Pretium Silenti

14 Dies et Nox День и ночь

По мере продолжения наказания, Леопарду становилось все хуже. С привязанными к мачте локтями и запястьями, плечи принимали на себя большую часть веса. Солдаты и ноги тоже привязали к мачте. Иногда ей удавалось опираться на ноги на нескольких минут, снижая давление на руки и ребра, позволяя крови добраться до пальцев. Свежий воздух и чистый горизонт превратили ее вездесущую морскую болезнь в постоянную тошноту. Хуже всего было непрекращающееся ворчание матроса, привязанного за ее спиной. Мужчина проклинал Завоевателя, богов, солнце, корабль и даже веревки. Но главным образом он проклинал находящуюся позади него лживую суку, ее родителей, ее пол и ее молчание. Его голос был как заноза под ногтем – вездесущий, приводящий в бешенство, от которого никак не избавиться. Закрыв глаза, она представляла себе тысячи способов заткнуть его, и каждый следующий был отвратительнее предыдущего. Когда перевалило за полдень, его собственное ворчание, наконец, сделало это за нее. Голос матроса стал более хриплым под палящим солнцем, потом перешел в сипение и вскоре сменился шепотом. Наконец, он замолчал, только изредка пытаясь привлечь внимание стоном, когда кто-то проходил мимо. И гладиатор от всего сердца обрадовалась его молчанию. Но в тишине ее беспокойство все росло. Гладиатор повторно проиграла в своем сознании суд, в поисках любых намеков на намерения своей хозяйки. Разве Завоеватель не поверила ей? Разве ассасин не сказал ей то же самое, что сказал Леопарду? И память ответила, что не было никаких доказательств. Все бы ожидали, что Завоеватель определит суровое наказание за действия своего раба, независимо от того, сколь обоснованными они были. Если взглянуть с этой стороны, все могло быть намного хуже. Ее хозяйка не сделала ничего больше, чем сделал бы любой другой. Так почему же она чувствовала такое негодование? Ей потребовалась большая часть дня, чтобы отыскать ответы, и то, что она нашла, выбило ее из колеи. Леопард начала думать об их взаимодействии, как о чем-то большем, чем отношения хозяйки и рабыни. Она могла бы поклясться, что видела в глазах Завоевателя какой-то проблеск уважения, выходящий за пределы знати и рабства, известности и бесславия. Разве сама Королева Воинов не поднялась с низов? Когда они спарринговали, это было как танец, движения которого известны только им. Весь мир исчезал; стены, цепи, люди уходили вдаль – оставались только они двое, поле сражения и звездное небо. И будь она проклята, если Зена тоже не чувствовала то же самое. Видимо, нет. Завоеватель была всего лишь очередным хозяином, а она сама – всего лишь очередным вложением денег, которые можно сохранить, а можно и промотать. Гладиатор была глупой и слабой, воображая себе что-то большее. Такие мысли кружились в ее голове, как соперники в Круге. Леопард отгоняла их, но они возвращались, как только она позволяла себе отвлечься. Бывали моменты, когда ветер ревел как дыхание Посейдона, и она думала об одеяле, отражающем холод. А когда жар солнца превращал ее горло в пустыню, она вспоминала разбавленное вино, которое смягчало ее боль ночью. Завоеватель сказала, что гладиатор столь пренебрежительно отнеслась к ее великодушию. Она была не права. Леопард боялась этого. Каждый доброжелательный жест прорывал отверстие в ее сердце, а она провела годы, укрепляя его, пока оно, сморщенное, не превратилось в ее груди в лоскут старой кожи. Неожиданное великодушие ее хозяйки заставило иссохший орган набухнуть, будто бутон пустынного цветка, которого коснулся дождь. Она хотела бы возненавидеть воительницу за это. Какой-то крошечный кусочек из глубин ее души так и поступил. Но она провела так много времени, изучая искусство выживания, что ненависть стала непрактичной тратой драгоценной энергии и ресурсов. Ненависть нужно лелеять, нянчить, породить на свет. Она не была способна на такую материнскую заботу. Гнев был чистейшим инструментом для выполнения того, что должно быть сделано. Сейчас она нуждалась в этой силе. В этом и в гордости. Она не позволит такому пустячному наказанию сломить Леопарда. Так что она продолжала висеть там, скрывая дискомфорт, стараясь, чтобы ее лицо и тело были неподвижны, встречая взгляд каждого, кто осмеливался посмотреть на нее. Особенно Завоевателя, которая поступала так много раз в течение дня. Такая демонстрация становилась все более сложной с приближением ночи. Холодный ветер казался копьем, врезающимся через грубое полотно прямо ей в грудь. Гладиатор напрягала мышцы, пытаясь создать броню против невидимых ударов. Сопротивление, как и ненависть, требовало усилий. Когда яркий лик Селены поднялся на черный купол неба, окрасив корабль молочно-белым светом, ее тело – ее броня – уступило, сотрясаясь сильной дрожью. Ее трясло так сильно, что это причиняло боль. Было все труднее координировать свои движения, когда она пыталась опереться на ноги, чтобы уменьшить давление на грудную клетку. Поздно ночью, когда луна дошла до высшей точки своего похода, движение на палубе заставило ее поднять голову. Завоеватель вышла из каюты, накинув на плечи теплый плащ. Светлые глаза оглядели корабль, преднамеренно остановившись на своем новом приобретении. Сквозь дрожь, гладиатор ответила пустым взглядом. Воительница отвернулась и поднялась на ют, чтобы сменить капитана. Леопард хотела наблюдать за ней, изучая каждое движение. И хотела, чтобы воительница чувствовала ее взгляд, знала то, что знает она. Что Леопард висит там из-за нее. Что цена за помощь Завоевателю – страдание. Что она выбрала подчиниться, выносить голод, унижения и боль, потому что... потому что хотела доказать, что она больше, чем просто рабыня. Все, в чем она нуждалась – это минимальное подтверждение, самый легкий намек на понимание, любая мелочь, которая дала бы ей надежду на то, что ее выбор не был напрасным. Завоеватель не уделила ей больше и секунды внимания. Постепенно сознание Леопарда затуманилось от холода, мысли куда-то пропали, и она просто смотрела, застывшая в напряжении длинных мускулов, мерцании бледной кожи, жаре алых губ. Она больше не дрожала. Она понимала, что должна волноваться, но вместо этого чувствовала только облегчение от передышки. Через какое-то время что-то ткнуло ее в ребра. Еще раз, сильнее. Третий тычок, наконец, сорвал стон с запекшихся губ. – Пей. Что-то теплое коснулось губ. Рабыня впитала каждую каплю жидкости, вынудив себя поднять тяжелую голову и заставляя сухое горло работать. Это был слабый теплый бульон, ничего более. Не имеет значения. Она почувствовала прилив тепла, отгоняющего оцепенение сна и смертельную пелену. Солдат передвинулся по вантам, чтобы напоить матроса. Тот тоже очнулся только после резкого обращения и принялся жадно глотать из деревянной чаши. Над ними почти полная луна начала клониться к горизонту, обещая рассвет через пару свечей. Гладиатор посмотрела вниз, встречая еще один бледный лик, сияющий ей. Что Завоеватель видела на рее? Животное? Смутьяна? Угрозу? У нее не осталось сил ни на гнев, ни на браваду. Только один долгий взгляд. «Я все еще здесь». Жесткий ответный взгляд только слегка смягчился. Затем, почти неуловимо, Завоеватель кивнула. Глаза медленно закрылись, ее сердце принялось усиленно качать кровь. Когда она снова открыла глаза, Завоевателя уже не было.