Just follow my yellow light

Не бывает такого срока, за который можно было бы должным образом подготовиться к смерти дорогого человека. Даже если знать наверняка, что это скоро произойдет, защитные механизмы психики будут работать на полную катушку, лишь бы отсрочить грядущую боль на столько, на сколько это вообще возможно. Краткие моменты осознания неизбежны, но разум будет выталкивать болезненные мысли прочь, не позволяя им закрепиться основательно. Сугуру знал, хоть и противился. Знал это еще в тот момент, когда его забирали в больницу на подготовку к трансплантации и саму пересадку костного мозга. Он помнит худое осунувшееся лицо и впалые щеки, лишенные прежних ямочек, помнит лазурные глаза, что все еще узнавали его и горели надеждой, помнит последнее объятие и холод ослабшего тела, помнит и последний поцелуй, соленый, с металлическим привкусом. Вот только Сугуру совсем не помнит тот день, когда половинка его сердца перестала биться. Родители, как и пообещали ему, не отходили от Сатору, постоянно сменяя друг друга. Помогала и Сёко, которая сразу после смен в больнице приходила к ним, а оттуда снова на смены. Все лишились сна, и ни одно успокоительное не помогало задышать хоть на минуту полной грудью. Исход уже давно был ясен, но никто в действительности не был готов проститься. Химиотерапия для уничтожения своего пораженного костного мозга разительно отличалась от той, к которой Сугуру привык, ведь дозы были несравнимо больше. Последствия, что закономерно, тоже были куда более ощутимыми, и он еще долго не соображал, что с ним происходит, и почему ему настолько плохо. Родители постоянно были на связи в это время, но не рассказывали ему всей правды, как бы их не терзала совесть, ведь при любом раскладе сыну еще ни в коем случае нельзя было покидать ни пределов стерильной палаты, ни больницы вообще. Было совершенно очевидно, что, если он узнает, что Сатору, который уже почти ничего не помнит и редко говорит, упорно зовет его по имени каждый день, он бы в тот же миг сорвался домой, наплевав на здоровье, лишь бы быть с ним до последнего мгновения жизни. Но Сатору вовсе не был один, когда ушел. Мать Сугуру и Сёко были рядом, пока вторая читала ему вслух любимую книгу. Стоило комнате погрузиться в тишину, как Сатору, чью невнятную речь уже никто не понимал, начинал испуганно озираться, и Сёко продолжала дальше, еле успевая вытирать слезы, размывавшие буквы перед глазами. Когда хриплое дыхание от пораженных легких прекратилось, она затихла вслед за ним, так и не успев дочитать историю до ее счастливого финала. Сугуру узнал в тот же день. Ему словно память отрезало, и он не помнит, что творил. Зато помнят родители, которые могли разве что наблюдать со стороны, давясь слезами, как медсестры впопыхах натягивали защитную экипировку, чтобы успокоить разбушевавшегося Сугуру. Он даже пытался покинуть больницу через окно, лишь бы проститься, увидеть в последний раз, но он не смог бы, да и не успел: подействовал транквилизатор. После этого он впал в анабиоз на долгие недели, если не на месяцы. Донорский костный мозг прижился трудами врачей и длинного списка лекарств. Они были довольны результатами и тем, как пациент строго следовал указаниям, вот только такая молчаливая покорность рождалась вовсе не тягой к выздоровлению: ему просто было все равно, что делать. Он не чувствовал радости от того, что с каждым новым днем вероятность прожить долгую жизнь становилась все выше и выше. Но он также не чувствовал грусти. Его словно не было здесь, в физической оболочке, и ни один из штатных психологов так и не смог его разговорить. После выписки родители отвезли его домой, минуя то место, которое стало для Сугуру вторым домом, начиная с весны. Выздоровление шло по плану, осложнений не было, хоть и норму по физическим нагрузкам выполнять было тяжело, ведь оторвать его от кровати уже было чудом. На настойчивый стук в свою комнату Сугуру даже не среагировал, но мать, не ожидавшая иного, вошла без разрешения. — Сугуру, пойдешь со мной прогуляться немного? Просто по округе пройдемся и вернемся… Но Сугуру молчит. Лишь лежит лицом к стене и лениво выводит по гладкой поверхности пальцем узоры, имеющие какой-то смысл лишь для него одного. Нет даже уверенности, слышит ли он чужой голос и ощущает ли чужое присутствие, погрузившись в себя. Губы матери начинают подрагивать, а глаза наливаться слезами, но она быстро берет себя в руки, подходит к кровати и садится рядом с сыном. Рука ее тянется к его спине и начинает медленно гладить. Теперь, когда половина его лица в поле зрения, она замечает, что он даже не моргает. — Я… Мне страшно даже думать, что ты чувствуешь, сынок… — сглатывать ком в горле становится все сложнее. — Но ты не один. Я с тобой, папа с тобой. Поговори с нами, пожалуйста… Говори что угодно и сколько угодно, но только не молчи, прошу… — Хочу домой, — резко прерывает ее речь Сугуру, не меняясь в лице и сохраняя прежнее равнодушие. Мать вздрагивает от неожиданности, ведь она даже и не надеялась, что Сугуру и впрямь заговорит. Обычно, если он и реагировал на предложение о прогулке, он просто молча кивал, вставал и одевался. Целыми днями он порой мог не произносить ни единого слова, и его молчание со временем становилось нормой. Она двигается еще ближе и тянется теперь рукой к его все еще непривычно лысой, но уже начавшей обрастать волосами голове. — Ты имеешь в виду… — Да, его квартиру. Сможешь отвезти? — говорит Сугуру, наконец повернувшись к матери и смотря на нее пустыми, словно лишенными жизни глазами. Первая мысль — отговорить его от этой идеи. Нет уверенности, что Сугуру готов сделать следующий шаг. Он ведь даже еще на кладбище не был. Что если его накроет волна осознания, с которой он не сможет справится? Он не должен оставаться один с этой болью. — Да… Да, конечно, но… Я могу побыть там с тобой? — Нет. Не нужно. Страшно до смерти оставлять его одного, но отказать она не может, да и спорить толку нет. В конце концов он впервые о чем-то просит с момента, когда вообще начал говорить после того дня, что поделил их жизни на «до» и «после». — Позвони, если передумаешь, пожалуйста. Мы сразу приедем. Пока Сугуру одевается, мать на всякий случай собирает ему с собой лекарства, которые обязательно нужно принимать каждый день. Она догадывается, что он там и останется. Возможно, не на один день даже. Всю дорогу до квартиры Сатору она постоянно поглядывает на Сугуру, ища следы неуверенности и сомнений, но он, кажется, настроен решительно. Даже когда Сугуру, бросив лишь короткое «спасибо», выходит из машины, мать не спешит уезжать. С обливающимся кровью сердцем она смотрит, как он подходит к подъезду, как долго смотрит куда-то вверх, а потом отходит от входа в дом и садится на лавочку. Он сидит там с полчаса, но в итоге резко встает и скрывается в стенах дома, после чего она позволяет себе уехать, даже если на деле хочется бежать вслед за сыном и ни за что не оставлять его одного во всем этом. Несмотря на ту решительность, с какой Сугуру вскочил с лавочки и бросился в дом, он вновь тормозит, но теперь у двери в квартиру, схватившись крепко за ручку. Он просто стоит, почти что прижавшись ухом к холодному металлу, будто надеясь услышать хоть какие-то звуки по ту сторону двери. Разыгравшееся воображение подыгрывает ему, дает непонятную надежду, что все, что происходило последние месяцы, — не более чем дерьмовый сон. Он представляет, как войдет в квартиру, и его встретит Сатору, бросившись ему на шею. Как будет беспорядочно покрывать лицо поцелуями, а потом потянет на кухню, где уже наверняка готовит для них двоих вкусный ужин, как он умеет. Губы трогает слабая улыбка. Он все-таки открывает дверь и входит в квартиру. Вот только никто его не встречает, а в воздухе витает лишь затхлый запах, совсем непохожий на аромат ужина. От этого грудь будто сковывает, сдавливает ребра со всех сторон. Дышать становится труднее, однако витающая в воздухе пыль тут совсем не при чем. Бросив портфель в прихожей, он осторожно проходит вглубь квартиры. В сердце, биение которого планомерно ускоряется, сидит страх, но он пока что еще не осознает, чего именно боится, а потому продолжает идти крадучись, словно вор. Вокруг все выглядит каким-то незнакомым, неправильным. Кажется, ощущение этого места как дома ушло вместе с ним. Сугуру даже про себя боится назвать его имя. Дойдя до гостиной, он сел на диван, обняв колени. Окружение давит, пока Сугуру сопротивляется, держится изо всех сил, лишь бы не пропустить боль в сердце. Даже тело напрягается, сжимается, пытаясь спастись от того, чего, как оно думает, оно не вынесет. Он проигрывает. Мощную плотину, которую он возводил неумышленно многие недели вокруг себя, сносит разрушительным потоком, и теперь нет ничего, за чем можно было бы укрыться и спрятаться от правды. Сатору умер. Сатору больше нет. Сатору никогда не вернется. Весь ужас разом обрушивается на его голову. Глаза расширяются, из них уже градом текут слезы. Руки сами тянутся закрыть рот, чтобы сдержать отчаянный крик, но это совершенно не помогает. Тело валится на бок, и он вслепую хватает подушку, прижав ее к лицу и в нее же крича. Сугуру уверен, что умирает. Чувствует, как органы лопаются и превращаются в кровавую кашу один за другим, не выдерживая напора. Чувствует, как бешеное сердце, ища выхода, выламывает ребра, норовя сбежать. Собственная кровь — лава, разъедающая кости и плоть. Эта боль физическая, она не просто в его голове. Ощущая, как сознание покидает его, он молится всем существующим богам, чтобы он больше никогда не проснулся. Он уже представляет, как Сатору встречает его на той стороне, и это все, чего он хочет. Просто вновь увидеть и остаться рядом навсегда. Бездна заботливо принимает его в свои объятия.

***

— Эй, прием! Ты чего завис? Перед глазами яркие пятна, вокруг шум будто сотни голосов. Голова тяжелая, как после ночной попойки в баре, и он касается висков, растирая их. Проморгавшись, Сугуру возвращает себе четкость зрения и теперь видит перед собой взволнованное лицо Сатору. — Стоило на пять минут отойти, а ты уже тут почти заснул. Плохо чувствуешь себя? Вместо ответа Сугуру встает, кладет руки на его талию и притягивает к себе, обнимая. Он и сам не понимает, что на него нашло, но желание коснуться почему-то стало резко непреодолимым. Лишь ощутив теплое тело в своих руках, он опускает напряженные плечи и расслабляется. — Все хорошо. Просто устал, наверное. Сатору сначала опешил, ведь Сугуру не из тех, кто проявляет так открыто любовь и привязанность в общественных местах, но вскоре прижался в ответ. Он то обожает обниматься и ему глубоко плевать, сколько при этом будет зрителей. — Давай быстро пробежимся по оставшимся магазинам? Я не успокоюсь, пока мы не купим все по списку, — сказал Сатору тоном, не подразумевающим возражений, помахивая перед лицом листочком бумаги, который сам же и исписал, когда планировал поход в торговый центр. — Да, давай, — неохотно соглашается Сугуру, уже окончательно пришедший в себя. Взявшись за руки, чему Сугуру обычно противится на людях, они идут дальше по длинному ряду, по обеим сторонам которого пестрят вывески разных цветов и размеров. Сатору снова начинает ворчать насчет того, какая нынче стремная одежда пошла с ее безвкусными принтами и глупыми надписями. Сугуру лишь слушает с улыбкой, иногда закатывая глаза, и позволяет себя вести в очередной магазин. Пусть он и не понимает, почему Сатору вдруг озаботился тем, чтобы купить ему побольше теплой одежды на зиму, но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не зудело на ухо, уговаривая, а Сатору это умеет делать крайне убедительно. Из торгового центра они выходят с кучей пакетов. Сугуру уставший. Сатору — довольный. Они уже прошли немало, когда Сугуру вдруг осознает, что дом их совсем в другой стороне. — Так, Сатору, мы куда вообще идем? Сугуру останавливается, но Сатору продолжает его тянуть за собой, приговаривая «почти пришли, потерпи». И в конечном счете они приходят. К воротам кладбища. — Это уже не смешно. Что мы тут вообще делаем? Оставив Сугуру без ответа, Сатору начинает озадаченно перекладывать все покупки в его руки, что-то бубня себе под нос, пока он хлопает глазами, не понимая, что вообще происходит. — Ну все, Сугуру, мне пора, — с лучезарной улыбкой говорит Сатору, навьючив Сугуру пакетами. — Смотри не мерзни зимой, тебе опасно болеть, понял? Первые годы после трансплантации самые важные, не забывай об этом. И береги себя. Сердце к концу речи ухает вниз. Сугуру хочет двинуться с места, пойти за Сатору и остановить его, но его ноги будто приросли к земле, и ему остается лишь смотреть, как Сатору удаляется. У входа на кладбище он последний раз оборачивается, машет рукой, а потом просто на его глазах обращается в прах, который мигом уносит ветер. — Сатору!

***

С колотящимся сердцем Сугуру резко просыпается. Глаза еле разлепляются от высохших слез, голова гудит от многочасовых рыданий. Он садится, растирая лицо, и начинает осматривать комнату. Все на своих местах, ничего не изменилось. Он здесь один. Губы сами по себе начинают дрожать, пока перед глазами будто все еще стоит Сатору, машущий ему рукой с улыбкой, которую Сугуру так любил. И вот он снова не может сдержать слез от режущего изнутри ощущения опустошенности. Они ведь только что были рядом, он даже помнит это ощущение целостности, но сейчас ему будто резко вырвали сердце, оставив ни с чем. Время больше не имеет значения. Сугуру даже не понимает, какое сегодня число, сколько сейчас времени. Не помнит он и то, как давно он уже здесь находится. Немного успокоившись, он замечает, как телефон вибрирует от поступающих от матери сообщений, и он берет его в руки, чтобы дать родителям знать, что он в порядке. Даже если на деле он совсем не в порядке. Он долго сидит, не двигаясь и смотря в никуда. Так проходит, кажется, половина ночи, но что-то заставляет его встать, чтобы начать делать хоть что-нибудь, лишь бы не тонуть в сводящем с ума горе и дальше. И тогда он начинает прибираться в комнате, раскладывая по своим местам вещи и избавляясь от свербящего в носу запаха пыли. Сил на это нет, но его так и тянет коснуться вещей Сатору, прижать их к себе, ощутить еще сохранившийся родной запах, который уже совсем скоро заберет с собой время. Он даже снимает с себя одежду, в которой приехал, и натягивает на себя его вещи, лишь бы ощутить это призрачное присутствие. Когда рассветное солнце начинает прогонять тьму, руки Сугуру доходят и до рабочего стола. Он собирает уже никому ненужные бумажки, которые еще недавно имели большое значение, и сваливает их в принесенную в комнату мусорку. Когда ничего лишнего на столе не остается, он переключает внимание на выдвижные ящики. За слоями теперь уже тоже ненужных бумаг много рисунков. Сугуру подолгу их рассматривает, порой вытирая рукавом слишком длинной для него рубашки редкие слезы. Какие-то Сатору рисовал при нем, другие — еще даже до их знакомства, и их Сугуру изучает с большим вниманием и интересом. Так, среди стопки рисунков он случайно находит лист, сложенный в несколько раз, на котором написано почти что каллиграфическим почерком «Сугуру». Сглотнув ставшую вязкой слюну, он разворачивает лист бумаги и видит полотно текста. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, он начинает читать.

Дорогой Сугуру!

Если ты это читаешь, то, должно быть, я все-таки обогнал тебя и добрался до финиша первый.

Ура!＼(＾▽＾)／

Ладно, по правде, я даже и не знаю, что толком чувствую по этому поводу. Ведь, пока я пишу это, я еще существую. Более того, ты лежишь прямо напротив меня и задорно сопишь, даже не подозревая, что я тут пишу для тебя свое предсмертное письмо. С другой стороны, несложно догадаться, что скоро мне кранты, и ты это знаешь. Сопротивляешься, но знаешь. Даже сейчас на твоем ноутбуке открыты десятки вкладок о том, где и как можно добиться лечения даже в столь запущенных случаях, хотя сам я давно уже смирился. Еще, наверное, в тот момент, когда мне впервые озвучили такой неутешительный диагноз. Я даже в тот же день начал искать место на кладбище, но так пока что не нашел подходящее. Ну, ничего, на это у меня время еще есть, я точно успею, ведь не хочу лишний раз обременять тебя, поэтому подготовлю все, что смогу, заранее.

Знаешь, смотрю вот сейчас на тебя и думаю: как же мне повезло урвать такого мужчину. Я сотни раз тебе это говорил, но не устану повторять, что ты просто невероятно красив. И я уже чувствую, как ты начал внутри возмущаться и находить тысячи оправданий из разряда «сейчас я совсем страшный», «от длинных волос осталось целое ничего, теперь я не такой красивый», «неужели ты не видишь все эти синяки на моем теле? я уродлив с ними» и прочее. Мне все равно, сколько у тебя волос и есть ли они вообще, а каждое синюшное пятно я готов целовать каждый день на завтрак, обед и ужин. Как бы ты ни выглядел, я все равно вижу в тебе того самого красавчика грубияна, который сразу запал мне в душу, стоило только один раз увидеть.

Хотелось бы сказать, мол, прошло столько времени, а я до сих пор помню этот день. Хотелось бы вспоминать об этом даже спустя десятки лет и рассказывать внукам. Но реальность такова, что это было считанные месяцы назад, и от этой мысли мне становится невыносимо больно, и эту боль я ощущаю физически. Как же мало времени нам было дано изначально. Я бы отдал взамен на еще один день с тобой что угодно, вот только пункта обмена для такого не существует, равно как и валюты. Но, знаешь, ничто не изменит того факта, что время, проведенное с тобой, самое лучшее в моей жизни, даже если его было так мало.

Прости, кажется, я немного подпортил письмо парой капелек воды. Должно быть, что-то в глаз попало. Но переписывать не стану, и так разберешь (~‾⌣‾)~

В какой-то степени я даже рад уйти. С тех пор, как в лечении мне было отказано, жизнь превратилась в томительное ожидание конца. Я очень устал. Просто смертельно. Я тебе об этом не говорил, но пластыри мне не помогают так, как того бы хотелось, и я постоянно чувствую эту ужасную боль. Да, становится немного легче, но она никуда не уходит, пусть я и уверяю тебя в обратном. Эта ложь во благо, и вины я за нее не чувствую. Не хватало бы еще, чтобы ты лишний раз переживал за меня и думал постоянно о том, насколько для меня болезненна теперь каждая минута жизни.

Мне бесконечно жаль, что я оставил тебя одного. Однако я точно знаю, что ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал в своей жизни, и ты точно справишься, я в этом ни на секунду не сомневаюсь.

К тому же ты не совсем останешься один, и речь сейчас даже не о родителях и не о Сёко… Надеюсь, ты простишь мне это, но я написал Шизуко, и в один из дней, когда ты был в больнице, мы с ней встретились. Я позволил себе вольность и рассказал ей обо всем. Как оказалось, она действительно вообще ничего не знала до того момента и даже не подозревала, думая, что ты просто нашел ту, кого полюбил сильнее. Она долго плакала…

Понимаю, что просьба выглядит странно, но, прошу, попробуй дать ей шанс. Она никогда не переставала тебя любить, и я точно знаю, что она тот самый человек, кто искренне о тебе заботится. Мне не удалось рассмотреть в ней ни толики лжи, она чистый и добрый человек, и я убедился, что ей точно могу доверить тебя. Хотя бы просто попробуй, когда будешь к этому готов, о большем просить не смею.

Сугуру, любовь всей моей жизни, мне так повезло тебя встретить. Я так сильно тебя люблю, ты даже и представить себе не можешь. Знай, что в каждой из следующих жизней, в каждой из многочисленных вселенных я буду стараться найти тебя как можно раньше. Познав один раз твою любовь, я не хочу больше проживать жизнь впустую. И даже в этой жизни я чувствовал всегда, что мне чего-то не хватает, но я понятия не имел, чего именно. Однако все встало на свои места, стоило встретить тебя. Лишь сейчас я чувствую, что все на своих местах. Пускай я и не знал тебя, но, кажется, мне не хватало тебя все те двадцать пять лет жизни, что прожил до минувшей весны.

Я обязательно найду тебя, обещаю. И тогда мы вместе сможем осуществить все наши планы. Ты только проживи эту жизнь счастливо за нас обоих, хорошо? Это самое лучшее, что ты можешь для меня сделать, ведь все, о чем я мечтаю — чтобы ты был счастлив независимо от того, буду я рядом или нет.

С бесконечной любовью,

твой Сатору (っ˘з (˘⌣˘)♡

P.S. Усовершенствовал плейлист, что когда-то создал для тебя, так что послушай на досуге. Там собраны все самые лучшие треки, которые слышал в своей жизни (⌐■_■)ノ♪

— Дурак. Вопреки стекающим по лицу слезам, которые он быстро стирает рукавом рубашки Сатору, дабы не запачкать письмо, губы растягиваются в улыбке. Каждое слово звучало в голове голосом Сатору, и в сердце стало до того тепло, что хочется улыбаться и смеяться без конкретной на то причины. Он садится на диван, держа крепко в руках листок, и читает от начала до конца еще раз. А потом и еще. Рождается стойкое ощущение, что Сатору совсем рядом, сидит под боком и обнимает его. Даже эфемерное тепло будто окутывает его целиком. Прямо как в те моменты, когда Сатору обнимал его в реальности. Следуя указаниям, Сугуру находит тот плейлист, что оставил ему Сатору, включает его и ложится в постель, где тоже еще остался мимолетный аромат присутствия Сатору. Обняв его подушку и закрыв глаза, он слушает треки один за другим, а в его воображении снова рисуются приятные моменты. Прямо как тогда, когда перед глазами маячили голубые шарики. Какие-то ситуации реальные, из недалекого прошлого. Какие-то — просто плод его фантазии и нереализовавшихся желаний. Завтра ему снова будет больно. Настолько, что будет нестерпимо хотеться уйти туда, куда ушел Сатору, чтобы догнать его в последний раз и больше никогда не отпускать. Это то, с чем ему предстоит жить, даже если не хочется, даже если страшно, даже если больно так, что эта боль будет казаться несовместимой с жизнью. Однако сейчас, уйдя с головой под любимую музыку Сатору в свои фантазии, он не один. Ему тепло, его держат за руку, ему улыбаются. Он любим и счастлив.

***

Никто не говорил Сугуру, где похоронен Сатору. Он и не спрашивал. До сегодняшнего дня. Когда родители привезли его к воротам кладбища, его сердце замерло: это было то самое кладбище из его сна. Прежде он никогда здесь не был, а потому никак не мог знать об этом месте. Когда Сугуру выходит из машины и оглядывается по сторонам, он еще раз убеждается, что не ошибся. И тот торговый центр действительно не так далеко. От этого осознания одновременно страшно и волнительно. Может, это вовсе не обычный сон? Вдруг Сатору и впрямь его навестил таким образом, чтобы проститься. По крайней мере очень хочется верить в это. Когда-то Сугуру был тем, кто считал слезы признаком слабости. Но сейчас он даже и не замечает, как они стройными рядами скатываются по его лицу, пока он идет по указанному родителями маршруту. Шаг его нарочито медленный, ведь увидеть могилу — лишиться последней надежды на то, что все происходящее лишь его персональный кошмар. Но он видит тот самый серый камень, на котором выбито такое любимое им имя, и судорожно вздыхает. Положив принесенные с собой белые хризантемы, Сугуру садится прямо перед камнем и зажигает благовония. — Прости, что не пришел раньше, любовь моя… — из груди все же вырвался всхлип. — Теперь буду приходить каждую неделю, обещаю, — трясущаяся рука сама тянется к камню, чтобы прощупать зачем-то пальцами выбитое имя. Сугуру долго молчит и смотрит на камень, почти не моргая, прежде чем взять себя в руки и начать рассказывать. Он говорит о том, что произошло после ухода Сатору. Рассказывает о лечении, об успехах, о возможных шансах прожить долгую жизнь. Делится и тем, как невыносимо без него жить. Как больно, пусто, страшно. Благодарит за то, что поговорил в свое время с Шизуко, и та сама вернулась в его жизнь, став неиссякаемым источником поддержки. Благодарит за то, что в его жизни есть Сёко, с которой они теперь неразлучны. Благодарит и за лучшее время в жизни, которое он подарил ему. Сугуру замолкает лишь тогда, когда уже солнце неминуемо близится к закату, а воздух становится ощутимо холоднее. Но он не хочет уходить, хочет остаться здесь подольше, ведь лишь здесь он ощущает, что Сатору точно рядом и слушает его. Ему даже кажется, будто он слышит его голос и смех, приносимые ветром. Через неделю он вернется. А потом и еще через неделю. Так будет до последнего дня, пока Сугуру еще будет способен ходить. Может, время и заберет из памяти голос Сатору, его смех, ощущение его присутствия, но тоска и любовь хоть сколько-то меньше никогда не станут.

***

Последние просьбы Сатору были выполнены. Постоянно держа их в уме, он принял шанс, что подарила ему Шизуко, но, что важнее, он дал сам себе шанс на жизнь. На жизнь без Сатору. Это не было легко. Его постоянно клонило назад. Отчаяние и боль тянули к нему свои большие когтистые лапы, желая забрать его себе и поглотить. Но Сугуру не был один. Родители, Шизуко и Сёко вытягивали его из бездонной ямы и показывали, что в жизни все еще есть что-то прекрасное, ради чего стоит бороться с тьмой, идя к свету. И Сугуру старался. Ради семьи, ради себя, ради Сатору. Прошли долгие годы, прежде чем случился рецидив. Сугуру встретил его совершенно спокойно, больше не испытывая того страха, что терроризировал его во время первого эпизода болезни. Даже новость о том, что в этот раз болезнь имеет куда более агрессивную форму, он встретил без паники и грусти, лишь пожав плечами. Это не значит, что он сразу опустил руки, вовсе нет. Он боролся достойно, используя все возможные средства, которые предлагали врачи, ведь ему было ради кого стараться и жить дальше. Вот только повторная трансплантация не дала того эффекта, как это было в первый раз. Отторжение, наслоившееся на инфекцию, поставило крест на его дальнейшей жизни. Он был счастлив и тогда, умирая. Может, ему было ради кого жить, но и было ради кого уйти. В окружении любящей семьи его история закончилась, но жалеть ему решительно не о чем. Пускай эта жизнь подошла к концу, где-то там, по другую сторону, его ждет Сатору. Ждет уже очень давно. Он обязательно расскажет ему, как прожил эту жизнь, а потом они смогут начать новую. Наверняка куда более счастливую для них обоих. Сугуру верит в это всем сердцем. И с этой верой он в последний раз закрывает глаза.