Пора возвращаться домой

— Хоть бы проклял меня напоследок, — рикошетом отскакивает от стен и двоится, троится, множится в восприятии, будто это не было сказано выдохшимся голосом на грани шёпота. Это Сугуру — искалеченный, уставший, потрёпанный и отчасти сам на себя даже не похожий. Он криво усмехается и пытается держать лицо до последнего, пускает в ход излюбленный сарказм и подколки, ему ужасно больно, и он прекрасно понимает, что никакого «следующего раза» не будет, что после произошедшего его даже не будут судить, а просто немедленно казнят. И вот он здесь, без сил и ресурсов для дальнейшей борьбы, сидит, прижавшись спиной к стене, смотрит снизу вверх, но не жалобно, а, скорее, с решимостью. Сатору знает этот взгляд. «Я верю твоему решению, делай всё, что пожелаешь». У Сугуру на щеках румянец, едва заметный, как будто ему неловко. В такой-то ситуации. Он смотрит решительно, но с доверием. Он спокоен. Сатору давит ком в горле. Он должен это сделать. Может ли он это сделать? Неважно, он обязан. Своими руками. Этими же руками потом писать отчёт. Заваривать себе чай. Гладить уличных котов. Расчёсываться по утрам. Хлопать по плечам учеников. Обнимать себя во сне, представляя чужие руки. Секунду жмурится. Сомневается. Он так хочет заговорить, рассказать обо всём, что на душе, спросить, что на душе у Сугуру, положить руку на плечо, показать что он здесь, рядом, и всегда был. Увы — многое успело поменяться. И слова тоже не идут, застряв где-то между мозгом и голосовыми связками. Брать на себя такое — отвратительно. Но никто больше не может. Никому другому не позволено. У Сугуру в уголках губ застыла улыбка, он устало моргает, будто через мгновение заснёт, и от этого вот-вот что-то треснет внутри. Давай же. Один взмах рукой — и всё кончится. «Нет». «Я не хочу». В голове Сатору редко были мысли о том, чего он хочет сам. В основном он мыслил категориями «нужно», «так надо» и «это для общего блага». Привычка, оставшаяся с самого детства, и, хоть его часто звали эгоистичным или надменным, думал он преимущественно о других. Почему же он не может хоть раз в жизни сделать то, чего хочет сам? В глазах темнеет, будто в предобморочном состоянии. «Я не хочу. Но так нужно». «Он никому не причинит вреда больше».

***

Сугуру необычайно тихо ходит, тем более для человека ростом сильно выше среднего. Сколько раз он так появлялся где-то за спиной, или сбоку, или даже сверху, где-то на периферии зрения, не сосчитать. Каждый раз Сатору реагировал примерно одинаково: подпрыгивал, как испуганная кошка, ошалевше пялился, а потом ругался, что тот снова подкрадывается, на что в ответ получал только широкую улыбку и тихие смешки. Он бы действительно мог рано или поздно поймать сердечный приступ просто от неожиданности. Неизвестно, как так вообще получалось: форменная обувь у них практически одинаковая, кроссовки тоже похожи, вместе же покупали, только Сатору всегда то стучал подошвой, то звонко цокал каблуками ботинок, в то время как Сугуру передвигался как хищник, порой его в целом невозможно было заметить и отследить. Сатору хотел бы уметь так же, но не получалось категорически. Просил показать, как это так выходит — Сугуру только показал язык и отвернулся, бросив: «Моё личное изобретение, огласке не подлежит». Мысленно Сатору обозвал его дебилом и врединой, но каким-то по счёту чувством понимал, что, наверное, навык у него этот не просто так и точно не от хорошей жизни. В очередной раз, когда на глаза внезапно легли чужие ладони, ласково накрыв виски, он даже почти не вздрогнул — почти, что не значит не вздрогнул совсем. Ощутимо дёрнув плечами, он услышал лишь смешок позади себя, практически за плечом. Сугуру часто так делал: подкрадывался сзади, чтобы удивить, закрыть глаза, обнять, или же перекинуть через себя с прогиба и с силой бросить на землю. Никогда не угадаешь, что будет в следующий раз. Видимо, ему нравилось так развлекаться, не одному же Сатору тут быть доставучим и невыносимым. — Сугуру, скажи мне, ты дурак? — без капли злобы или раздражения, просто как констатация факта. — До инфаркта меня хочешь довести? — Даже если вдруг это произойдёт, ухаживать за тобой в больнице всё равно буду я, — смеётся, но рук не убирает, наоборот, легонько поглаживает виски большими пальцами, как будто извиняется. Только оба они прекрасно знают, что Сугуру бессовестный только в этом конкретном отношении. За свои тупые шутки он ни разу не получил, да и не получит. Не то чтобы Сатору не был готов простить ему буквально что угодно. — К твоему большому сожалению, в палаты пускают только родственников и супругов, так что прости, но твоим обещаниям сбыться не суждено. — Значит я что-нибудь придумаю. Прикинусь родственником каким-нибудь дальним, а может и близким. Или просто совру, что мы женаты, и меня пропустят. — И всё ради моего инфаркта? — Сатору придаёт голосу как можно больше усмешки, лишь бы не было заметно, что тембр вот-вот задрожит. Не хватало ещё покраснеть. — И всё ради тебя и твоего инфаркта, до которого я тебя довёл, — тоже сквозь смех, но Сатору видит, как алеют чужие кончики ушей. В последнее время сложно было описать, что происходит. С похода на балкон брошенного пентхауса прошло полтора месяца, на календаре — близится середина февраля, на улице — противный моросящий дождь и сырость. В то же время Сугуру ведёт себя как-то совсем немного иначе. Чуть чаще неловко поправляет чёлку, редко-редко отводит взгляд в сторону, глупо улыбается неизвестно чему, а так ничего не изменилось. Они по-прежнему тупо шутили, смеялись по поводу и без, гуляли по городу, проводили свободное время друг у друга в комнатах, постоянно звали Сёко, но у той далеко не всегда было настроение и силы, а её ещё дополнительно заваливали медицинскими предметами вместо привычных заданий. Оба относились с пониманием, ведь они все трое друзья и знают друг друга не первый день, и это не потому что Сёко кого-то из них недолюбливает. Просто их двоих посылают на миссии, а её — на практику в морг, вот и всё. — И в чём же твоя цель? Себе же работу усложняешь, а так я сам о себе заботиться могу. — А может я просто хочу о тебе позаботиться? — О, вот оно как. Загадочное молчание. Если бы можно было слышать, как чужое лицо заливается краской, это было бы услышали все в радиусе метров тридцати. — Ты же в курсе, что для этого не обязательно доводить меня до инфаркта? — Да что ты говоришь, — острый подбородок ложится на плечо. — Как-то в голову не пришло. — Так может для моего здоровья и для облегчения твоей жизни ты не будешь меня пугать лишний раз? Ну пожалуйста? — Хм, дай-ка подумать… — наигранно-деловой тон. Строит из себя серьёзного, хотя всё равно улыбается. — Пожалуй, нет. Сатору едва успевает возмущённо шумно вздохнуть. — Бесить тебя слишком весело. А потом Сугуру берёт и опускает руки от лица, перехватывает за плечи и запрыгивает на спину Сатору, обхватив его ногами, из-за чего последний теряет равновесие и оба падают на паркет комнаты. Гето шипит, стукнувшись коленками об пол, но чего он ещё ожидал? Он раза в полтора превосходит Сатору в физической форме и весе, тот вообще похож на слишком быстро выросшую нескладную шпалу — непонятно только, как в собственных конечностях не путается. — Долбоёб, — шипит придавленный другом Сатору, пока тот бесстыдно ржёт и ни капли не жалеет. Его всё ещё перехватывают поперёк грудной клетки и крепко обнимают, прижимая к себе, но он всё равно недовольно пыхтит, пытаясь вывернуться. — Ну ты чего, я же любя, — щека Сугуру прикасается к его собственной и слегка прижимается, несильно, как будто прощупывая границы дозволенного. Ну и как это всё воспринимать. Он чувствует, как пылает кожа. — А вообще, ты почему без очков? Опять посеял что ли где-нибудь на задании? — Гето просто не даёт глубже нырнуть в поток мыслей, выдёргивает и перебивает. Плевать он хотел на дурные самокопания друга, вещи поважнее есть. — Разбил. Это последние были. Сатору бросает все попытки вывернуться из захвата и просто ждёт, пока шило в заднице Сугуру слегка утихнет и тот соизволит его отпустить. А пока просто созерцал стену общей комнаты из горизонтального положения. Сверху слышится цоканье и короткий вздох, но без какого-то раздражения или негатива, скорее… снисходительный? — Может, стоит убирать их подальше, когда мы на задание идём? Купим какой-нибудь чехол, чтобы с собой удобно было носить, а то ты такими темпами разоришься. — Но я не могу же постоянно их убирать… А если мы на солнце будем? Или в толпе? Я же перегружусь моментально и мозги себе спалю. Может и тебе заодно, если не повезёт. — А если ненадолго? Снял, изгнал, надел обратно? — Думаешь, стоит попробовать? — Может сработать. — Тебе мои глаза не жалко? — Мне тебя всего жалко, но в случае чего я готов вложиться в защиту твоих драгоценных глаз. Странно ощущать собственное сердцебиение. — Твоё здоровье дороже каких-то там очков, забудь что я говорил раньше. Идиот. Вечером они отпрашиваются на внеплановый поход в город, где долго ходят от одного магазина к другому и выбирают оправу — выбор останавливается, как и всегда, на простой круглой, линзы почти что непроницаемо чёрные, чудо что такие вообще есть в продаже. Сатору охапкой берёт сразу три пары, очки у него долго не живут. Сугуру вызывается оплатить, за что ловит на себе настороженный взгляд. Он мягко улыбается и кладёт руку на чужое плечо, легко сжимает. — Я обещал о тебе позаботиться, хоть даже и вот таким способом. Можно? И взгляд такой открытый и доверяющий, что отказаться просто не получается.

***

Лето выдалось ужасно жарким. Наверное, рано было судить, ведь прошло только две недели июня, но уже за это время палящее солнце без единого облачка на небе успело порядком надоесть. В полдень над асфальтом чуть ли не клубился дым в горячем воздухе, но на улицах было непривычно тихо: все, кто мог себе это позволить, отказывались от выхода из дома. В таких условиях получить солнечный или тепловой удар проще простого. Сатору в своей иссиня-чёрной форме жалел, что вообще появился на свет. Гакуран всегда можно скинуть и повесить на плечо, или, на крайний случай, завязать вокруг пояса за рукава, но с остальным сложнее. Даже в летней форменной рубашке с закатанными рукавами было невыносимо жарко. И несмотря на то, что в вагоне метро было прохладно, это всё равно было больше, чем он готов был выдержать. А вот Гето, кажется, вообще ничего не смущало. Если бы мог, Сатору наверняка бы увидел его спокойную или даже довольную рожу и лишь расстёгнутые верхние пуговицы пиджака. Но ничего этого он не видел: перед глазами от яркости окружающего мира плясали цветные круги, а глаза со всеми своими великолепными свойствами подводили как никогда. Они болели и ныли, и, если бы так можно было, Сатору предпочёл их вовсе не открывать. Он с силой вжал внутреннюю сторону ладони в веки, будто это могло как-то помочь, потёр, после чего закрыл глаза на несколько секунд, а потом попробовал приоткрыть — не помогло, а может даже стало хуже. Яркость света в вагоне била прямиком по мозгам, люди вокруг шумели, а цветные табло и вид за окном мелькали, погружая восприятие в лёгкую панику. Он был знаком с перегрузкой и ранее, но не в таком масштабе. Возможно, с возрастом будет ещё хуже. Тем временем Гето сидел и даже не щурился. Бесит. — Как ты это делаешь? — страдальчески тянет Сатору, вполоборота повернувшись к однокласснику, едва разлепив веки. Было бы странно разговаривать с закрытыми глазами. — Что делаю? — а вот он вообще не выкупил претензии на ровном месте и напрягся. Он рефлекторно поднял руку и закрутил пальцами кончики волос, уже почти достающих до плеч. Рано или поздно ему придётся начать собирать их в хвост. — Видишь, идиот, — раздражённо настолько, будто предмет разговора не был неочевиден. — Эээ, — пальцы крутят прядки усиленнее. — Мне кажется, это ты мне должен рассказывать, как видеть. Сатору обречённо стонет и откидывает голову назад, к стене вагона. — Нам, простым смертным с всего одной парой глаз, увы, не дано. И, несмотря на упорно сохраняемый серьёзный тон, Сатору чувствует, что насмешкой тот доволен. — Ты же прекрасно знаешь, что это не так работает и никаких глаз на затылке у меня нет! Я же объяснял! — Знаешь, а тебе бы пошли ещё две пары. Одна прямо под глазами, а вторая, ну, не знаю, чуть выше? — Ну говорю же, идиот, — Сатору драматично кладёт ладонь на глаза и отворачивается. — Я вообще-то про то, почему ты не щуришься и тебе не хреново от солнца. Гето задумывается. — Не знаю. Мне просто… нормально? А ты что, сильно страдаешь от света? — А ты как, блин, думаешь? — он резко разворачивает голову к собеседнику и, сделав над собой усилие, открывает глаза. Краснющие. А потом моментально закрывает веки и усиленно их трёт, болезненно шипя. Гето смотрит серьёзно. Но Годжо успел приметить в его поведении за те три месяца, что они знакомы, одну особенность: Гето редко когда серьёзен на все сто процентов. А если выглядит таковым, значит он вот-вот скажет или сделает что-то абсурдно-тупое. Он набирает в грудь воздуха. Три, два… – Ну, не знаю, просто не смотри? …один. — Как я буду не смотреть, гений? — Берёшь и закрываешь глаза. Лицо у Гето до сих пор непроницаемое. Стоит отдать ему должное, хуйню он несёт очень уверенно, может, ему этот навык когда-то в будущем и пригодится. — Ты это сейчас серьёзно? — Не, у тебя просто лицо смешное было, — Гето ухмыляется уголком губ, порушив всю картину твёрдости и серьёзности. — Ну а если так то… Как минимум можешь попробовать носить солнечные очки. — У меня их нет. — Могу поделиться своими, я их всё равно редко ношу. Гето на секунду замолчал, бросил быстрый взгляд на страдающего товарища, а потом его осенило. — О, ну да, люди со светлыми глазами же более восприимчивы к свету в принципе. Тогда я не удивлён, что ты так страдаешь. — Я бы тогда хотел себе тёмный цвет глаз. Если бы это было возможно. — Дебил? — Гето скопировал интонацию для конкретно этого обращения. — Зачем тебе упёрлись эти карие глаза, у тебя же такие потрясные. Ну, может, чувствительные, но потрясные. — Ты же говорил, что они стрёмные? — Я не говорил, что я не люблю стрёмные вещи. Обратно они едут молча, Годжо прячет лицо в ладонях чтобы не вскипеть окончательно и усиленно думает. Он часто слышал комплименты. Никто никогда не называл его радужки стрёмными. А тут дела приобретают вот такой поворот. В общежитии Гето приносит свою пару очков со скруглённой оправой сложной формы, протягивает за дужки, а Годжо вертит аксессуар то в одну сторону, то в другую, будто ничего такого никогда в руках не держал. По правде говоря, солнечных очков у него действительно не было. В семье на комфорт было плевать, тем более на что-то настолько незначительное, как слепящий свет. Сатору примерил. И впал в приятный шок. Оправа не шла ему от слова совсем, зато линзы фильтровали окружающий свет и затеняли изображение, чего сам Годжо добивался только очень сильным прищуром. Он в восхищении смотрит на всё вокруг, а потом тянет Гето за собой на улицу, восторженно пища, что наконец-то может спокойно смотреть. Гето коротко отвечает «Дарю» и получает в награду крепкие объятия, от которых отшатывается. Сатору почти упустил эту мелкую деталь, но решил, что это нужно будет запомнить. Особой тактильности он за Гето как-то не замечал, но за своё поведение ему всё равно не стыдно.

***

Очки прожили недолго, разбились тем же летом недели через две. Сатору чуть ли не рыдал над кучкой пластиковых осколков, однако уже через пару часов оказался в магазине, где линзы и оправы были на любой вкус и цвет. Там он подобрал себе широкую круглую оправу — Гето сказал, что ему идёт, — и возвращался уже с небольшим футляром во внутреннем кармане гакурана, своей первой самостоятельной покупкой. С вещью, которую он захотел себе сам.

***

Вторые очки тоже закончили свою жизнь во время то ли одного из заданий, то ли на тренировках. Сатору старался лучше контролировать бесконечность вокруг себя, потому что ходить за новой парой очков раз в месяц было бы во-первых обидно, а во-вторых расточительно. Ко второму году обучения футляров было четыре: последняя пара оказалась наиболее живучей, с совсем непрозрачными стёклами и тонкой металлической оправой. Сатору был жутко собой доволен, что не разбивал ставшую необходимой вещь уже в течении целых семи месяцев, и пообещал, что это будет последняя его такая покупка.

***

Идя с тремя одинаковыми чехлами в пакете и с Сугуру под ручку, Сатору подумал, что обещание своё так и не сдержал. По крайней мере, в этот раз это была не его инициатива, а чужое острое желание позаботиться, а кто он такой, чтобы отказывать.

***

— Что-то не так? — мягкое прикосновение к плечу. — Да нет, просто не уверен, насколько это хорошая идея. — До тех пор, пока тебе не хреново и у тебя не спеклись мозги, идея хорошая. Конец лета выдался неожиданно жарким, такое редко происходит, и уж тем более редко происходит так, что температура не опускается ниже тридцати в принципе. За последние две недели августа на небе не было видно ни туч, ни даже облаков — только сплошная синева и раскалённый воздух, будто плавящийся и вибрирующий на горизонте. Обычно в это время уже начинались дожди или хотя бы немного холодало, но, о нет, не сейчас. — Выгляжу как долбоёб. — А разве ты не уже? Адаптироваться к жаре — ещё полбеды. Главная проблема была в чёртовых глазах, которые даже с очками невыносимо болели и к концу дня почти что выводили из строя своего обладателя. Большая часть работы приходилось на первую половину, и, Сатору был готов поклясться, после полудня выживать он не мог. Он был очень близок к тому, чтобы потребовать перенести все занятия на ночь, а днём отсыпаться и, прямо как вампир, ждать наступления ночи. Под это пришлось бы целиком перестроить режим и расписание, но зато существование стало бы вполне сносным. Увы, Гето сказал, что идея тупая, и Яге она не понравится. Яге предсказуемо не понравилось. Сёко всё это надоело, поэтому она взяла и завязала Сатору глаза платком в качестве то ли шутки, то ли издёвки. Это было… что-то. Но главное, что это сработало, а Годжо выяснил, что, оказывается, всё это время мог хоть и смутно, но видеть сквозь непрозрачную ткань. Сначала в общих чертах, потом всё подробнее и подробнее, как силуэты, как тепловую карту, и к этому нужно было привыкнуть, но это, блин, работало. — Когда тебя вообще волновало чужое мнение, скажи мне пожалуйста? Ладно, Гето прав. Существовать с завязанными глазами намного лучше, чем перестраивать режим сна и бодрствования и перекраивать всё учебное расписание под себя. Сатору делает мысленную заметку, что нужно будет поблагодарить Сёко. Сёко, кстати, от того, что одноклассник продолжил ходить с завязанными глазами, поначалу в ужасе, говорит «я же пошутила» и пытается как-то исправить это тканевое недоразумение, но потом она смиряется. Решает, что, раз это помогает, неважно, что выглядит это кошмарно и странно. — Ты так хоть что-нибудь видишь? — Не поверишь, но да, — Сатору сощуривается, но этого не видно. — В общих чертах и не слишком подробно. Наверное, я смогу поработать над этим позже. — И как это выглядит? — Ну… — и как это описать? — Всё черно-белое и с контурами. Что-то ярче, что-то темнее. И иногда фонит немного. Вот если на тебя посмотреть, — он оборачивается и внимательно рассматривает Гето. — Как будто вокруг тебя какая-то аура? Не знаю, звучит странно, и я понятия не имею, как это описать. Да, он может видеть чужую энергию и её отголоски. Но он отличается от других, причём сильно. По своей природе его способности не такие, как у всех, и это очень заметно, но Сатору будто видит его очертания, его самого, а не подчинённых им существ. — Как будто вижу твою душу. Вижу тебя. Гето молчит, только брови удивлённо ползут вверх. — Прошу тебя, завязывай с этой романтическо-поэтической хернёй, от тебя это странно слышать. — Ты сам попросил описать, описываю как умею. — Всё равно перестань, — Гето понижает голос до шёпота. — Мне некомфортно. В чёрно-белом и оттенках серого Сатору не видит, как алеют чужие щёки и кончики ушей. И это, наверное, к лучшему, потому что Гето не приходится позорно сбегать, лишь бы скрыть непрошенное смущение.

***

Прохладная ладонь ложится на плечо, температура чувствуется даже сквозь свитер. — Что-то не так? «Всё не так». «Тебя здесь быть не должно». — Сугуру, — всё, на что хватает голоса. Сугуру в отражении за спиной прикрывает глаза и мягко, беззвучно смеётся. Знакомо. Первая мысль, обдающая кипятком по затылку, это «Не может быть». Должно быть, какой-то трюк, неудачная шутка, чужие игры с перевоплощением и иллюзиями, но нет же, ощущения прямо здесь, голос, интонации, смех, всё это разом подделать попросту не получится. Эта мысль более-менее имеет рациональные корни: Сугуру несколько недель как мёртв, этого попросту не может быть. Сразу за этой мыслью сознание наводняют воспоминания о этих нескольких неделях: бессонница, тревога, злость, исписанные страницы, всё это как на ускоренной перемотке ведёт к другому выводу. Галлюцинации. Вполне возможно. Сатору, кажется, настолько смирился с произошедшим с ним, что принимает факт своего сумасшествия как данность. Правда в том, что ничерта он не смирился, и видит он только то, что хочет видеть. Но это ли не сумасшествие? Видеть мёртвого человека, пусть и самого близкого, прямо позади себя. Живым. В целом, от бессонницы действительно могут появиться галлюцинации. Но быть такого не может, чтобы это были и визуальные, и тактильные, и аудиальные разом, тем более не должны ли они усиливаться со временем? Времени прошло всего ничего, почему тогда… Холодная ладонь мягко соскальзывает с плеча вниз. Прикосновение всё ещё лёгкое и удивительно нежное, как к чему-то очень хрупкому. Сатору не хрупкий, он не сломается, но такое прикосновение заставляет дрогнуть. Давно такого не было. Всё-таки пытаться обнимать себя самому — совсем не то. Ладонь проходится по лопаткам и останавливается где-то посередине спины, легко гладит и как будто придерживает. К плечу прижимается чужой лоб. Сумасшествие как оно есть. Всё, о чём только можно было мечтать последние лет десять прямо перед носом, но, конечно же, всё не может быть настолько хорошо. — Неужели настолько не рад меня видеть? — на грани слышимости, Сатору слышит его как из-под толщи воды, но всё равно улавливает смысл, цепляет разочарованную интонацию и давит в себе порыв успокоить и объясниться, только слова встали поперёк горла непреодолимым барьером. — Я думал, что ты будешь меня ждать. Почему? — Ты же… Тебя нет. Выдержать утвердительную интонацию не получается, и она съезжает в вопросительную на грани с отрицанием. Нет-нет-нет, этого не может быть, Сатору сам помнит, как собственноручно оборвал его жизнь. — Но я здесь. …Оборвал ли? — Это действительно ты? Да, это он. Действительно он, не иллюзия, не подделка, всё та же странная аура, как от духа, которую он видел все три года обучения. Сильнее, чем когда-либо. Спокойнее, чем когда-либо. — Конечно, Сатору. От этого протяжного, щемящего душу нежного «р» не остаётся никаких сомнений, никто и никогда не произносит его так. Этого всё ещё не может быть, вопросов меньше не стало, напротив, только больше. Как бы в подтверждение своих слов Сугуру кладёт вторую руку на плечо, всё ещё продолжая поглаживать ткань между лопаток, и льнёт чуть ближе, но не позволяет себе прижаться вплотную. Сатору чувствует, как не может пошевелиться, как всё его тело задеревенело и разом перестало подчиняться, а он сам утратил какой-либо контроль. — Я скучал. Остаётся непонятным, с чьих губ слетели эти слова, а может, их произнесли двое сразу. Телефон из рук падает на пол с глухим ударом фонариком вверх — на экране точно останутся трещины. Сатору понимает, что не помнит момент, когда он убил Сугуру. Или же должен был убить? Как бы он ни пытался мысленно возвращаться в прошлогоднее двадцать четвёртое декабря, он не помнит ничего, кроме того переулка на территории и окрашенного в пурпурный неба. Помнит печальную, но добрую улыбку. И всё. Он действительно мог сделать что?.. Отчёт точно лежит в одной из папок в хранилище. Он заполнил его своей рукой на следующий день. Поставил подпись. Сдал начальству. Глаза тогда щипало, руки дрожали, финальной была четвёртая версия отчёта: в предыдущих было чрезмерно много ошибок. Сатору не заплакал, хотя ужасно хотелось, потому что повода не было. Он сделал свою работу, а к работе нельзя подмешивать личные чувства. — Прости, что я так долго. Он ещё и извиняется? Извиняться за возвращение из мёртвых — это странно. Контроль над телом частично возвращается, и всё, на что хватает сил и самообладания, это приподнять подрагивающую руку и осторожно провести кончиками пальцев по чужой щеке. Холодная, как будто Сугуру только пришёл с улицы. Хотя почему как будто? Он же должен был как-то добраться. Но тогда где он был всё это время и как ему удавалось скрыться? Сугуру рвано вдыхает, как после долгой истерики. Или перед ней. Подушечки пальцев гладят его по щеке, по скуле, едва касаются волос, и Сугуру прикрывает глаза. Ладони скользят по свитеру и сцепляются на плечах, заключают в лёгкие объятия. Разве Сугуру не был ранен перед тем как?.. Сатору кладёт свою ладонь на чужое правое запястье. Сугуру хмыкает. Точно понял, к чему этот жест. — Проклятия могут многое. Он не вдаётся в подробности, но Сатору понимает, что в арсенале Сугуру теоретически могло быть и такое, которое могло бы исцелять, особенно после того, как Сатору, видимо, ушёл. Ушёл ли он, оставив Сугуру истекать кровью, прислонившись к каменной стене? Сложно сказать. Возможно, если он выспится и отдохнёт, отрывки воспоминаний станут более оформленными и связными. Пока что это было похоже на мелкие кусочки битого стекла: у них определённо была какая-то форма, но восстановить её можно только после титанических усилий. Наконец Сатору оборачивается, разрешает себе сгрести Сугуру в охапку и крепко обнять. В голову лезет оборот «как в последний раз», но нет, он себе обещает, что далеко не как в последний. Если всё сложилось так, как сложилось, то больше он не позволит себе разжать хватку и просто так отпустить. А Сугуру наконец-то льнёт в ответ и прижимается своим лбом к чужому, прикрывает глаза и мягко улыбается. Сатору нутром чувствует, что что-то не так. Что во всём этом есть что-то неправильное. Согласно документам Сугуру мёртв, но он здесь, прямо перед ним, в его ванной комнате, и об этом начальству лучше не знать. Никому лучше об этом не знать. Придётся как-то выкручиваться, лишь бы сохранить Сугуру живым и в безопасности, даже несмотря на воющее сиреной в голове чувство опасности. Какое-то древнее, как само человечество, чувство кричит о том, что рядом хищник, что смерть в таком случае неминуема. Сатору уговаривает себя, что никакого хищника нет, и что это просто выброс адреналина и кортизола от страха неизвестности. — Я с тобой, — и всё внутри захлёстывает не только адреналином и ужасом.

***

Наступает конец марта, на улице становится настолько тепло, что можно избавиться от тёплых частей формы и ходить только в рубашке с накинутым сверху пиджаком. Цветут деревья, распускаются листья, все прелести весны — можно было бы собрать плед, немного еды, чай и выйти в парк любоваться цветами сливы и вишни, в зависимости от того, что и где могло зацвести, но это потом, к концу недели. Сёко уехала на пару дней к родным, но обещала вернуться пораньше, чтобы всем вместе как-то отметить окончание года, старшекурсники почти все разъехались кто куда, и в пустом общежитии было до странного некомфортно. Скрип пола эхом отражался от стен, нечему и некому было его заглушить. Почти все комнаты стояли запертыми — кроме двух соседних. Всю предыдущую неделю Сатору получал от родни за «своевольный и несговорчивый характер, который погубит весь клан», на что закатывал глаза, кивал и велел не лезть не в свои дела, а в ответ раздавалась целая лекция о том, насколько же он невыносим. Но он не слушал — и так знал. Возмущение вызывали только слова о том, что его характер совсем испортился от знакомства с одноклассниками, и что эти маги без наследия и известной фамилии лишают его прекрасного будущего. Остальные советы дорогих родственников у него кое-как получилось пропустить мимо ушей. Он заглянул в родной дом всего на вечер, никого не предупредив, чем вызвал у всех то ли злость, то ли панику, не так уж и важно. Пунктом назначения его пути была семейная сокровищница, где хранилось всякое, на его, Сатору, непривередливый взгляд, барахло и пылесборники. Что-то досталось как трофеи в клановых войнах, что-то просто выкуплено за баснословные деньги, что-то осталось с тех времён, когда для попадания в члены клана нужно было заплатить нехилый такой выкуп. «Блевать тянет», — думал на это Сатору, цепляя единственную вещь, что его интересовала, после чего быстрым шагом покинул родной дом, исчез прямо с порога, выслушав в свой адрес множество очень тщательно подобранных слов. Ну и чёрт с ним, всё равно всё сойдёт с рук. Пока у него есть дела поважнее, а именно Сугуру, к которому через пару дней приедут родители и лицо которого с каждым днём всё кислее и кислее. Сатору вертит в руках очки, похожие на собственные, но с прозрачными линзами. Сдувает с них пылинки, протирает рукавом рубашки, смотрит на свет сквозь стёкла. Никакой разницы. Очки отправляются в чехол от его солнечных очков, чтобы не повредились по пути обратно. Как и предполагалось, вид у Сугуру хуже некуда, а подходить к нему ближе, чем на три метра, опасно для здоровья из-за риска умереть от тоски и безысходности. Он сидит на веранде у общежития — ровно на том же месте, где он был, когда Сатору отлучился к семье — и крутит между пальцев сигарету, пока смотрит куда-то вдаль потерянным взглядом. Не курит — уже достижение. — Что с лицом? — вместо приветствия выдаёт Сатору, открывая дверь на веранду ногой. — По мамке соскучился? — Завали, — кажется, ещё немного, и у него начнёт дёргаться глаз. Сатору гаденько ухмыляется и загадочно приспускает очки, понижая тон голоса до глубокого шёпота. — Ничего, у меня тоже для неё кое-что есть. — Чего? — Ну, у меня на твою маман планы. Сигарета выпадает у Сугуру из пальцев. — Ты на прогулку выходил чтобы окончательно ёбнуться? — на лице ничего, кроме искреннего разочарования и жалости к болезному другу. — Тебя не было три часа, а ты уже строишь планы с… Боже, Сатору, что за мерзость?! — Каждый думает в меру своей испорченности, — драматично запрокидывает голову названный болезный, пока Сугуру тончайше отточенной мимикой выражает, как он сожалеет, что находится здесь именно в этот момент. — У меня для неё всего лишь небольшой подарок. Казалось бы, Сугуру уже многое повидал со своим другом. До шуток про мамок пока не доходило. — Твоему папке тоже подойдёт. О, да он ещё способен удивлять. — Я даже не хочу знать, что… В руки Сугуру попадаёт чёрный кейс для очков, отделанный приятной на ощупь бархатистой тканью. Он непонимающе смотрит вверх, прямо в чужие хитрые глаза, порастеряв весь свой пыл, и механическим неровным движением прокручивает коробку в руках. Сатору жестом просит открыть и нетерпеливо ёрзает рядом. Сугуру разочаровывается, увидев прозрачные стёкла очков. — Поздравляю, ты себе зрение посадил. Но какое отношение это имеет к твоим ужасным попыткам шутить и оскорблению моей семьи? Сатору смотрит в ответ, как на тупого. Да почему «как», в данный момент для него Сугуру и есть тупой. Правда Сатору упускает из виду тот факт, что далеко не все выросли в магическом мире с личной сокровищницей под рукой. — Ну дурак, — Сатору с улыбкой вынимает очки из чехла, аккуратно придерживая за дужки. — Сюрприз, но это магический объект. Стёкла тут не совсем обычные. Позволяют видеть духов и следы проклятий. Спёр из кланового хранилища, точнее вежливо позаимствовал, пока… Впрочем, не важно, может и не буду возвращать. Пока друг самозабвенно тараторит, Сугуру осматривает предмет, будто пытаясь найти на нём то, чего нет. На стёклах действительно следы энергии — довольно слабые, можно даже не почувствовать сразу. Если это действительно так и работает, как заявлено, то он сможет показать родителям, чем занимается на самом деле, сможет показать им проклятий из своего арсенала, даже дракона, доставшегося ему непосильным трудом. Он сможет наконец-то не врать о своей учёбе и значительной части жизни, и родителям придётся во всё это поверить. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — В чём подвох? — Что? Никакого подвоха нет, я всё это от чистого сердца. — Я не верю, что ты способен на такого рода акты альтруизма. — Вот такого ты обо мне мнения, значит… — Сатору ещё драматичнее, чем в прошлый раз, запрокидывает голову и прислоняет ладонь ко лбу. — Мой единственный лучший друг… — Хватит ломать драму, я серьёзно, — Сугуру легонько ударяет по чужой руке, и старается сохранить нейтральное выражение лица. — Ну… Я тоже серьёзно. Никакого подвоха нет, — он вздыхает, видя, что ответ Сугуру не удовлетворил, после чего приподнял очки и посмотрел прямо в глаза. — Ты как-то говорил, что просто хочешь обо мне позаботиться. Так вот, дай мне позаботиться о тебе в ответ. Как же тяжело ему даются подобного рода разговоры. Искренность. Привязанность. Эмоции. Вот это вот всё, что у нормальных людей не вызывает никаких проблем, а у потомков клана Годжо — резкую аллергическую реакцию в виде сыпи, слёз и острой неприязни. — Это… для меня? — тон такой неуверенный, что хочется надавать Сугуру по лбу, раз он сомневается. — Для тебя одного, конечно. Даже если кто-то из родни и заметит пропажу, то проблем не будет, тем более что я надеюсь успеть вернуть ещё до этого момента. Просто покажешь родителям своих любимчиков из коллекции, продемонстрируешь, что они могут, а потом, может быть, я начну доставать их рассказами о том, какой ты классный. Только если они сами не поймут, ага. Сугуру впивается взглядом в пол на веранде. — Зачем тебе это? Для чего ты это делаешь? — Ты уже спрашивал, я уже ответил. — Нет, я правда… не понимаю, — зачёсывает волосы назад, вид у него растеряннее некуда. — Ты и так слишком много сделал, когда смог договориться с директором. — Считай это подарком за то, что меня терпишь. — Дебил или да? Серьёзно ответь, пожалуйста. Сатору замолкает и сосредоточенно думает. Проблемы с коммуникацией никуда не делись, проблемы с отслеживанием логических цепочек в собственных поступках — тоже. Он до этого момента как-то по-настоящему и не задумывался о причинах своего острого желания переубедить родителей Сугуру. Придётся составлять всё на ходу. Они всю жизнь предвзято относились к Сугуру. Они неправы. Их мнение можно изменить. Я сделаю так, чтобы они поверили ему. Я не хочу, чтобы Сугуру чувствовал себя ненужным и дефектным. А не хочу потому что… Светлые брови сходятся на переносице. — Ну, думаю, потому что мне не всё равно? Сугуру роняет голову ему на плечо. — Как мне тебя благодарить? — сиплым шёпотом. — За что? Они ещё даже не приехали, не факт, что это вообще сработает. Я не хочу давать тебе ложных надежд и всё вот это вот. — Я знаю. Просто всё ещё удивлён, что ты это делаешь без особых на то причин и без собственной выгоды. — Моя выгода — это твоё счастливое выражение лица, — ляпнул Сатору, прежде чем успел подумать. Наверняка это неосторожное заявление вызовет у Сугуру кучу вопросов. Сатору косит испуганно-округлившиеся глаза в сторону и не видит никаких признаков вызванных вопросов, только чужое умиротворённое лицо, едва прикрытое обрамлением из чёлки. — Ты мне тоже очень дорог, — раздаётся в ответ через полминуты или даже больше и застаёт Сатору врасплох, заставляя и без того перерабатывающий мозг скрипеть и кипеть ещё сильнее. Он никак это не комментирует, просто остаётся рядом. Через день, как и обещали, приезжают родители Гето. Сатору знакомится с ними совсем вскользь, пока что стараясь не особо попадаться им на глаза, только наблюдает издалека, как проходит знакомство рядовых людей с совсем незнакомым миром. Из своих наблюдений Сатору может сказать одно: идея с позаимствованными очками сработала. Сугуру, видимо, решил не слишком травмировать семью видом некоторых своих проклятий, поэтому объяснял всё на примере дракона: он большой, красивый и, мать его, дракон. Сугуру пару раз пересекался взглядами с Сатору издалека, и последний ловил тёплую улыбку в свой адрес. И с матери, и с отца пришлось взять документ о неразглашении под подпись, а Сугуру остаток дня пришлось бегать и объяснять, как здесь всё работает. Сатору тоже внёс свой вклад в создание впечатления: самую малость поигрался с гравитацией, не вдаваясь в подробности того, на что способен. Для неподготовленных людей и этого хватит. А когда Сугуру отвлёкся на самую малость, наклонился к его матери и полуугрожающим тоном прошептал: «Сугуру многое для меня значит, и то, чем мы здесь занимаемся, важно для него, поэтому не разрушайте это всё для него. И лучше бы вам извиниться за прошлое». Женщина вздрагивает. Вечером гости уезжают и они снова остаются одни. Сугуру устало валяется на диване рядом и медленно моргает, будто сейчас уснёт. Во всяком случае, его больше не окружает полная безнадёга и беспросветная тоска, и он, вроде бы, даже доволен. — Ты представляешь, мама попросила прощения за то, что считала меня больным, — тон у него такой мечтательный. Ещё бы, после стольких лет его принимают, в это невероятно трудно поверить. — Ты серьёзно? Охренеть, — почти искренне удивляется Сатору. — Не думал, что родители умеют извиняться. — Я тоже. Через пару минут оба уже настолько сонные, что не находят сил даже на то, чтобы вернуться в свои комнаты: они так и засыпают на диване в общей гостиной, стукнувшись плечами и головами, сидя в неудобных позах и даже не переодевшись.

***

Сатору не без усилий трёт глаза, чувствуя себя совершенно выжатым. Гравитация и некие неведомые силы как будто придавливают к кровати, не давая с лёгкостью спрыгнуть с неё, как обычно, а напротив, норовят заточить на месте. Физическое ощущение накопившейся тяжести в теле неприятное до мурашек на затылке, но это не так уж и важно. Сатору впервые за долгое-долгое время удалось поспать. На часах девять двадцать две утра, а это значит, что проспал он около восьми часов, что на шесть больше, чем обычно. Или не восьми? Во сколько он вчера вообще оказался в постели? Сатору ломает голову, сверлит взглядом циферблат, но упорно не может вспомнить. Не помнит он также, как он разделся и влез под одеяло, ставил ли будильник, выпил ли купленное недавно снотворное. Хотя, судя по продолжительности сна, всё-таки выпил. Всё остальное можно списать на побочки и усталость. Сны, конечно, с этим лекарством странные и немного пугающие. Чересчур похожи на реальность. Слишком уж всё это ощущалось настоящим, вплоть до ощущений, шорохов, запахов. Возможно, конечно, что это наконец отдохнувшее сознание на радость сгенерировало самые сокровенные желания в удобном формате, но… Сатору всё ещё не помнит, как вчера лёг спать, а также что было до этого. Ах да, предполагаемые провалы в памяти. Нужно проверить блокнот в ящике стола, мало ли что он успел написать будущему себе, зная, что потом забудет об этом. Как только он находит в себе силы подняться, взгляд мельком цепляет что-то. Пятно. Тёмное пятно на белом постельном белье. Взгляд фокусируется значительно дольше, чем обычно. Нет, не пятно. Тёмная копна длинных волос, разметавшаяся по подушке, и оголённое плечо под плотным слоем одеяла. Сатору в ужасе и неверии тянет руку. Осторожно убирает пряди. Нет, не показалось. — Твою мать, — шепчет Сатору перед тем, как его, пожалуй, второй раз охватывает настоящая паника.