Пора возвращаться домой

— Хоть бы проклял меня напоследок, — раз за разом, один за одним. Как будто одного раза не было достаточно. Сатору смотрит себе под ноги и понимает, что это происходит снова, что этот момент он проживает не впервые. Это похоже на спираль, где с каждым следующим витком картина становится чётче и подробнее, но выхода из неё нет. Проблема в том, что этот момент давно прожит, но где-то вне ткани времени и реальности он повторяется снова и снова. Возможно, он начал сходить с ума ещё тогда. Сугуру смотрит снизу вверх и улыбается так понимающе, будто знает. Заучил свою роль и каждый раз безупречно её исполняет: отравляет сознание этим видом принявшего свою участь, полностью отдавшего свою жизнь в чужие руки. Каждый раз он на грани смерти — но момент своей смерти не показывает. Прячет. Скрывает. Что-то не так. Он улыбается, приоткрывает глаза, набирает воздуха, как будто хочет что-то сказать, но не говорит. Сатору понимает, что выйдет из ситуации победителем, но чувствует себя позорно проигравшим. Поднимает руку и всё равно не может, бессильно смотрит куда угодно, но не в обычно хитрые глаза напротив, в которых только спокойствие. Не нужно усилий, чтобы считать беззвучное «сделай это». В этом есть смысл, сам Сугуру говорил об этом много лет назад. Одно усилие над собой, черта, и всё — всё позади. Где-то вверху глухо шелестит ветер, холодный, чуть ли не звенящий, уносит за собой чужие голоса где-то вдали и всеобщую суету. В голове всё равно полная пустота, медленно поглощающая всё в темноту. Можно ли оказаться под влиянием собственной техники? Да нет, Сатору давно это перерос. Сугуру устало роняет голову на плечо, как будто больше не может ждать. Глаза закрываются, и вместе с веками опускается чернота. Что не так?

***

Наступает весна, снова, прямо как в прошлый раз. Ну, точнее, не календарная, а настоящая — с цветением, тёплыми деньками, светлеющими вечерами и отсутствием желания делать хоть что-либо. Вечерами всё ещё бывает прохладно, но в остальном все ученики перешли на лёгкую летнюю форму, намного чаще проводят занятия на улицах и в принципе при должных погодных условиях не вылезают с веранды. Стойко терпят дожди, выбираются на прогулки, раньше встают, чтобы использовать время по максимуму. Годжо, Гето и Сёко официально стали второкурсниками — экзамены, как чистая формальность, сданы, никаких долгов нет, каникулы прошли, начинается новый учебный год, в качестве финального штриха, сразу с завалов и больничных. Сёко, конечно, подтянула свои врачебные навыки, но даже её ресурсов зачастую не хватает. Проблема крылась в её одноклассниках, которые на радостях совсем потеряли какое-либо подобие тормозов и кидались туда, куда кидаться не стоило. Два дня им дано на отдых и восстановление, а дальше снова лекции, тренировки, задания, ещё лекции, домашка, конспекты, тренировки и ещё больше тренировок. На втором году предметы становятся сложнее, объём и сложность заданий выше, но это же только плюс, так ведь? К концу второго дня больничного Сатору валялся в кровати Сугуру, задрав ноги на стену, пока хозяин кровати и комнаты в целом терпеливо переписывал конспект. Сугуру всегда трудился больше, вникал, старался, докапывался до старших при необходимости. Сатору же полагался на свой чистый талант: зачем учить то, что ему не нужно? Зачем тратить время на теорию, которая ему всё равно никогда в жизни не понадобится? Так что он выстукивает незатейливый ритм пяткой по стене и мурчит себе под нос что-то в такт, в очередной раз думая о том, что Сугуру вместо учёбы мог бы побездельничать с ним за компанию. — Да как же ты бесишь! — в сторону Сатору летит шариковая ручка. Не долетев сантиметров пятнадцать, останавливается и висит в воздухе. — Ты отвлекаешь, я не могу сосредоточиться. Ручка падает на пол. — Так не сосредотачивайся! Давай лучше посмотрим что-нибудь. Сугуру выдерживает спокойный тон. Сатору знает, что он бесится. — Спасибо за совет, обязательно прислушаюсь. А мешай лучше у себя в комнате. — Ну не-е-ет, там же нет тебя! — Сатору свешивает голову с кровати вниз и продолжает стучать по стене, прямо за которой уже его кровать. — Я всё равно найду способ достучаться. Следующим летит карандаш, уже с большей силой. И, конечно же, останавливается. — Лучше бы по голове себе постучал. — Эй! Пару месяцев назад ты собирался обо мне заботиться из-за ментального инфаркта, а теперь вот оно что, — голос приобретает драматичные ноты. — Я знал, что ты меня ненавидишь! Сугуру поворачивает голову и взгляд его темнеет. Выбесил. Добился, чего хотел. В пару широких шагов он преодолевает расстояние от стола до кровати и подхватывает подушку, которой, видимо, намеревается придушить нарушителя своего спокойствия, но подушка, как и ручка, как и карандаш, останавливается в нескольких сантиметрах от довольно ухмыляющегося лица. Чем ближе эта раздражающая ухмылка, тем большее сопротивление встречает Сугуру, а этот засранец уже бесстыдно ржёт, зная, что ничего ему за это не будет. — Ну как же ты заебал, — цедит сквозь зубы Сугуру и только больше злится. Он кидает подушку в сторону, собирается уже вернуться за стол к заброшенному конспекту, но тут уже Сатору вцепляется ему одной рукой в плечи, а второй в аккуратно убранные в хвост волосы. Сугуру от неожиданности теряет равновесие, путается в своих и чужих конечностях, падает, утягивая виновника этой ситуации за собой. Он громко ругается и шипит, пока они оба валяются на полу в каком-то невнятном подобии потасовки, где каждый пытается достать другого, но не стремится навредить или ударить. — Добился чего хотел? — Сугуру слепо нащупывает резинку для волос где-то на полу, встаёт, отряхивает коленки и раздражённо смотрит сверху вниз. — А теперь вали. — Куда мне валить? — К себе в комнату, например. — Но мне скучно! — Не мои проблемы. — Но Сугуру, — тянет он как ребёнок, корчит лицо, только, разве что, руками и ногами по полу не бьёт. — Я тебе все эти конспекты за пятнцадцать минут перескажу, если захочешь, я и так всё это знаю, не трать на это время, потрать его на меня лучше, — цепляет край чужой футболки, слегка тянет, будто пытается остановить. — Я всё сделаю, что попросишь! — Прямо-таки всё? — выражение лица смягчается и по нему пробегает тень какой-то загадочности. — Всё, — абсолютно серьёзно заявляет Сатору, даже хмурится для убедительности. Сугуру хмыкает, ехидно улыбается, практически уже не раздражается. — Перескажи мне содержание, как и обещал. А, и две страницы тоже за меня перепиши. Вот чёрт. — Если быстро закончим, то можно будет взять велосипеды и пойти на прогулку. С одной стороны, Сатору рад, даже с пола вскакивает в долю секунды от того, как рад, даже голова кружится, а с другой есть одна небольшая проблема. — Я не умею на них ездить. На лице напротив уже совсем нет раздражения и только непонимание, лезущие на лоб брови и ошалевшее подобие улыбки. — Чего? Сатору тупит взгляд в пол. Не то чтобы ему было стыдно за такую банальность, ну не умеет он ездить на велосипеде, подумаешь, зато телепортироваться на небольшие расстояния умеет, что намного круче, верно? Неловко ему только от реакции друга и того, что он упустил такую важную часть социализации. Он не разбивал коленок, не лазил по деревьям, не оставался на улице допоздна, шатаясь по улицам с другими детьми. Строгого запрета на общение с детьми вне клана не было, зато были вечные занятия, придирки от старших, душные разговоры со старейшинами, от которых хотелось сбежать — и он сбегал. Даже будучи мелким шестилеткой он умудрялся покидать дом и проводить время так, как заблагорассудится, чаще всего — просто шататься по округе и считывать напряжение и страх в глазах других детей. Ну да, он-то не обычный ребёнок, все они ему не ровня. Но иногда всё-таки хотелось чего-то по-детски тёплого, чтобы потом годами лелеять воспоминания и думать, что в жизни было что-то кроме постоянного истребления проклятий, что-то хорошее и дорогое. — Не умею. Смейся, сколько хочешь. Сугуру не смеётся. Сатору не любитель распространяться о своём прошлом, своих чувствах и своём внутреннем мире, его максимум — в случайный момент времени в качестве шутки вспомнить что-то, что остальным покажется жутким и ненормальным. И то, он старательно пытается отучить себя так делать, чтобы не ловить на себе взгляды, полные ужаса или, что ещё хуже, жалости. Сугуру не смотрит с ужасом или жалостью, он просто… смотрит. Немного хмурится, поджимает губы. Размышляет пару секунд. — Это не проблема, я тебя научу. Откуда-то у Сугуру есть невероятное чутьё того, что стоит говорить, а что не стоит. — Сказал бы, что надо будет взять с собой аптечку для разбитых коленок, но тебе это и так не грозит. А ещё он никогда не отталкивает. Принимает так, как есть. Не шутит и не издевается, когда это не нужно. Сатору почти давится воздухом. — А если я хочу разбить коленки? — задумчиво тянет он, когда всей душой хочет обнять и сказать самое искреннее в своей жизни «спасибо». — Тогда я возьму аптечку и пообещаю, что не буду смеяться.

***

Обещание Сатору сдерживает: следующие минут двадцать своими словами, с тупыми аналогиями и примерами, как умеет вещает на тему нужных конспектов, что-то о конкретных исторических событиях, которые его заставляли заучивать ещё в младшей школе. Слушатель у него внимательный, не перебивает, только иногда задаёт вопросы, подпирает ладонью щёку и ловит каждое слово, жест и действие. Сатору хотел бы думать, что импровизированная лекция от него намного лучше, чем чтение и переписывание параграфов. Подтверждение этого можно было бы попросить у Сугуру, но он, кажется, был доволен хотя бы тем, что друг занял себя хоть чем-то, даже если это разглагольствование на тему истории магии в одиночку. Выражение лица у него, правда, странное. Что-то среднее между спокойствием, интересом и хитростью. Смотрит долго, неотрывно, глаза в глаза. — Что-то не так? — Да нет, — взгляда не отводит. — Просто восхищаюсь, что ты всё это помнишь. — Свои плюсы есть, но… Но зато сегодня, в отличие от тебя, я вернусь с коленями в синяках. — Да, точно. Уже успел забыть. Сугуру закрывает веки и хмыкает, плавным движением потягивается. — Я так понимаю, ты хочешь всё нагнать и компенсировать? — Точно так же как и ты, — в ответ на чужое непонимание Сатору кивает на учебники. — Как по мне, это то же самое, что ездить на велике. Интересно складывается. Помимо работы в паре на любых типах миссий, выданных верхушкой, им придётся за счёт друг друга восполнять детские и не слишком хотелки. Звучит как вполне себе достойный план. — Знаешь что? Пойдём сейчас, ты отлично всё пересказал. Конспект подождёт. От этих слов возникает какое-то странное и жгучее чувство. Похвала? За такую мелочь? Ужас. Сатору в жизни не получал похвалы за просто выполненную просьбу. Ради пары добрых слов время от времени приходилось прыгать выше собственной головы, совершать невозможное, а в ответ получать скупое «неплохо» и «хороший результат». От слов Сугуру хочется отмахнуться. — Я по твоему лицу вижу, что ты хочешь возразить, но нет, ты всё ещё молодец, пойдём уже, — Сугуру лохматит и без того пребывающие в беспорядке пряди на белобрысой голове, встаёт с места и идёт к выходу. Откуда он… почувствовал? Или просто знал, что это так. И нет никакого выхода, кроме как пойти за ним.

***

Годжо Сатору не боится ничего — такова данность. Даже в самое пекло он идёт с ехиднейшей улыбочкой от уха до уха, даже в самые опасные моменты сохраняет хладнокровие и самообладание, ни в коем случае не проявляет эмоций. Эмоции в этой работе — фатальная уязвимость и мишень прямо на спине, отбросив их можно избежать множества проблем и стать практически непробиваемым. Такого добиваются очень немногие и чаще всего ценой своей человечности. Годжо Сатору от своей уязвимости бежит. Сбежал, если быть точнее, месяц с небольшим назад. Всё, он стал неуязвимым, его ничем нельзя запугать. Он готов закрывать глаза на людские жертвы, если это необходимо. Он своими руками прикончит тех, кто противоречит его принципам. Он всё ещё заботится об учениках, но не привязывается намертво, так как с детства усвоил, что в этом мире близкие умирают неожиданно, рано и часто. Ему не хочется относиться к ним так, но так получается. Комнаты в этом общежитии на его памяти пустели не раз и не два, случаи эти исчислялись десятками. Только почему-то уязвимость его догнала. Он так и застывает в неудобном положении, развернув голову набок и прижавшись к собственному плечу подбородком, смотрит, не моргает, будто может упустить что-то из виду. Хотя упускать особо нечего: накрытое одеялом плечо с парой родинок, шрам на лопатке, который Сатору помнит ещё с первого года обучения, растрепавшиеся длинные тёмные волосы на подушке, прикрытая чёлкой скула и щека и… Рука сама тянется, чтобы коснуться, но в последний момент отдёргивается, будто ошпарившись. Из квартиры Сатору вылетает меньше чем за пять минут. Все утренние процедуры и такую необязательную часть дня как завтрак он откладывает на потом, спешно одевается в первое, что попалось в гардеробе, ловит на улице такси и только после этого может выдохнуть. Нет, ему не страшно. Он просто не понимает. Ему нужно время, чтобы обработать всю эту информацию. А ещё всё это заходит слишком далеко. Он оказывается у себя в кабинете значительно раньше, чем обычно. В коридорах он уже встретил несколько удивлённо-обеспокоенных взглядов, вызванных то ли его ранним появлением, то ли помятым и суровым внешним видом, но никто не решается сказать ни слова. Сатору валится на кресло у рабочего стола и откидывает голову назад, пялясь в балки на потолке. Это действительно перестаёт быть смешным. Он вслепую нащупывает ручку ящика стола, раскрывает и достаёт лежащую сверху папку — заполненные и подписанные отчёты за декабрь. Останавливается на предпоследнем листе. «Приговор, вынесенный 23 сентября 2007 года, исполнен 24 декабря 2017 года». Затем его собственная подпись. Подпись директора. Подписи совета. Вот оно — материальное доказательство, что Сатору действительно едет крышей. Сухой бюрократический язык не меняет сути — Сугуру мёртв, и глупо выдавать желаемое за действительное. Только сейчас Сатору осознаёт, что нужно было надеть рабочую форму, но, в целом, всё равно. И толстовка подойдёт. Всё равно он не собирался сегодня излишне напрягаться. В голове складывается маршрут на ближайшие полчаса: общая кухня, где можно будет что-то у кого-то взять для несостоявшегося завтрака и кабинет Сёко, с которой нужно обсудить то, что с ним творится. Не прямым текстом, но хоть как-то. С первой точкой никаких трудностей не возникает: чай он наливает себе сам, а ученики делятся тем, что приготовили. Сатору решает даже не слишком злоупотреблять их сонным и оттого благосклонным к нему состоянием, так что не наглеет и не просит больше, чем ему предлагают. Он просто треплет Инумаки, Юту и Маки по волосам, за что ловит на себе раздражённый взгляд Маки и неловкий смех от Юты, и удаляется с кухни, пока студенты приходят в себя. «Нужно будет навестить Мегуми», — делает он для себя мысленную заметку. Они практически не пересекались всё это время, и, глупо признавать, но Сатору успел соскучиться. По крайней мере по тому, как Мегуми бесится от его поведения. Дверь в кабинет Сёко всегда открыта: то ли для проветривания от специфических лекарственных запахов, то ли по привычке. Сатору наигранно-бодро вышагивает до стола, за которым, уткнувшись в ноутбук, сидит Сёко и не обращает ни малейшего внимания на посетителя. — Годжо, — обращается она, не поворачиваясь. Кажется, всё-таки не так уж она и игнорирует. — Что-то нужно? — Эй, я просто зашёл к тебе, я не могу прийти просто так? — нет, серьёзно, это обидно. Даже не театрально, а вполне осязаемо. — Можешь, конечно, и приходишь. Но у тебя лицо такое, будто ты пришёл за чем-то. Ладно, двенадцать лет бок о бок прошли не зря. — Ну кроме того, чтобы узнать, как поживает моя дорогая подруга и коллега, я правда хотел спросить… — он складывает руки на груди и старается сделать как можно более невозмутимое лицо, пока Сёко устало смотрит снизу вверх. — От усталости и бессонницы же могут быть галлюцинации? Сёко хмурится и разворачивает не только голову, но и всё тело, обеспокоенно поправляет рукава рубашки и халата, ломает брови в очень знакомой эмоции «я понимаю, что здесь что-то не так, но сделаю вид, будто ничего не заметила», и только после полуминутной паузы говорит. — Да, такое случается, но только если недосып хронический. В критических случаях доходит до бреда, искажения восприятия реальности, параноидальных и панических состояний, — всё это время Сатору мысленно загибает пальцы. — Могут ещё быть проблемы с вниманием, реакцией, с памятью, вплоть до провалов. Надеюсь, не нужно объяснять, что всё это очень и очень плохо влияет на организм. И для чего ты это спросил? От перечисленного становится немного легче. Ха-ха, всего лишь переутомление и недосып. Нужно отдохнуть и не будет никаких проблем. — Да так, думаю, чем припугнуть Юту. Ты видела его синяки под глазами? Без слёз смотреть невозможно, — ложь безупречная, Юта действительно хуже всех из первогодок справляется с нагрузками. Лучшая ложь та, где есть правда, так? — Тебе самому не помешало бы снотворное. Ты раньше никогда настолько часто не пропускал работу, а потом не заявлялся в восемь утра. Чёрт, она же хорошо его знает. Безусловно, верит, но и свои мысли выдвигает тоже. — Раскусила, — тянет улыбку Сатору. — Есть немного, но пока справляюсь. Сёко кивает сама себе и снова поворачивается к ноутбуку. — Юту не нужно сильно нагружать по вечерам, длительный стресс плохо повлияет на сон, плюс пусть наладит себе режим. Тебя налаживание режима тоже касается, но, в случае чего, могу предложить что-то посильнее из аптечки, если не будешь злоупотреблять. — Ты же знаешь, последние месяцы были так себе. Просто хочется нормально отдохнуть. Сёко ничего не говорит, встаёт с кресла, открывает стеклянную дверцу шкафа и тянется за блистером с крупными на вид таблетками. В шкафчике этих упаковок сотни — неизвестно, как она их вообще различает. — По одной за полчаса-час до сна в одно и то же время. Действуют сильно, поэтому не шатайся где попало, если выпьешь их. С остальным разберёшься сам, — Сёко протягивает лекарства, утыкается в открытый на мониторе документ и отворачивается, пока Годжо рассыпается в благодарностях. Его окликают на полпути к выходу из медпункта. — Ты, вообще-то, собирался узнать как у меня дела. Годжо замирает и неловко смеётся, будто так и надо. — Да, точно, как твои дела? — Ты безнадёжен, иди уже, — тяжело вздыхает Сёко и совсем перестаёт обращать внимание на посетителя, целиком погружаясь в работу. Сатору чувствует себя пристыженным, но с надеждой мнёт блистер с таблетками в кармане, пробегает кончиками пальцев по острому краю, будто они помогут ему уже сейчас.

***

Вечером, оставшись в своей комнате, Сатору делает одну из вещей, которые даются ему хуже всего — рефлексирует. Думать о своих переживаниях невероятно сложно, особенно когда этому никто не учит, и особенно когда всю жизнь поощряется исключительно отсутствие каких-либо эмоций и холодный расчёт. В клане так делали всегда: в первую очередь, эмоции демонстрируют слабость, во вторую — мешают получению любого, даже самого мелкого, преимущества и превосходства. Так и ходили все, бесчувственные надменные взрослые в разноцветных юката, зато вся выгода у них в руках. У Сатору сейчас никакой выгоды нет, зато полная грудная клетка переживаний и трещащий от повторяющихся дурных мыслей череп, и что с ними всеми делать, он понятия не имеет. Теперь он чувствует себя каким-то неполноценным, его явно не научили чему-то важному, что умеют все вокруг. Немного щиплет где-то внутри злость и зависть. Не может идеальный по всем фронтам с самого младенчества Годжо Сатору в чём-то отставать от других. Как вариант, всегда можно попросить помощи у одноклассников с этим… Нет, нельзя. Сатору косит глаза на залепленные пластырями коленки, сбитые об асфальт, на пару неприятных ссадин, которые он заработал — наконец-то, сам! — по какой-то тупой душевной прихоти избавившись от вечно висящего вокруг него щита бесконечности. Скулы мгновенно теплеют, стоит только воспоминаниям об этих ссадинах, а точнее, об их обработке, хлынуть наружу. Да, нельзя ещё и потому, что он попросту не может обсудить это с одноклассниками. Как это себе вообще представить? «Эй, вот мой поток мыслей, разберись тут, пожалуйста?» Или тупейшим «Мне вот для друга спросить нужно…». Да какой ещё друг, он вне школы-то не знаком ни с кем. Всё бесполезно. Ещё и выглядеть жалко и неидеально в глазах других… фу. Сам как-нибудь разберётся. Дело в том, что он понятия не имеет, что он чувствует. К себе, к людям, к миру вокруг. Есть только абстрактные «меня так научили» и «это привычно». Неплохой старт, но что помимо этого? Здесь он чувствует себя не наследником великого клана и тем, на кого возлагают будущее всего сообщества, а просто собой. Подростком, который занимается тупыми подростковыми делами вроде походов на заброшки, развешивания по комнате плакатов и гирлянд, езды на велосипеде с последующими падениями, пения песен пока не сядет голос, посиделок до самого утра за фильмами или разговорами, поиском жирной и вредной, но вкусной еды. Если бы ему предложили вернуться обратно в клановые будни, где всё хорошо и стабильно, но нет ничего этого, он бы ни за что не согласился. Просто это всё такое естественное, даже ежедневные изматывающие драки не омрачают последующие спокойные вечера за чашкой чая с тремя ложками сахара. Здесь он может просто тупить в компании таких же неопытных учеников, совершать ошибки и не получать за них по рукам, смеяться в голос и вести себя как последняя заносчивая сволочь — и это всё равно будет намного более искренно, чем все предыдущие пятнадцать лет жизни. В конце концов, здесь ему даже не нужно постоянно поддерживать бесконечность. Что важнее — ему не хочется её поддерживать. Доказательства прямо здесь, подсыхают на коленях. Сатору пялится на свои ноги и плывёт. Нет, он бы ни за что не вернулся обратно, хотя бы из-за Сёко и Сугуру, в особенности из-за Сугуру. В холодном и безэмоциональном мире нет его нервного накручивания волос на палец, нет болезненного шипения от ранений, нет громкого мата по поводу и без, нет заразительного яркого или же тихого и сдержанного смеха. Никто из семьи никогда не протирал ему свежие ссадины спиртовым раствором и не предлагал подуть, если от этого станет легче. Ну вот, опять сводит от температуры скулы. Сатору ложится поперёк кровати и закидывает голову назад, накрыв лоб тыльной стороной ладони. Немного печёт. Глаза сами собой медленно закрываются, щекоча кончиками ресниц кожу. Перед глазами — попытка представить мир, где ничего этого нет, довольно-таки бессмысленная. Воображение — не самая его сильная сторона. Да и вообще, как это, чтобы Сугуру не было рядом? Чтобы он не оказался за спиной за секунду до движения: что в этот раз — накроет глаза тёплыми ладонями или отправит в нокаут полётом через себя? В присутствии Сугуру исключительно приятно. Хорошо, спокойно и безопасно. Он ощущается как внезапный выходной, как наблюдение за рассветом, как душевный разговор на балконе под шорох ветра, как комфортная одежда, как успешное завершение задания и как безудержный глупый смех. Он похож на то самое место, где никто не посмотрит косо, где всегда ждут, где не нужно притворяться. Как убежище от всего вокруг. Сугуру — его убежище.

***

Спустя двенадцать лет убежище превратится в дом. Абстрактный и не существующий в материальном мире. В ощущение.

***

— Ты добился, чего хотел? Синяк теперь точно будет, — констатирует Сугуру, протягивая руку, чтобы помочь встать. Сатору опускает штанину, закончив рассматривать голень. Да, синяк будет. Ну да ладно, это всего лишь второй заход, всё ещё впереди. Он, игнорируя неприятное пощипывающее ощущение чуть выше щиколотки, вскакивает на ноги, спешно отряхивается, и бодро требует «Ещё раз!». Сугуру соглашается. Спустя час или полтора Сатору уже уверенно держит равновесие и спокойно на бегу перекидывает ногу через сидение, отталкиваясь от земли и с бешеной скоростью катясь вперёд. На лице у него широченная улыбка, очки путаются в волосах, потому что сейчас он хочет видеть всё. Лёгкий смех за спиной только побуждает на подвиги. Он быстро освоился и ему всё по плечу. Спустя полминуты Сатору летит на полной скорости вниз по склону, понятия не имея, как нормально затормозить, и настолько не ожидает этого, что даже не вспоминает о защитной технике. Велосипед очень удачно встречается с каменной стеной ограждения, Сатору слетает с него и проезжает метр или полтора по асфальту, от трения кожу жжёт, болью отдаёт в кости, и всё это так ужасно, неприятно и отвратительно больно, но… Сатору всё равно улыбается. Встаёт с земли, вытягивает ногу, где красуется дырка на брюках, сверлит взглядом смесь грязи, крови и ошмётков ткани и понимает, что плечи всё равно содрогаются в смехе. Сугуру на месте практически моментально, весь его вид говорит о том, что он в ужасе и уже успел понапридумывать себе всякого. — Ты совсем идиот? Куда смотрел прежде чем так лететь? — глухо ругается он под нос себе, пока вытаскивает из перекинутой через плечо сумки небольшую аптечку. — Я понял, что ты научился, но вот этого вот делать не стоило. — Да ладно тебе, я же цел! Даже не сломал ничего! — А лучше бы способностями своими пользовался, — Сугуру ломает брови в обеспокоенном выражении, дышит часто и шумно, падает на колени рядом и рвёт упаковку салфеток. — Сейчас обработаю быстро и поведу тебя к Сёко на лечение и промывку мозгов. — Эй, не надо к Сёко! Само всё пройдёт. Сугуру хмурится и поднимает тёмный и неуверенный взгляд. — Уверен? — Абсолютно. — А если заживёт плохо и шрам останется? — Какая разница? — Дурак совсем? — Вполне вероятно. Сугуру устало выдыхает и принимает поражение. Внимательно смотрит, склоняет голову так, что волосы прикрывают лицо, спрашивает, где больно. Осторожно поднимает край брюк и тянет их вверх, чуть выше колена, периодически поддевая пальцами изнутри, чтобы было удобнее. Сатору чувствует что-то неправильное. Эта мысль не даёт ему покоя даже когда он болезненно шипит от обработки ссадины, а лицо у Сугуру такое обречённое, будто там не разбитое колено, а, как минимум, открытый перелом. — Сильно щиплет? — Терпимо. — Я вижу твоё страдальческое лицо. Сатору выдыхает практически театральное «ау». — Понятно. А потом коленку обдаёт прохладным дыханием, что, конечно, не облегчает неприятных ощущений, зато облегчает страдания душевные такой мелкой наивной… заботой? — Что ты делаешь? — Так быстрее подсохнет и тебе станет полегче. Потом налеплю пластырь и вернёмся в общагу, — Сугуру проворачивает ту же самую последовательность действий со вторым коленом. — Больше нигде нет ничего? — Только локоть содрал, больше ничего, — Сатору внимательно оглядывает собственное тело, точнее, видимые из-под одежды части. — Всё нормально, правда. — Я просто волнуюсь, — заключает Сугуру, заканчивая возиться с аптечкой, и поднимается на ноги, снова протягивая руку другу. Сатору охотно помощь принимает. Обратно они добираются вдвоём на одном велосипеде — Сатору сзади, обнимает Сугуру за пояс и прижимается щекой к его спине, глупо улыбается сам себе и давит неприятные ощущения от заработанных травм. В любом случае заживут, да и в случае чего можно просто пообещать что-нибудь Сёко, чтобы помогла. А ещё что-то здесь очень неправильно, и надо будет многое обдумать наедине с собой.

***

День проходит быстро и с ощущением наконец-то вернувшейся надежды, тонкой, призрачной и очень тупой. Дышать становится свободнее и даже терпеть всё самое раздражающее легче. Если всё это действительно от бессонницы — то это прекрасные новости! Значит, что этот полусонный бред наконец-то прекратится, можно будет не ожидать от собственного воображения подвоха в любой момент времени. А с другой стороны… Вот бы это всё было взаправду. Чтобы последних двух месяцев не случалось, чтобы всё было на своих местах, чтобы Сугуру был жив, а остальное бы как-нибудь сложилось. Была бы, конечно, пара проблем, касающихся его культа и всего связанного, и самого Сугуру нужно было бы переубеждать. По крайней мере, никто не был бы мёртв. Сатору носился по коридорам с лёгкой полуулыбкой в предвкушении вечера, когда он просто выпьет снотворного и забудет обо всём, а на утро снова вернётся к записям в блокнот, но они уже не будут иметь никакого жуткого подтекста. Ученики шарахались в стороны, стоило только выловить его взглядом издалека, Ничего, завтра они уже не будут смотреть так обеспокоенно, завтра всё наладится. Всё обязательно встанет на свои места.

***

Где-то в процессе бездумного отклеивания и возвращения на место пластырей на коленках и локтях всё встаёт на свои места. — Да ну нахер, — тянет Сатору, с силой закрывая глаза ладонями и откидываясь на кровать. Он как-то невнятно-разочарованно стонет, мотает головой из стороны в сторону, как будто лёгкое головокружение способно избавить от наваждения и откровения, пришедшего в голову парой мгновений ранее. Ну всё. Это конец. Как теперь смотреть в глаза. Он с силой трёт лицо и чувствует, как оно горит. Краснел Сатору преступно редко для человека, которого природа обделила насыщенным пигментом кожи, отчего собственное положение казалось вдвойне неправильным. Перед глазами пляшут разноцветные бензиновые разводы пополам с кругами, как от камня, брошенного в воду, голова гудит, щёки пылают, а кончики пальцев как будто саднит, и это хуже, чем любые полученные травмы за всё время обучения. Как ему только раньше в голову не пришло. Все эти наивные попытки привлечь внимание самыми худшими способами, постоянные подколы и издёвки без капли яда или злости, разговоры до утра, разделённые на двоих сигареты и сладости, искренние благодарности и готовность безвозмездно отдавать всё, что только есть. С другой стороны… Сугуру буквально его лучший друг, с друзьями делают всё то же самое, разницы нет. Да и к тому же, друзей у него до этого не было. Но в глаза он всё равно смотреть не сможет, хотя и очень хочется смотреть как можно глубже. Да, чувства и эмоции точно не сильная сторона Годжо Сатору. В этот же момент в коридоре слышно какое-то движение, после чего в дверь раздаётся мерное стучание, как и всегда. Очень привычно и знакомо. — Ты в порядке? Я могу зайти? «Как будто тебе нужно разрешение», — фыркает про себя Сатору. Сугуру со своим сарказмом плохо на него влияет. Мать бы на это сказала, что учила своего сына совершенно другим манерам. — Да, заходи. «Чёрт с ним, всё как-нибудь само разрулится», — заключает внутренний голос после того как окончательным оказался вывод «Тут нет однозначного ответа». В чём смысл делать поспешные выводы и приписывать несуществующее значение абсолютно обыденным вещам? Нужно время. Со временем всё точно станет понятно, найдутся силы на распутывание сложнейшего клубка чувств и мыслей, а может, просто в какой-то момент он шестым чувством и, видимо, седьмым глазом всё внезапно поймёт. — Всё хорошо? Может, всё-таки стоит дойти до Сёко? — Порядок, — заверяет друга Сатору, хотя сам себе не верит. — Меня всё устраивает. Сугуру тактично молчит насчёт пылающих щёк и Сатору готов отвесить ему за это реверанс. — Ты доволен? Просто ну… Падать с велика — не самая приятная вещь в мире. — Успокойся, я сам захотел. И я доволен. Даже если шрамы останутся — хер с ними. — Правда доволен? — Сугуру неуверенно улыбается. — Абсолютно, — Сатору пока что успешно избегает зрительного контакта, вместо этого изучая потолок так, будто там могло появиться что-то новое. — Проходи, если хочешь, только не стой вот так. И Сугуру слушается, заходит, с тихим щелчком закрывая за собой дверь, садится рядом и заглядывает в глаза, которые Сатору поспешно отводит в сторону — и ничего не говорит. В целом, наверное, и не нужно ему ничего говорить, всё равно в голову не приходит ничего толкового. Он просто ложится поперёк кровати рядом, закидывает руки за голову и измеряет потолок неспешными движениями глаз. Сатору косится на него, а потом на потолок — тоже молчит. Это комфортно. Слушать чужое дыхание, считать тики секундной стрелки на часах, пялиться на ровную поверхность, где ничего нет, и уже, кажется, воображать себе всякое. Тени от настольной лампы напоминают растения, лёгкое свечение фонарей на улице — закат ранним июньским вечером, когда небо ещё не успело толком окраситься в оранжевый и красный. Было бы здорово лежать так вместе где-нибудь на природе. Может, стоит позвать Сугуру куда-нибудь? Особенно когда начнут цвести деревья. — Я тут случайно услышал, что у Яги в следующем месяце для нас какое-то важное задание, — Сугуру нарушает тишину после нескольких минут. Сколько прошло времени? Да чёрт его знает, может, и целый час. — Учебный год только начался, а у него уже для нас дела какие-то, — он притворно устало вздохнул, хотя самому от такого расклада было ни горячо, ни холодно. — Задолбал. — Нет, понимаешь, походу что-то… В общем, не как обычно, — вид у Сугуру сконфуженный. Скорее всего, переживает, что мог услышать что-то не так, да и вообще что подслушал, он вполне мог бы загнаться от такого. — Как я понял, изгонять ничего не нужно будет, но всё равно очень сложно. Сатору пытается уместить «важно» и «не изгонять» во что-то единое, но не выходит. Их работа буквально и есть избавление от проклятий, как тут может быть что-то важное, что не включает в себя «изгонять»? Не сходится. Что-то не так. — Почему мы, а не третий или четвёртый курс? — Очевидно, почему. Пока что сильнее нас никого нет, — буквально слышно, как Сугуру улыбается. Как же он горд этим фактом. Сатору же рад тому, что он не один. — Им было бы логичнее направить кого-то опытного. — Всё ещё может поменяться. И, ну… Давай не будем ориентироваться на то, что мы точно не должны были знать. Яга бы уже точно рассказал. — В последний момент, как же. — Может, и в последний. Сатору поворачивает голову в сторону и пристально рассматривает чужой профиль в тусклом свете, будто мог увидеть что-то новое. Сосредоточенный взгляд, тонкие брови, спутавшиеся за день волосы, массивная аура проклятия, витающая вокруг. И замечает — чёрные тоннели, заменившие привычные плаги. — О, классная обновка. Сугуру поворачивается с приподнятыми в удивлении бровями. — Ты заметил? — он чуть смущается, закусывая губу. — Спасибо. Сатору фыркает и бормочет себе под нос: «Ещё бы я не заметил». И, видимо, громче, чем он рассчитывал, потому что Сугуру смотрит на него в ответ с широко раскрытыми глазами, на дне зрачков которых плещется то ли непонимание, то ли удивление, то ли что-то ещё. Сатору смотрит в ответ растерянно, взгляд очень хочется отвести куда-то в сторону, но попросту не получается. Он чувствует, как лицо снова пылает, прямо как чуть ранее, и скрыть это никак не получается. — Тебе идёт. После паузы, которая тянется похуже скучных лекций, Сугуру легко смеётся, коротко и искренне. Сатору снова трясёт головой в попытке хоть как-то сбросить противное ощущение от малиновых скул, чёлка падает ему на глаза, перекрывая обзор, и это уже чуть проще — никакого прямого зрительного контакта, никакого желания сбежать. Вместо ответа Сугуру тянет руку к нему — задерживается в сантиметрах пятнадцати, будто сомневается и ждёт невидимой преграды — и аккуратным невесомым движением убирает назад закрывшие глаза пряди волос, не спешит отдёргивать пальцы, продлевает касание, как будто гладит по волосам, спускается на висок, зачёсывает ещё прядь волос. — Спасибо, ты… — тихо и на выдохе, взгляд карих глаз — в голубые. — Первый, кто мне так сказал. И только после этого убирает руку. Тикают часы на стене. Натикали почти полночь. Сатору думает, что лучше бы провалился на месте. Кровь шумит в висках, призраки касаний горят ожогами, в голове фоном переставляется то, что, как ему казалось ранее, уже встало на свои места. — Вкуса у них нет, вот и всё, — заключает он ровным тоном. — Поучиться бы тебе манерам, конечно, — фыркает Сугуру и первым заканчивает эту игру в гляделки, отворачивая голову снова к потолку. Сатору чувствует невероятное облегчение. — Мы завтра выходим с больничного, если помнишь, так что лучше уже сейчас пойти спать. — Ага, бегу и падаю, — тон моментально теряет все краски и превращается в недовольное бурчание. Напоминание о буднях поломало всю магию момента. — Тебе не надо никуда бежать и ты уже буквально лежишь, — ехидничает Сугуру, вставая с кровати. — Только в одеяло завернуться и всё. — Ой, мам, а как же сказка и поцелуй на ночь? — Сатору делает голос выше и невинно хлопает глазами, растягиваясь на кровати ещё сильнее. Сугуру смотрит на него секунду. Другую. Подходит ближе и треплет по волосам. — Получишь свой поцелуй, если завтра встанешь вовремя и не опоздаешь. Он шутит? Пожалуйста, пусть он шутит. Сатору всё равно проверит, насколько далеко он может зайти такими шутками. Дверь за Сугуру закрывается, и Сатору снова трёт лицо и измождённо мычит, скручиваясь в калачик на постели. Так глупо он себя ещё точно не чувствовал. Обычно ему не составляло никакого труда вести себя придурочно, но Сугуру точно такой же придурочный, смог поставить его на место и смутить его же собственным оружием. Отрезвляют и заставляют действительно начать готовиться ко сну только два стука с той стороны стены, точно над изголовьем кровати. Сатору отвечает одним и отворачивается.

***

День длится и длится, дел и событий много, людей тоже. Работа всегда так утомляла? Или это действительно сказывается бессонница? Да чёрт его знает, не так уж и важно, главное, что к восьми вечера заканчиваются тренировки и остаются только административные дела. Попрощавшись со всеми первокурсниками и потрепав каждого по голове, Сатору возвращается в кабинет, где, закрыв дверь, прислоняется к ней спиной и тяжело выдыхает. Что-то определённо его сильно помотало сегодня, как будто нет никаких сил. Остаётся часа полтора или два до заслуженного и вау-никогда-такого-не-было какого долгожданного отдыха. Может, остаться на ночь прямо здесь? В общежитии всегда найдутся свободные комнаты, но… Нет, лучше с комфортом устроиться дома, где точно так же с комфортом можно собраться на следующий день. Если всё пройдёт гладко, до завтра даже не придётся приезжать раньше или опаздывать. На заполненной стопке документов лежит другая стопка — пустые бланки, а поверх них — блистер со снотворным. Сатору крутит его в руках, осматривает со всех сторон, читает надписи на фольге, представляет прекрасное чувство усталости в теле. Стучит пальцами по поверхности стола. Отсчитывает ровный ритм. Да пошло оно всё, отдых сейчас куда важнее. Дорога проходит словно в дымке, она почти не отложилась в памяти, но это и не важно. Главное — стакан воды, одна таблетка, или сколько там сказала Сёко? Лучше две, здесь случай запущенный. На вкус — отвратительно. Как липкая надежда. — Так быстро сдаёшься? Голос вырывает из пелены мыслей и ощущения горечи на языке. К счастью, Сатору не подавился, только держал в руке стакан, содержимое которого мгновенно оказалось на полу, заливая собой стеклянные осколки. Оборачиваться очень страшно. Горло сдавливает. И, несмотря на нехватку кислорода, он это делает. Стучат по кухонному полу ножки отодвигаемого от стола стула. За столом — Гето. Собственной персоной. — Нет. Быть не может. — Что «нет»? Это же галлюцинация? — Ты же… Сатору бы очень хотелось, чтобы таблетки подействовали прямо сейчас. Может, стоит проглотить ещё парочку? — Ты так не рад меня видеть? Кажется, мы уже проходили это вчера. Вчера. Что было вчера? Тёмная ванная, сложенные вещи, отражение, падающий телефон, объятия. Сатору задыхается, не в силах сказать что-то внятное. Да, он правда сидит напротив. Длинные полусобранные растрёпанные волосы, рваная монашеская одежда, на которой чего-то не хватает, цепкий взгляд и, главное, аура, та самая, к которой он привык. Как у своры проклятий, а не как у обычного мага. И даже сильнее, чем обычно. Нос невидимо щекочет едва уловимый запах соли и озона. — Я здесь для того, чтобы тебе помочь. И голос такой ровный и спокойный, тон рассудительный, как и всегда. Он ведёт себя так, будто ничего не случилось. — Тебе сейчас правда очень нужно поспать, а потом мы всё разрешим, хорошо? — не ожидая ответа, говорит Гето, вставая из-за стола и подходя ближе. Чем он ближе, тем холоднее становится. Как будто озноб в начале болезни. Он тянет руку вперёд и утаскивает Сатору за собой. Тот подчиняется, не имея никаких сил на сопротивление. Что-то очень-очень сильно не так. Гето снимает с него толстовку, пока сам Сатору стоит в каком-то оцепенении и чувствует, как слипаются глаза. Кожи касаются чужие холодные руки, эти же руки тянут его в комнату, гладят по волосам, слух ласкает ненавязчивая болтовня без намёка на ожидание ответа. Он не замечает, как оказывается в кровати, а осознаёт себя только в момент, когда рефлекторно тянет длинный рукав одежды, прямо как делал раньше, чтобы привлечь внимание. — Спи, я буду рядом. Слова воздействуют как приказ, и веки покорно смыкаются, пока голова расслабленно клонится набок. «Он жив?» Лба касается лёгкий и нежный поцелуй. «Сугуру здесь», — последняя мысль, мелькающая в голове перед блаженной темнотой. — Спокойной ночи.