evening
1 марта 2025 г., 00:16
Первый курс химиотерапии остался позади. По словам врачей, лечение показало хорошую эффективность, но необходим как минимум еще один курс, чтобы болезнь вышла в ремиссию. Только тогда будет возможна пересадка костного мозга. Оставалось лишь одно «но»: на данный момент подходящий донор так и не был найден. Врачи настоятельно рекомендовали не поднимать панику на этом фоне, ведь времени еще достаточно, и поиск непременно даст свои плоды.
Совет особо и не актуален, говоря по правде. Сугуру все реже ловит тревогу по этому поводу. Еще недавно это казалось чем-то невозможным, но что-то заставило его поверить в реальность своего выздоровления. Вероятно, на это повлиял как минимум положительный ответ организма на химию. Естественно, он понимает, что пересадка не гарантирует выздоровление, а нюансов вообще слишком много, как и исходов. Более его это не так интенсивно и часто пугает, ведь за время, прошедшее с начала весны, он уже успел пройти все стадии принятия неизбежного.
В тот день, когда врач сообщил результаты обследования, проведенного после курса лечения, вся дружная команда поддержки, в составе которой были его родители и Сатору, находилась рядом с Сугуру в тесном кабинете. Сатору и вовсе не отпускал его руку, и Сугуру тогда усмехался про себя: они словно копируют сюжет какого-то драматического фильма. Он даже был почти уверен, что видел такой по телевизору когда-то давно, разве что концовка там была отнюдь не счастливая. Мать тогда плакала, но то были слезы радости, а отец крепко обнимал и его, и Сатору. Родители в принципе были невероятно благодарны ему, ведь его трудами Сугуру регулярно приходил в норму даже после самых тяжелых дней. С его же помощью Сугуру по итогу не сильно потерял в весе, а также радовал врача хорошими результатами анализов крови.
Первый раз они собрались все вместе в квартире Сатору и даже Сёко пригласили, ведь все хотели отметить не только успешно пройденный курс лечения Сугуру, но и выздоровление самого Сатору, которого родители уже и в самом деле приняли как сына кровного и полюбили ничуть не меньше. Вечер воистину вышел душевным. Это выглядело не иначе как теплая посиделка в кругу семьи. Улыбки не сходили с лиц, а смех и бесконечные беседы не давали тишине и шанса опуститься на согретую теплом компании комнату. Никто не знает, чем все может обернуться в конечном счете, но тогда каждый по-настоящему смог поверить в лучшее.
— Так, Сугуру, уйди отсюда. Я и сам смогу вымыть посуду, а ты лучше отдохни, — Сатору оттолкнул локтем Сугуру, который был серьезно настроен и уже натягивал виниловые перчатки.
— Да я вроде бы не немощный, и один ты тут надолго застрянешь.
Вместо тысячи слов один лишь строгий взгляд, который заставил Сугуру смиренно опустить голову и капитулировать.
Из колонок доносилась тихая музыка, когда Сугуру вернулся в комнату и застыл, не зная, чем бы себя занять. Лежать надоело, да и сил сейчас было явно побольше. И тогда его потянуло к пробковой доске, которая уже почти полностью была заполнена их фотографиями.
Больше всего вызывали тепло внутри полароидные снимки, пусть Сатору и недолюбливал фотоаппараты мгновенной печати, но было в них что-то особенное по мнению самого Сугуру. Их нельзя исправить, нельзя отредактировать. На этих небольших фотокарточках застыл тот момент, когда прозвучал щелчок затвора. Может, они не отличаются четкостью и цветопередачей, но и у этого есть своя романтика.
Взгляд пошел дальше и уткнулся в небольшой рисунок на разлинованном листе, приделанный к доске кнопкой с белой шапочкой. Для Сугуру стало настоящим открытием в свое время, что Сатору еще и рисовать умеет красиво. У него словно все получается идеально, за что бы он ни брался. И на том рисунке, конечно же, был снова он — Сугуру, кого Сатору нарек своей музой. Он тогда сидел в кресле, с запоем читал Сафона и, погруженный с головой в сюжет, даже не замечал звуков карандаша по бумаге. Однако же периодически со смехом зачитывал некоторые фразы Фермина Ромеро де Торреса, находя их жутко забавными. Этот персонаж вообще ему сильно запал в душу еще с первой книги цикла.
Нашлось на доске место и для фотографий с самим Сатору, которые обычно делал Сугуру исподтишка. Он мало что понимает в этом деле и ему совершенно не важно соблюдать все многочисленные требования к созданию действительно хорошей фотографии. Все это, в сущности, незначительно: Сатору красив на каждом снимке при любых обстоятельствах, независимо от способностей и таланта, фотографирующего его, и именно поэтому Сугуру даже не позволял подвергать их обработке.
Созерцание увлекло его далеко и надолго, накрыли воспоминания о тех днях, когда был сделан тот или иной кадр, и вот его уже сзади обнимает покончивший с мытьем посуды Сатору.
— Мне кажется, пора отправиться в Икею за второй доской, — произнес Сатору, нежно потираясь носом о чужую шею и наслаждаясь запахом родного тела. — Еще и за фрикадельками с брусничным соусом и горошком заодно зайдем, как ты любишь.
— Знаешь, чем подкупить, — усмехнулся Сугуру, подставляя шею для ласк. — Но новая доска вряд ли понадобится. Все равно давно никуда не выезжали, а во всех доступных локациях уже перефоткали все.
— Тогда спешу тебя обрадовать. Это был сюрприз, на который, если что, твои родители и лечащий врач дали добро…
Сугуру резко обернулся и удивленно посмотрел на Сатору. Тот же смотрел в ответ с улыбкой, явно довольный собой и своей идеей.
— Я тут, в общем, распланировал небольшую поездку. Просто прогуляться по разным местам, пока еще тепло и погода хорошая. Программа, по правде, не то чтобы насыщенная, рисковать здоровьем нельзя, но, знаешь, даже посидеть на нормальном пляже, мне кажется, было бы уже большим разнообразием в сравнении с торчанием дома.
Глаза засветились. Сугуру даже и не мечтал о таком, все же болезнь накладывает свои ограничения, да и лишних денег у него не имеется. Поэтому он повернулся уже всем телом к Сатору и бросился ему в объятия. Сейчас даже не хочется ворчать по поводу необдуманных трат, не хочется хоть как-то оспаривать решение. Хочется просто вот так молча обниматься, дарить улыбку, полную благодарности, и прижиматься к самым мягким губам на свете.
Но Сугуру не был бы Сугуру, если бы не находил в любой ситуации возможность для обострения чувства вины и откровенного самоедства: он так скоро забыл про Шизуко, будто все то, что было с ней, было чем-то несерьезным. Как будто он просто воспользовался ею в свое время, словно костылем, чтобы встать на ноги после прямого падения в бездну.
Какое после этого право он имеет быть счастливым? Он же причинил боль близкому человеку. Видел в последнюю встречу по глазам и мелкой дрожи ее тела, насколько сильно он ее ранил. Уже нет такой уверенности в том, что цель, кажущаяся благородной, оправдала средства.
Как бы все сложилось, если бы Шизуко знала обо всем, осталась с Сугуру, но он бы в конечном счете все равно встретил Сатору? На одной чаше весов находятся верность, что для него всегда было приоритетом, обещания, ответственность. На другой же — человек, перевернувший весь мир, ставший не просто уже лучом света, а целым солнцем, что дарит свое тепло и чувство счастья просто лишь своим присутствием. В этом плане Сугуру словно всегда была уготована роль Меркурия, что так отчаянно тянется к солнцу, хоть никогда его не достигнет. Так что в этом вопросе нет уверенности ни в одном варианте ответа.
Однако совершенно очевидно, что Сатору — это совершенно другое, как бы банально это ни звучало. Он как половина души Сугуру, без которой существование становится бессмысленным, лишенным истинных цветов, полным бесконечного поиска недостающей части себя; как потерянная после перерождения родственная душа, лишь встретив которую он начинает понимать, для чего все было нужно. Кажется, будто в любой из вселенных им было суждено сойтись вместе, словно, не произойди это, начнутся глобальные катаклизмы, солнце перестанет греть Землю, войны охватят всю планету и случится самый настоящий апокалипсис. Не иначе как один из законов вселенной, заложенный еще в начале времен.
Тогда Сугуру лишь обманывает себя, если думает, что у него есть больше одного варианта ответа. Вина, что так стремится захватить все тело не хуже болезни, не дает посмотреть правде в глаза. Страшно признать, что ты еще более гнилой, чем долгое время думал. Но ведь так хочется выбирать свое счастье. Его Сугуру и выбрал, но мужества пока не хватает, чтобы признаться себе в том, что он поступил верно. Конечно, не для Шизуко, но для себя и Сатору — да.
Сатору знает об этом. Знает вообще обо всем, что грызет Сугуру перманентно. Ему даже не нужно рассказывать что-либо, ведь он понимает многое — если не все — даже без слов. Пусть в его арсенале нет ни одного инструмента, что помог бы Сугуру обрести в душе полный покой, но он всегда может взять крепко за руку, подставить плечо, поддержать на всем пути принятия себя таким, какой есть. Сатору же принял его со всеми лучшими чертами, равно как и с худшими. Наверняка и Сугуру рано или поздно, беря с него пример, сможет сбросить с себя маски, слепленные из моральных установок, воспитания и чувства справедливости, и посмотреть в глаза правде. Он ведь вовсе не плохой человек, не так уродлив изнутри, как думает, но тяга к тому, чтобы быть не меньше, чем святым, не дает ему быть тем, кто он есть на самом деле, и не позволяет до конца слушать свое сердце, стремясь задушить его порывы сухой логикой и рациональностью.
И лишь самая обычная в глазах простых и здоровых людей поездка для Сугуру становится большим, пропитанным радостью и спокойствием событием. Там, в чуждых ранее краях, ему удается отпустить себя, почувствовать свободным и ощутить счастье, за которое ему больше не стыдно.
***
Можно даже сказать, что это было похоже на медовый месяц. По крайней мере Сугуру всегда представлял это именно так, если ему попадалось это словосочетание. Соленый запах моря. Неторопливые прогулки. Уличные торговцы, на чьи призывы Сатору всегда откликался, скупая все безделушки на свете, ведь «ты что, не хочешь привезти родителям сувениры?». Завтраки в постель. Ленивые дни в кровати под любимые для обоих фильмы. Медленные танцы посреди улицы под звуки музыкантов любителей и голос Сатору. Замки из песка. Сбивающие с ног волны. Знакомство с подводным царством через прогулку по океанариуму. Тихие молитвы в святилищах под шепот других прихожан. Простые парные кольца, на которых настаивает Сатору, но на которые Сугуру закатывает глаза, пусть в душе и светится от счастья, хоть и признавать того не хочет. А еще любовь. Море любви, волны которой окутывали все тело теплом, наполняя его счастьем и светом. В такое море не жалко уйти с головой и потонуть с улыбкой на лице. Возвращаться с небес на землю совершенно не хотелось, ведь там, дома, ждут сплошные проблемы, вставшие в длинную очередь и наверняка уже колотящиеся в дверь. И, конечно же, новый курс химии, от которой вены даже толком передохнуть не успели. Зато, вроде бы, успел сам Сугуру. Ему снова страшно, он ведь уже успел позабыть ту боль, что несет с собой агрессивная борьба за свое существование и будущее, но цель, что он поставил перед собой, слишком важна: он должен угнаться за Сатору, выздороветь, чтобы им не пришлось расставаться так рано, как это может произойти. В последний закат у моря Сугуру стоит по щиколотку в воде, смотрит вдаль и пытается запомнить все глазами, обонянием и кожей. Трудами Сатору он без лишних переживаний одет в шорты и рубашку с короткими рукавами, наплевав на то, какой болезненной выглядит его кожа, как пестрит синяками любых размеров и цветов. Все его переживания о внешности больше не имеют значения для него же самого, пока рядом Сатору, который любит его и обожает даже таким, и ему это известно далеко не только по многочисленным комплиментам, но и действиям, что порой красноречивее любых слов. Тем временем медленно проносятся в памяти все счастливые моменты, которые он запомнил с этой поездки. Это то, что лишний раз заставляет его хотеть жить. Жить, чтобы он смог вновь прожить все это, непременно держа за руку Сатору. Без него уже никак. Без него все лишается смысла. Сзади как раз незаметно для ушедшего в свои мысли Сугуру подходит Сатору, который закончил фотографировать все и вся, наверняка опять забив полностью память, и обнимает его со спины, сцепив руки на животе в крепкий замок, как он обычно и любит делать. Сугуру невольно улыбается, ощутив тепло, как от солнца, и откидывает голову на чужое плечо. Улыбка ненадолго меркнет, ведь он уже даже кожей чувствует непривычную костлявость Сатору. Еще пару дней назад он заметил, что Сатору заметно убавил в весе за эту поездку, но тот беззаботно успокаивает его, обещая начать питаться чаще и больше ровно тогда, когда спадет жара, которая, по его словам, и отнимает весь аппетит. Голову опять осыпают тревожные мысли, но Сугуру обрубает их на корню. В эту минуту совершенно не хочется думать о грустном. Он разберется и с этим, и со всем остальным потом, когда они окажутся в привычной среде, ведь прямо сейчас хочется просто насладиться этим моментом, последним вечером их «медового месяца». — Готов вернуться? — К этому вообще можно быть готовым? — Я уверен, что это последний для тебя курс, и больше тебе не придется это проживать. Да и я всегда буду рядом, ты же знаешь. Тем более твой лечащий врач сам похвалил меня за верный подход к делу. Конечно, Сатору всегда верит в лучшее и уж тем более в тех случаях, когда дело касается Сугуру. Даже если с ним самим происходит что-то крайне непонятное. Даже если сам он начал испытывать боль, которой не должно быть, и которая без сомнений является не просто тревожным звоночком, а целым колоколом, что бьет по ушам теперь уже каждый день. Но пусть хотя бы сейчас он сделает вид, что все хорошо, ведь в этот момент он хочет еще немножко побыть счастливым, осознанно цепляясь за неведение, ведь глубоко внутри понимает, что его время подходит к концу. Оттого он так крепко цепляется за настоящее, страшась момента, когда оно станет недосягаемым прошлым. — Да, наверное, ты прав, — признает Сугуру, проигнорировав самодовольные нотки в голосе Сатору. — Скоро все это закончится для нас обоих, и… Мы будем свободны, да? — почему-то ему так важно ощутить уверенность Сатору в этом, ведь своей снова словно недостаточно. — Будем. Обязательно, — уверенно говорит Сатору и оставляет поцелуй на чужом виске. Он прижимает Сугуру еще крепче к себе, радуясь, что тот не видит его лица. Непрошенные слезы наворачиваются на глаза от своего откровенного вранья, и в этих слезах, выхода которым он не дает, и боль, и счастье, и осознание того, что теперь он вряд ли сможет обмануть смерть, переиграть ее и победить, но он вновь делает над собой усилие, дабы забыть обо всем хотя бы еще на один вечер. И на ночь, конечно же. На, как окажется, последнюю ночь, когда они могут любить друг друга так, как хочется, без страхов и ограничений.***
Всю дорогу до родных краев Сугуру молчит как партизан. Лишь смотрит в окно, наблюдая за быстро сменяющимися пейзажами и думает, генерирует молчаливо все возможные варианты развития событий, никогда не озвучивая их вслух. Это его излюбленное занятие, которое он оправдывает желанием быть готовым ко всему, что может случиться. Музыка, что доносится словно отовсюду в салоне автомобиля, пытается привлечь его внимание, расслабить, и иногда это получается, — в те моменты, когда голос Сатору перебивает голос оригинального исполнителя. И тогда Сугуру невольно улыбается. Уголки губ совсем не слушаются его и ползут вверх, пока глаза с восторгом гуляют по профилю Сатору, останавливаясь на активно шевелящихся губах. Сугуру дает знак Сатору, чтобы он съехал на обочину, и он выполняет просьбу. Когда рука переводит рычаг коробки передач на режим парковки, Сугуру почти сразу отстегивает ремень безопасности и набрасывается с поцелуем. Он не отпускает Сатору, пока еще есть воздух в легких, а после молча отстраняется, вновь как ни в чем не бывало усаживаясь на свое место и пристегивая ремень. Щеки почему-то все еще алеют в такие моменты, и он отворачивается к окну, пряча явные признаки своего смущения. Это уже третья такая неожиданная остановка по велению Сугуру. Но Сатору не жалуется. Лишь с теплой улыбкой выезжает на трассу и едет дальше.***
Сугуру не верит. Еще, кажется, вчера они сидели на лавочке у пруда в парке, и Сатору, запинаясь, поведал ему, что отныне он здоров. Сугуру помнит каждую секунду этого момента. Помнит и то, как ему впервые за долгое время стало легко и спокойно на сердце. Даже трех месяцев не прошло с того дня, но вот Сатору сидит на коленях перед ним, еще даже не успев переодеться после возвращения из больницы, смотрит так уверенно, с улыбкой, будто ничего ужасного не произошло. Словно у него и сейчас есть заранее прописанный досконально план, который точно сработает и позволит ему прожить дольше, чем ему предначертано, победив проклятие, что сидит на плечах обоих, придавливая их своим весом к земле. — Нет. Нет, пожалуйста. Нет, нет, нет… Это… Этого не может быть, — это все, что успевает сказать Сугуру, прежде чем его стена самообладания рушится как по щелчку пальцев до основания, пропуская вперед рыдания. Ему жутко стыдно за то, какой он слабак, за то, что он словно ребенок рыдает в руках Сатору, лишь жалобно и еле разборчиво повторяя «не оставляй меня, пожалуйста», «не умирай, умоляю», тогда как это он должен успокаивать Сатору и утешать его, он должен быть в этой ситуации сильным, став надежной опорой. Но Сатору даже сейчас со спокойной улыбкой обнимает, нежно поглаживает теперь уже идеально гладкую голову Сугуру, парируя каждую его просьбу одной единственной фразой: «я никогда тебя не оставлю». Говоря так, он не врет. Не может такого быть, по его мнению, что какая-то там смерть сумеет отделить его от Сугуру. В любой своей форме он все равно будет где-то рядом. Даже если просто в сердце. Слез в Сугуру скопилось много, и он не отпускает Сатору, вцепившись в него мертвой хваткой, словно он вот-вот растворится в его руках, если хоть немного ослабить бдительность, до тех пор, пока последняя слеза не скатывается по его щеке. Тогда он отпускает Сатору, медленно поднимает голову и смотрит на него красными и опухшими от слез глазами. Чистые голубые смотрят на него с любовью и спокойствием, и от этого парадоксально становится лишь больнее. — И чего ты меня хоронишь раньше времени, дурачок? — спрашивает Сатору с усмешкой, нежно вытирая большим пальцем остатки слез с Сугуровых щек. — Прости, я… Это ты должен… А я… Черт, да что за дерьмо, — слезы вновь покатились по щекам, и Сугуру с раздражением начал небрежно смахивать их пальцами, иногда царапая нежную кожу. Сатору бережно взял его за руки, поднес их к губам и начал оставлять короткие поцелуи, не сводя глаз с любимых карих, которые смотрели на него в ответ с такой болью, какую, Сатору свято верил, он никогда ему не причинит, вот только у судьбы было свое, иное мнение, отличающееся от его собственного. Повисшую тишину нарушало лишь частое дыхание Сугуру, который всеми силами глушил остатки своей истерики, и звуки нежных поцелуев, на которых он старался концентрироваться, чтобы не провалиться в бездну отчаяния. — Ты ведь не сдашься, да? Скажи, что не сдашься, умоляю. Свой же голос слышался каким-то чужим, неправильным. В нем было столько отчаяния, словно Сатору уже вот прямо сейчас заберут из его рук, оставив ему лишь горстку праха в руках, просыпающегося сквозь пальцы. Но так не должно быть, верно? Они только нашли друг друга и им никак, совершенно точно никак нельзя расставаться. Только не тогда, когда они начали жить. — Эй, я разве похож на того, кто так легко опускает руки? — губы Сатору расплываются в привычной самодовольной ухмылке. Если ради успокоения Сугуру нужно вот так вот нагло врать — он будет врать, не краснея при этом. По крайней мере сейчас. По крайней мере сегодня. Ведь в противном случае Сугуру не сможет заснуть, а завтра у него по плану очередная химиотерапия, на которую он должен явиться выспавшимся и сытым. Тот факт, что жизнь Сатору неминуемо приблизится к закату, совсем не значит, что Сугуру должен последовать за ним. Напротив, если себя спасти он уже не в силах, то он будет до победного поддерживать огонь жизни в Сугуру. Он будет его опорой до тех пор, пока еще может дышать своими пораженными метастазами легкими. Сложно сказать, успокоило ли это Сугуру. Но в худшие времена как никогда хочется верить в лучшее. И он верит. Смотрит на уверенный взгляд Сатору и верит.***
Теперь, когда они оба вновь в одинаковом положении, поддерживать прежний уклад жизни становилось тяжело, но все еще не невозможно. Зная обо всем, Сёко стала вновь часто навещать их, заверяя, что у нее просто есть свободное время. На деле же она жертвовала собой и своим сном, лишь бы позаботиться о том, кого считала своим братом, и о том, кого он любит всей душой и сердцем. И она вовсе не жалеет о своем решении, понимая, что это буквально последний шанс, что это растянутое во времени прощание. Тогда так ли важно, что сон пришлось сократить вдвое? Поспать она успеет и потом. Родители Сугуру тоже не остались в стороне. Мать его так и вовсе настаивала на том, чтобы они оба переехали к ним, уверяя, что это лишь на время, что как только они окрепнут, то смогут вновь довольствоваться жизнью вдвоем. Сатору всячески отнекивался, уверяя, что они пока что справляются. Обмана в этом больше не было, ведь ему почти сразу после того, как стартовал рецидив, было отказано в дальнейшем лечении из-за глубоко запущенного процесса. Иными словами, химия лишь убивала его, не принося более никакой пользы. Конечно, можно было бы пойти против мнения врачебной комиссии, глупо надеясь на лучшее, но тогда срок его жизни значительно уменьшится, а Сатору не мог позволить себе уйти раньше, чем он поймет, что Сугуру, если не здоров, то хотя бы дошел до ремиссии и пересадки костного мозга. Вот только сам Сугуру встретил новость о решении комиссии с отрицанием. — Пошли они все к черту, раз не могут ничего сделать! Пока Сатору сидел на диване, завернувшись в плед из-за частого озноба, который стал нередко навещать его стремительно худеющее тело, перед его глазами Сугуру с крайне напряженным лицом наворачивал круги по комнате. — Сраная больница, полная врачей кретинов! — Сугуру, не надо… — Что? Предлагаешь послушать их? — Сугуру остановился и встал как вкопанный, уставившись на Сатору, который отреагировал на эту новость не так, как сам Сугуру того хотел. — Я не хочу так бездумно тратить драгоценное время. Пойми, что дело не во врачах. Все дело в моем решении, в моем выборе. И я не хочу стать в ближайшее время инвалидом, который не сможет себя обслуживать. — Прошу… — Сугуру подходит к Сатору, падает на колени перед ним и смотрит так умоляюще, что сердце щемит. — Не лишай себя шанса на жизнь. Не лишай нас жизни. Нет ничего неожиданного для Сатору в реакции Сугуру. Он знал, что его решение не примут, не поймут. Будет ложью, если Сатору скажет, что на месте Сугуру говорил бы иное. Он бы тоже не давал сдаваться. Он бы всегда помогал вставать и идти дальше, даже если на всем пути придется не просто держать за руку, а нести на своих собственных руках. Сатору бы сделал все для него. Разбился бы в лепешку, но заставил жить. Тяжело вздохнув, Сатору опустил голову. Этот взгляд Сугуру убивает его больнее, чем любая болезнь, вот только от этой боли обезболивающего нет. Он боится смерти, боится кануть в лету, не оставив ничего после себя. Боится оставить Сугуру одного. Даже думать страшно, как он, оставшись один, будет справляться с последствиями окончательного ухода Сатору. И в этот момент он понимает, что не позволит этому произойти. Он найдет контакты и встретится с человеком, которому хочет доверить Сугуру. Он должен сделать это, чтобы Сугуру не остался один. И он согласится на эту последнюю отчаянную попытку найти спасение хоть где-то, даже если в действительности его уже не найти. — В этой больнице мне точно уже не помогут… Давай поищем другую клинику, хорошо? Где больше ориентированы на такие случаи, как у меня. Глаза блестят от подступающей влаги, губы расплываются в благодарной улыбке. Сугуру согласно кивает и покрывает поцелуями лицо Сатору, повторяя бесконечное «спасибо». До поздней ночи Сугуру изучает многочисленные бумажки с результатами обследований Сатору, составляет картину, ищет клиники, изучает сайты и отправляет запросы к разным врачам, свято веря в то, что утром наверняка кто-то из них ответит и пригласит к себе на встречу. Этого не происходит. Ни следующим утром, ни потом. Но гаснет ли огонь веры Сугуру? Нет, ни капли. Он продолжает поиски, порой осуждая Сатору, что он не принимает в этом участия, хоть и обещал. Однако же он всеми силами гасит свое недовольство, ведь он видит, что Сатору плохо, видит, что ему больно. Собственное сердце обливается кровью, пока он смотрит, как самый любимый человек медленно угасает, страдая. Теперь его, Сугуру, очередь быть сильным. Он не поддастся панике и страху. Он будет бороться и искать пути, которые продлят столь ценную для него жизнь. В одну ночь, не сумев заснуть от болей, Сатору тихо покидает теплую постель и первым делом клеит на руку трансдермальный пластырь с опиоидным анальгетиком. Долгое время он не хотел прибегать к этой мере, но он явно переоценил свои возможности, думая, что стерпит любую боль. Иные, более простые по своему составу обезболивающие быстро перестали помогать. Хотя, если быть честным хотя бы с самим собой, пластыри будто тоже перестают помогать так, как по идее должны, но этим делиться он не стал даже со своим врачом. Знает, что ему вновь укажут дорогу в хоспис, где куда больше возможностей для помощи ему и облегчения его болей. Но он ни за что не согласится на это. Он нужен Сугуру, который вот-вот выйдет в ремиссию. Он верит в это. Он чувствует, что осталось еще немного потерпеть, и это произойдет. Зная, что пластырь подействует нескоро, он не торопится возвращаться в постель и находит ноутбук Сугуру, усевшись с ним в кресло. Открытые вкладки пугают своим количеством, но Сатору каждую тщательно просматривает, листает ответы врачей на приложенные к письмам файлы, где врачебным языком описана непростая ситуация Сатору. Он знает, какими будут ответы из клиник, но он все равно читает их с замиранием сердца. Везде отказ. Везде лишь предложения услуг по уходу за больным, номера хосписов и психологов, которые могут помочь как умирающему, так и близким. Сатору горько усмехается, понимая, что все равно надеялся на что-то, хоть и понимал правду с самого начала. И тогда он откладывает ноутбук, берет листок бумаги, подкладывает под него книгу и садится писать. Пишет долго, иногда с печалью, а порой и с улыбкой поглядывая на Сугуру, пока первые лучи солнца не касаются его затылка, и лишь с ними приходит облегчение. Днем того же дня на телефон Сугуру поступает звонок. Пока он слушает, что ему говорят, его глаза все больше и больше округляются, а брови сводятся в напряжении. Даже свободная рука сжимается в кулак. Сатору, не зная, что и думать, сразу подскакивает с места и подходит к Сугуру. Он берет его нежно за руку и поглаживает покрывшуюся мурашками кожу. Ему не слышно, кто и что говорит Сугуру, но от его реакции все тело охватывает липкий страх. Вдруг это связано с последним обследованием? Вдруг у него плохие анализы? Вдруг его состояние ухудшилось, и ему тоже не сможет кто-либо помочь? Сатору уже еле держался на ногах от всех этих ужасающих мыслей, что заполонили его разум. Вскоре звонок завершается, телефон выпадает из дрожащих и влажных рук, и Сугуру переводит взгляд на Сатору. Он ничего не говорит, лишь смотрит на него с грустью и сожалением. И будто бы даже виновато. — Пожалуйста, не молчи… — Мне нашли донора.***
Ремиссия не заставила себя долго ждать. Но чувствует ли Сугуру радость или облегчение? Отнюдь нет. Он уже на низком старте, чтобы бежать в больницу и отказываться от уже запланированной госпитализации. А все потому что Сатору буквально умирает на его руках, и от этого хочется кричать, рыдать, рвать на себе метафорические волосы, ведь своих уже нет, и заодно биться головой о стену. Грешным делом даже хочется уйти вместе с ним, держа крепко за руку до последнего, пока тела обоих не превратятся в единую кашу из пепла. Такой выход видится уже чуть ли не главной мечтой, самым оптимистичным вариантом развития событий. Теперь он постоянно вспоминает их первую встречу, их сближение и все время, проведенное вместе. Было многое, но теперь ясно как никогда, что этого катастрофически мало. Ему нужно больше, и принять мысль, что их совместный путь подходит к концу, — решительно невозможно. Он смотрит на Сатору и испытывает такую боль, какую не испытывал даже после химиотерапии. Никогда в жизни ему не было настолько больно и страшно. Один он больше не справляется, а потому перевозит Сатору к родителям. Сам Сатору активно сопротивлялся, умоляя сдать его в хоспис, но Сугуру отказывался даже думать над этой просьбой. Он может понять Сатору, ведь на его месте просил бы о том же, но ему даже тошно от мысли сдать любимого человека в чужие руки, словно мусор какой-то. Отныне они живут с родителями, делят на двоих комнату Сугуру и его небольшую кровать, но это не имеет никакого значения и не вызывает дискомфорта. Важно то, что Сатору все еще рядом и дышит, даже если порой выдает такие вещи, от которых кровь стынет в жилах. — Представь. Заснем мы вот так же вместе, а проснешься ты уже один. Рядом с трупом. На глаза Сугуру наворачиваются слезы, а Сатору слабо смеется, пока не заходится диким кашлем. Сугуру не отвечает на это ничего, ему и нечего сказать, лишь помогает привстать и дает стакан воды, а после достает бумажный платок и стирает редкие капли крови с губ Сатору, которые совершенно ясно видит даже в слабо освещенной тонкой гирляндой комнате, сглатывая всеми силами вставший в горле исполинских размеров ком. — Прости… Какую-то чушь несу. Такая ли это чушь на самом деле? Чуть успокоившись, Сугуру понимает, что описанная Сатору ситуация вовсе не такая уж и невозможная, как хочется думать. От этого сердце рвется на мелкие кусочки. Слезы, верные спутники, вновь омывают щеки, пощипывая кожу. Однако факт остается фактом — Сатору и впрямь порой говорит что-то, что не свойственно ему. Ведет себя так, как для него не было характерно. Это происходило постепенно, но в течение каких-то пары недель. Сначала Сугуру думал, что Сатору не высыпается из-за болей, а потому его странное поведение еще можно было оправдать, но количества сна тут больше не при чем, если оно вообще хоть когда-то имело значение. Сатору теряет сам себя, и на это больше невозможно закрывать глаза. Он также забывает многие вещи, а днем ранее он даже не узнал Сугуру, сказав, что у его Сугуру длинные темные волосы. Вот только на самом деле волос на его идущей кругом голове уже нет давно. Вот так на его глазах распадается человек, которым он дышит. Вряд ли есть что-то еще более страшное. Все самые леденящие кровь кошмары обращаются в жизнь, и Сугуру полностью безоружен перед ними. Но Сатору ведь еще рядом, да? Это самое главное. Вот только Сугуру все чаще задумывается над тем, кому от этого легче. Явно не Сатору, который уже не просто страдает каждую минуту жизни, но и перестает быть самим собой. Только от мысли об этом хочется себя ударить побольнее, но Сатору было бы лучше уйти, даже если Сугуру понимает, что его самого это убьет... Устроив голову Сатору на своей груди и прижав его пугающе холодное тело к себе, Сугуру целует его в макушку и долго гладит нежными касаниями по спине до тех пор, пока тот не проваливается в сон. Сугуру и сам бы хотел заснуть под чужое хриплое дыхание, но больше не сможет. Признавать это ранит до глубины души, но Сатору прав: любая ночь может стать последней. — Спи сладко, любовь моя. Я рядом. Всегда буду, — обещает тихо дрожащий голос Сугуру. Однако обещание свое он сдержать не сможет.
