлённое выражение, издеваясь. — Чего это ты зайти решил? — строит до боли грустное выражение, продолжая спектакль. Лю Миню весело. Это не хорошо — он явно под наваждением. Новости ожидают неприятные. Чэн во второй раз закатывает глаза. О да, в этих блевотных стенах он сделает это ещё не десяток раз — может себе позволить подобные вольности . — Ты меня вызвал, я пришёл. Жду указаний. Теперь на лице Лю отображается прямо-таки мультяшная злость. Серьёзно: светлые брови нахмурены, нос сморщен, уголки губ кривятся вниз, кажется, что даже щёки покраснели. Для полноты картины только костра на голове не хватает да пара из ушей. Точно, ещё противного свиста закипевшего чайника. — Да как ты со своим боссом разговариваешь?! Не забывай, я тебя в любой момент могу вышвырнуть на улицу! Сяоши тихо прыскает, борясь с желанием засмеяться в голос. Лю младший такой поехавший. Как и он сам, в принципе. Конечно, никто никуда Чэна не выкинет, исполнитель знает, что дорог. А подобные сцены продолжают вызывать слишком много противоречий: с одной стороны стираются рамки хозяин/подчинённый, и хочется тупо отпустить себя, с другой же — такие шутки никогда не сулят хорошего. Это как некий ритуал: наржаться перед-во время-после пиздеца, чтоб страшно не было. Они преступники, моральные уёбки и переломыши, но люди. Люди боятся. — Переигрываешь. Тебе б в актёры, и чего только машинами занялся? — Сяоши подхватывает, задумчиво почесав подбородок. — Ах да, компанией занимается твой дорогой старший брат, а ты только хуи да меня на задания пинаешь. Не стыдно перед Сяо? — он ни капельки не стесняется в выражениях. Сейчас ему можно. Но во взгляде Лю Миня скользит резкий холод. Он ошибся, и всё-таки нельзя? Этот человек мог заставлял невольно перетрухнуть одним лишь пронзительным прищуром. Да, Лю Минь такой поехавший. Иногда создаётся впечатление, что у него расстройство личности. Резкая смена настроения, острое выражение — Лю Минь душит своим давлением. Сяоши быстро ловит перемены, отбрасывает ненужные мысли, встаёт ровнее. Минь тяжело выдыхает и нарочито-вежливо улыбается, складывая руки в замок. — Сядь, прошу. Чэн послушно садится, пододвинув кресло поближе к столу, готовый внимать. Лю Минь привычным движением уставше трёт переносицу, перебирает бумаги, попутно объясняя причину вызова. — Знаешь, солнечный мой, у тебя, а конкретнее у всех нас, могут возникнуть проблемы, — отрешённый тон остаётся размеренным и чётким. Значит, игры в угадайку не будет — ситуация слишком серьёзная. Сяоши по привычке не осознанно выгибает правую бровь — единственный признак повышенной настороженности. — Ли Тяньси много выяснила про Кейла нашего. Говорит, бывший, а может и нынешний информатор русской ветви. Но всё слишком не точно — последние источники трёхгодовалой давности. Ван Цзюань тоже пробила его — ноль данных. Нигде законно не числится подобная ему особа. Чэн Сяоши хмурится в непонимании, сжимается. Картинка в голове не сопоставима. Лю снова даже не смотрит на него, прекрасно понимая, о чём он думает. — Знаю, у тебя много вопросов, — Лю Минь откладывает бумаги и, откинув голову, уставляется в высокий потолок. — Но подумай сам, русская мафия не могла не использовать наши границы целых три года. Значит, будь Кейл предателем, в первую неделю ухода лишился б головы. Даже если бы ему каким-то невероятным чудом повезло скрыться от этих головорезов, то точно не на территории Китая. Наши границы слишком тесно сотрудничают. Чэн устало жмурится, проводит ладонью по волосам, оттягивая пряди. Кажется, мигрень усиливается. — Тогда я вообще ни черта не понимаю,— выдыхает обречённо. — Мы пока тоже. Он говорил про приёмного сына, но существуй тот на деле — ничего не стоило бы на них выйти. Тем более русским. Об усыновлении тоже данных нет. В общем-то, все мы знали, что Кейл далеко не чист, но развязка теперь выглядит даже страшнее предполагаемой. Если Кейл всё ещё имеет связь с Россией — это неофициальное объявление вражды. Будет не просто, скорее всего, по душу Моргана идёшь не только ты. В прочем, это всё — лишь теории. Лю Минь-таки удостаивает исполнителя полным безразличия взглядом. Будто не он объяснял, что от Сяоши сейчас зависит. На кону смерть в русском плену. Попадёшь к этим нелюдям — будешь молить о собственной кончине. Дилберт утыкается лицом в ладони и глухо мычит. Надо думать. Ошибки сейчас не допустимы, даже если всё сказанное Лю Минем — лишь догадки. Сяоши надеется, что они не оправдаются. — Дил, — коротко и строго, заставляет обратить внимание и отвлечься. Сяоши медленно поднимает голову, выглядя крайне потерянно. Лю Минь корпусом к нему поворачивается, улыбается мягко. Как ребёнку. — Не подведи, Дил. Чэн Сяоши ещё с полминуты не двигается с места и, выдавив из себя тихое, но твёрдое «да», направляется к двери. — И скажи Лю Сяо, чтоб тоже ко мне зашёл. Усмешка и резвый кивок. — Снова недосып доканал? — Он самый. Так беспечно. Даже слишком.

***

Закат наступает слишком неспешно для октябрьского вечера. В половине шестого обычно уже густеют сумерки, но не сегодня. Сегодня ярко-оранжевый, красивый, но в это время совершенно не греющий шар задерживается. Звёзды безумно красивы, но крайне бесполезны. Солнце — тоже звезда, но оно отличается. Солнце красиво, безусловно, но и пользу приносит безусловную. Лу Гуан не любит жару — в пекло бледная кожа краснеет и обгорает до волдырей, из-за этого приходится потеть в закрытой одежде и наносить тонны защитного крема. Но ему нравятся дни, как сейчас: погода солнечная, но на улице умеренно-прохладно. Лу любит Солнце, но предпочитает делать это издалека. О такую прекрасную звезду можно страшно обжечься. Сегодня пятнадцатое октября, день, когда единственная полезная звезда отложила свой заход. Лу Гуану пятнадцать, это его последний год в средней школе. Скоро ему становиться старшеклассником. От этой мысли ни горячо, ни холодно — безразлично. Как и всегда его жизнь просто идёт по намеченной дороге без целей. Но сейчас всё это не имеет значения. Прямо сейчас Лу Гуан сидит на пошарпанных трибунах школьного стадиона и наблюдает Солнце в человеческом обличии. Солнце — подросток в мятой рубашке, с перекошенным галстуком и отросшими тёмными волосами, путающимися от быстрого бега. Он одиноко передвигается по баскетбольной площадке, набивает оранжевый мяч, подпрыгивает, забрасывая снаряд в кольцо с порванной сеткой. Но вот Солнце неожиданно останавливается, перехватывая мяч и ловит его взгляд. «Янтарные» — мельком думает Лу Гуан, когда свет падает на ранее карие радужки Солнца. Они, оказывается, так близко друг к другу. Буквально в половине метра. — Я тебя тут раньше не видел. Ты новенький? — школьник, которого он уже множество раз обозвал именем звезды, щурясь, улыбается Гуану. А Лу Гуан будто разом тупеет — ни мысли в голове, кроме одной единственной: — Ты похож на Солнце, — в слух, не осознавая. А когда осознание приходит через пару секунд, неловко сглатывает, пряча взгляд. Школьник глядит не мигая и вдруг хохочет заливисто. Красиво. Так горячо и красиво по-солнечному. Лу Гуан завороженно уставляется на зажмуренные глаза, тонкие губы, растянутые в открытой улыбке, ровный ряд зубов и ямочку на правой щеке. Звук смеха, такой чистый звук, действительно напоминает что-то невозможно летнее. Фантомно пахнет апельсинами и олицетворяет свободу, свойственную жаркому времени. Насмеявшись, солнечный подросток медленно умолкает, переводит дыхание и наклоняется ближе. — Серьёзно? С виду вроде не похож. И Лу Гуану в этот момент так по-детски сильно хочется возмутиться и начать объясняться. Но он привычно сдерживает порыв, отвечает спокойно: — Просто глупость, не бери в голову. Гуан смотрит ровно в яркие глаза, своих не отводит. Он уверен, что собственные радужки под светом сейчас выглядят голубыми — ему ни раз о чём-то подобном говорили. Наверное, он и правда глуповат, раз в эту секунду думает о солнечном дне на море. — Ты странный. Знал об этом? — Солнце не выдерживает гляделки первым. — Знал. Ты не первый, кто так считает. Школьник смешливо фыркает и подходит ещё ближе к трибуне, совсем не оставляя пространства. — Ты так и не ответил. Ты новенький? — Нет. Я тут с самого начала, класс 9-1, корпус 3. Солнце снова тепло улыбается. — Тогда понятно, почему я раньше тебя не видел — мы в разных корпусах. Я из 9-3, корпус 2, — и легко тянет руку. Лу Гуан растерянно отвечает на рукопожатие, обхватывая горячую ладонь своей прохладной. Улыбка становится чуть хитрее. — А теперь идём, покидаешь со мной! — довольный заявляет и, перехватывая руку крепче, тянет Лу Гуана на себя. Тот совсем не против. Лу Гуан впервые чувствует себя настолько хорошо. Бегая по резиновой площадке и перебрасывая мяч, доводя себя до взмокших волос и напрочь сбитого дыхания, он ощущает себя безмерно счастливым, отдаваясь моменту. Случайные касания, громкие колкости, шутливые толчки, пропитанная потом рубашка и блеск янтарных глаз — всё создаёт невероятную атмосферу без рамок. Это была первая и последняя игра Лу Гуана с Солнцем.

***

Ученический пропуск, вымазанный грязью и кровью, лежит на пыльном асфальте. На нём фото темноволосого подростка с карими глазами. Но Лу Гуан знает, что настоящий цвет напоминает свежий пчелиный мёд. «Чэн Сяоши» — гласит наполовину стёршаяся надпись на картонке. «Чэн Сяоши» — так звали человеческое Солнце.

***

Трель телефона противно режет по ушам. Лю Минь, задремавший прямо на рабочем месте, не глядя поднимает трубку. — Минь, это срочно, попроси Тянси чекнуть Моргана, — голос исполнителя, полный отчаянного волнения, мягко говоря напрягает. Даже не поздоровался. Лю Минь резко выпрямляется и трёт веки, приходя в себя. Что-то случилось. — Дил? Зачем? Что у тебя происходит? По ту сторону прозвучит тяжёлый вздох, а после, тихо, но холодно и твёрдо: — Цель пропала с радаров. Я направляюсь в последнюю отмеченную точку.

***

«Твою ж матушку!» — в очередной раз проносится в мыслях. Сяоши уже тысячу раз выругался на разных языках, в том числе на русском и немецком. На немецком, потому что маты на нём звучат брутально и гавкающе; на русском, потому что не знать русский мат нельзя. Особенно, если ты гражданин дружественной страны. Русский мат — искусство, которым никто, кроме русских, в идеале не владеет. Но любой китаец знает хотя бы парочку ругательств оттуда. Сяоши летит на байке, мотор громко ревёт. На экране навигатора красным мигает точка — непримечательный спальный район. Жертва последний раз была обнаружена именно там. Под курткой бронежилет и два ремня с кобурой, в каждой по пистолету и запасному магазину. По карманам распиханы баллончики с распыляемыми быстродействующими веществами, в перчатках спрятаны лезвия на случай рукопашного боя. Балисонг за пазухой тоже имеется. Сяоши на любое задание экипируется полностью — мало ли, что может случится. Сегодня вот случилось. Единственный минус — неудобный бронежилет, тяжёлый и сковывает движения, в случае погони или побега придётся оперативно скидывать. Что могло произойти? Его опередили? Этот Кейл нанял ещё кого-то? Быть не может, Сяоши всё подготовил в кратчайшие сроки. Знакомый округ проверяли, заказы на звёзд шоу-бизнеса никому больше не поступали. Неужели всё-таки..? Нет. Нет-нет-нет. Если это Их рук дело, то ситуацию вполне можно сравнивать с концом света. Если в происходящем замешаны Они, то для Лю Миня, Чэн Сяоши, всей их конторки и бедняги-Брука — это конец. Лучший исход: вся компашка Лю останется на помойке драться за еду с голубями, или окажется за решеткой с пятью пожизненными каждый; более вероятный же: придётся распрощаться с жизнью. Причём само "прощание" будет ужаснейшей частью. Моргану, как жертве и нежеланному свидетелю в любом случае грозит смерть. Сяоши предупреждали о такой вероятности. Предупреждал сам Лю Минь. Лю Минь ошибается крайне редко, но сейчас остаётся только ставить на его просчёт и мысленно молиться. Мог бы — Сяоши и вслух бы помолился и на колени бы встал, но это будет уж слишком извращённым богохульством — молиться за свою жизнь, при этом рассчитывая забрать другую. Сейчас остаётся только нестись двести в час, не глядя на светофоры и лавируя меж машинами. Неофициально арендованный байк потом придётся бросить — уж слишком засветил он фальшивыми номерами на камерах. Чэн Сяоши больше не матерится на русском.