Пора возвращаться домой

— Хоть бы проклял меня напоследок, — этому нет никаких границ. Нет конца и края, вечное повторение, один-единственный зацикленный момент, как день сурка, как колесо сансары, как кусающая собственный хвост змея, как все метафоры, которые только можно подобрать. Что-то не так. — Сатору, у тебя нет чувства, что мы здесь не впервые? Не так.

***

— Ты о чём? Сугуру смотрит со снисхождением и тянет улыбку одним уголком губ. — Мы тут уже были. Давали задание где-то в середине первого курса. Ты ещё оттуда вот грохнулся и штаны на жопе порвал, — он оборачивается и взглядом прослеживает боковую стену дома с узкой пожарной лестницей. Сатору действительно в погоне за какой-то мелочёвкой надеялся перепрыгнуть с одной крыши на другую, но излишне понадеялся на удачу, и уже в следующую секунду летел вниз, попутно упуская и цель, и смысл того, зачем он это сделал. Ранений и болячек он, может, и избежал, но штаны напора не выдержали и разошлись прямиком вдоль шва. Сатору вспоминает, как Сугуру ржал и чуть ли не пополам складывался прямо на асфальте, а Сёко меланхолично заявила, что на штаны её способности не распространяются. В тот день под общее хихиканье этих двоих он повязал пиджак вокруг пояса и терпел всю дорогу в метро, делая вид, что ничего это его не касается. Плечи передёрнуло. — Сам как будто штаны не рвал, — фыркнул так, будто его это вовсе не задело. Ну, в целом, и не задело, просто никому нельзя напоминать о паре порванных штанов на одном из заданий. — Я, по крайней мере, не надеваю их на размер меньше. — Эй, они нормально сидят! Ты вообще видел свои… эти вот. Это же пиздец. Сугуру пожимает плечами. — Зато мне комфортно и они не рвались на жопе. Сатору практически вскипает, но одёргивает сам себя. На секунду ему показалось, будто он говорил с кем-то другим. Или как будто вопрос про место он слышит не впервые. — Прости, я не хотел задеть, если тебя это напрягло. Нет, напрягло вообще не это. — Нет, всё в порядке, просто, — в горле скребёт так, будто это запрещено произносить, вслух. — Тебе не кажется, что что-то не так? — Пока я ничего такого не чувствую, но область задания чуть дальше. — Нет, я не об этом, — он трёт переносицу, с усилием вжимая в кожу дужку очков. — Не про задание. Как будто в целом. Не могу понять, что именно, но меня что-то напрягает. — Хочешь, поговорим об этом вечером? Сугуру кладёт руку на плечо, обеспокоенно заглядывает в глаза. Разумеется, он ничего подобного не ощущает. — Да нет, забудь. Лучше побыстрее разберёмся со всем, — Сатору прячет руки в карманы и быстрым шагом идёт в обозначенную в отчёте область. Он чувствует — видит — тревожный взгляд за своей спиной. Но сделать пока ничего не может. Он молчит во время задания, молчит после, когда они в тишине добираются до общежития, молчит вечером, сидя на кухне, вперившись отсутствующим взглядом в чашку чая. Всё проходит как будто мимо, и изгнание, и отчёт, с которым до него пытался докопаться Сугуру, и долгая дорога через вечерние пробки, и поход в душ с до неприличия горячей водой, граничащей по температуре с кипятком. Да даже чай под нос ему сунула Сёко сразу после того, как осмотрела пару незначительных царапин на скуле и бросила «жить будешь». Весь день не запоминается ничем особенным, только этим давящим чувством дежавю, ощущением, что что-то ускользает из виду.

***

— Выглядишь… потерянным, — Гето констатирует факт, попутно заправляя отросшие волосы за уши. Скоро придётся собирать в хвост, чтобы не лезли в лицо. Он смотрит, слегка нахмурившись, и покачивает ручкой из стороны в сторону — отвлёкся от отчёта из-за непривычной тишины. Он не задаёт вопросов, просто понятия не имеет, как подступиться. Наверное. Он нервно мнёт ткань футболки, выцветшей от времени и бесчисленных стирок, но продолжает смотреть. В ответ — то ли тихое фырканье, то ли усмешка. — С чего ты так решил? — голос глушит мягкость подушки, в обнимку с которой Годжо сидит последние минут двадцать.

***

— Ты редко молчишь, это ничем хорошим не заканчивается, — он берёт свою кружку чая и греет руки. Все в пластырях — отказался от помощи Сёко и сам справился. — Днём, на задании, ты сказал… — Всё нормально. — Эй, я достаточно тебя знаю, и это точно не значит «всё нормально». Ты никогда не говоришь, что тебя что-то напрягает, даже когда всё совсем плохо, — он спокойно покачивает кружкой, наблюдая за жидкостью, не повышает тона, хотя мог бы, далеко не на всех хватает терпения Сугуру. — Если ты хочешь о чём-то рассказать, то я всегда готов выслушать. Только, прошу тебя, не закрывайся. Сатору фыркает. И снова это чувство. Они уже говорили об этом. Или всё-таки кажется? К голове подступает мутное чувство головокружения, как после слишком резких поворотов или падения, Как потеря равновесия. Мир идёт кругом, пол не отличить от потолка, только настоящее — от воспоминания. Это тоже от усталости? Чёрт, какая ещё усталость, Сатору все последние дни спал до самого будильника и не просыпался, даже кошмаров не было. Откуда тогда это ощущение полного изнеможения? Тело ощущается так, будто оно чужое. Секунда, опустились веки, и вот уже всё вокруг снова выглядит каким-то другим. Чужим. Всё не отсюда. Сатору быстро моргает и глотает воздух так, будто долго сражался с особо изнуряющим противником. Вокруг по-прежнему кухня, открыто окно, распускаются листья на деревьях, вечер, дует прохладный ветер, недавно кипел чайник, на столе открытая пачка шоколада, чай приятно пахнет мятой, поверхность кружки греет ладони, напротив сидит Сугуру, на нём форма, которую он ещё не успел снять, а где-то на дне его зрачков — беспокойство. Всё нормально, всё правда нормально, полчаса назад они вернулись с задания, Сёко спросила, не нужна ли помощь, и они сели за поздний ужин. Всё так и есть! Но почему картинка в голове не сходится с тем, что видят глаза? Как будто линза на камере разбилась и посыпалась, исказив вид до неузнаваемости. — Ты хорошо себя чувствуешь? Вид у тебя… — доносится через толщу нескольких бетонных стен, хотя вот он, протяни руку — здесь. — Всё прекрасно, — перебивает Сатору, вскакивает из-за стола, чуть не роняя на себя посуду, и в два прыжка преодолевает пространство до своей комнаты. Дверь за ним с грохотом закрывается. Он падает на кровать и привычно устремляет взгляд в потолок. С чего он вообще так себя повёл? Ничего критичного не произошло, всё было нормально, просто внезапно всего стало так много в худшем смысле этого слова. Он и так постоянно перегружен всем окружающим миром, почему сейчас этот кошмар помножился на два? Он вытянул перед собой руки и какое-то время просто смотрел, переводя фокус с одной на другую, смотря, как сходятся и размываются контуры, как формируются очертания — чувство чужеродности немного ослабло. Да и вообще, всё это нереально. Руки легли на плечи, прямо как во время бессонных ночей, и крепко сжали. Ладони, как и всегда, холодные. Хоть что-то постоянное. Время утекало очень неохотно, однако вместе с ним ощущение «я» и его граница сжались обратно до пределов тела. Захлопнутая дверь открылась снова, когда время потерялось на отметке в «один скучный артхаусный фильм». На часах — почти полночь, в коридорах — тишина, на улице — темнота. Перегоревшие лампы в фонарях так и не поменяли. Стук, предшествовавший тихому скрипу дверных петлей, улетучился в воздухе и до адресата не дошёл. Сугуру — шагов не слышно, значит точно он — садится на край кровати. И всё. Не начинает говорить, даже не зовёт, сама тактичность. Просто молча делит воздух и молчание в комнате на двоих. — Чего пришёл? — Скорее, чего ты ушёл? — Не игнорируй мой вопрос. — Ты тоже. Но ответить-то и нечего. В голове даже после долгих раздумий нет однозначного вывода. — Я не знаю. — Не знаешь, почему ушёл? — Да. — Тебя что-то смутило или выбесило? Я тогда мог бы, ну… — Ничего из этого, я правда не знаю, почему свалил. — Потрясающая осведомлённость о собственных эмоциях, — шепнул самому себе Сугуру, но в тишине его было прекрасно слышно. Возражать и отвечать не было смысла — потому что он прав. А затем он просто ложится на бок на расстоянии вытянутой руки и смотрит, пытаясь, видимо, уловить малейшее изменение выражения лица. Успел переодеться и привести в порядок волосы, судя по чуть более пушистым, чем обычно, прядям. Что он вообще использует? По крайней мере, приятно и ненавязчиво тянет чем-то прохладно-цветочным. — Если пришёл осуждать, то давай быстрее, а если нет, то кровать у тебя и собственная есть, — взявшееся из ниоткуда раздражение подкатывает к самому горлу, и контролировать его не получается. Не то чтобы Сатору в принципе пытался, самоконтроль далеко не самое сильное его качество. — Не собираюсь я тебя осуждать. — А чего недовольный такой тогда? — Это просто моё спокойное лицо. И Сатору знает, что он правда всего лишь спокоен, а выводит из себя потому что… — Бесишь. Не знает, почему. И от этого только больше раздражается. — Сатору, всё нормально, я просто пришёл к тебе. Всё. Никакого второго смысла. — Поваляться на кровати всё равно мог бы у себя в комнате. — Там нет тебя. Оба молчат. Слышно фантомное тиканье часов, стук пульса в висках и короткий выдох. — Прости, если что-то не так сделал, меня иногда заносит. Я… — Сугуру садится и горбит плечи, волосы тут же закрывают лицо. — Пойду наверное, не буду тебя трогать. И поднимается с кровати, собираясь уйти, но его хватают за руку быстрее, чем он успевает сделать хотя бы шаг. — Не уходи. И в этот момент в голове пусто. Никакого сложного анализа, который, по итогу, оказывается неверным, никаких мыслей о том, что правильно говорить, а что — нет, только искреннее желание не оставаться одному. Сугуру смотрит удивлённо, но в своей манере, лишь со слегка приподнятыми бровями и немым вопросом. Главное, что не отталкивает руку. — Прошу. Это так глупо и жалко выглядит. Надо же, ставший легендой ещё до поступления в школу Годжо Сатору кого-то о чём-то просит. Скорее даже умоляет. Он же обещал себе не опускаться до такого и не позволять себе зависеть от кого-либо. И эти перепады от раздражения до просьб тоже выглядят ужасно жалко. Какие-то абсолютно нездоровые качели от «ненавижу» до «люблю». Но Сугуру всё понимает моментально. Ему как будто даже не надо напрягаться, чтобы разобраться в этих смешанных сигналах и сделать всё именно так, как нужно, а главное, так, чтобы никому не навредить. Он, может, и дурачится в компании друзей и творит какие-то бешеные вещи на пару с Сатору, но это не мешает ему быть чувствительным к состоянию других людей и сопереживать им. Уровень, которого Сатору никогда не достичь. Он всегда знает, что у Сатору в голове. — Конечно, я никуда не денусь, — садится обратно, сжимая чужую ладонь двумя своими и легко улыбается самым нежным образом. Сатору же поймёт что в голове у Сугуру только если каким-то образом раскроит ему череп. — Сюда иди, — обиженно тянет в ответ не в силах попросить напрямую и хлопает рукой рядом с собой на кровати. И он послушно ложится, расплываясь в более широкой улыбке и щуря глаза. — Если ты чего-то хочешь, то можешь сказать об этом или попросить, — заключает Сугуру без единой капли осуждения в голосе. Аккуратен, как и всегда. — Ещё чего. — Никто не поймёт, что тебе нужно, если ты об этом не скажешь. — Догадаются. — Не-а. — Ты же догадываешься. — Это… другое. — Нет, это то же самое, — Сатору дурачится и показывает язык. — Если ко мне кто-то пристаёт, пусть сам разбирается. — Это так не работает. — С тобой работает! — Потому что я тебя хорошо знаю и ты… особый случай, — он спотыкается посередине предложения, но делает вид, что ничего не произошло. Да-да, Сугуру, который всегда говорит стройно и складно. — Ты это ты. Как минимум, если бы я не угадывал твои мысли, я бы не смог с тобой нормально работать в паре. А коммуникация — ключ к сотрудничеству и пониманию. Чем больше мы взаимодействуем во время работы, тем лучше понимаем друг друга и легче выполнять всё то что нам поручают. — Охренеть ты слов выучил. В ответ он получает тычок под рёбра и ну очень красноречивое выражение лица. — Я тут для него распинаюсь, а он…– и в доказательство своего тезиса закатывает глаза. — Дебил ты, Сатору. — Ого, да у нас прогресс, ты уже не говоришь мне заткнуться! Они поворачивают головы друг к другу и очень по-взрослому показывают языки, после чего тупо хихикают и толкаются локтями. Вот он — проносится в голове под бесконтрольные смешки, – идеальный момент. Для чего? Для того, чтобы его поцеловать, очевидно. Почему сейчас? Вопроса «зачем» не возникает, его и не существовало никогда. Ответ на него был дан ещё давным-давно: потому что Сатору не может выразить всё, что хочется, как-то иначе. Он не силён в словах и красивых метафорах, он не то чтобы хочет читать стихи и прочие банальности, он бы хотел просто продлить этот зрительный контакт как можно дольше, видеть и чувствовать всё, что происходит в душе напротив, или же оборвать его к чертям, если это необходимо. Не забудь спросить мнения Сугуру, гений. Ты сломаешь всё, что уже есть. Не то, чтобы великий Сатору Годжо когда-либо прислушивался к внутреннему голосу или здравому смыслу. Сугуру отворачивается с тихим «нам рано вставать», но не уходит, складывает руки на груди и смотрит перед собой в пространство потолка. Закрывает глаза, будто собирается уснуть, снова открывает, бесцельно смотрит расфокусированными широкими зрачками. «Что у него на уме?» Сатору жалеет, что не умеет читать мысли, что не может просто так влезть в чужую голову и разобраться там. Жалеет, что не настолько хорош в общении с людьми, как Сугуру, жалеет, что не может быть таким же искренним и честным, как Сугуру, да и в целом, что не может быть просто как он. Понимать людей, уметь выстраивать вот эту вот эмоциональную связь, которой он ощущает себя связанным намертво. Он хотел бы быть так же ненавязчиво очаровательным. Ему самому плевать, что думают люди вокруг, Сугуру — нет, и он бы хотел уметь прислушиваться, когда это нужно, да хотя бы к себе. У Сугуру всегда был этот набор принципов, которым он следовал, он чётко придерживался своей морали и невообразимым образом умудрялся наставлять других. Вот этого у Сатору нет. Принципов. Морали. Он хочет — он берёт. Ему что-то не нравится — он уничтожает это. Чужое мнение его не волнует, у него есть своё собственное. Но ровно в этот момент он не поддаётся своим желаниям. Сдерживается. И единственная тому причина — он не знает, что подумает Сугуру. Его мнение — это всё, с чем он готов считаться. Пока голову наводняют размышления о собственной неготовности впервые в жизни взять то, что хочется, момент проходит. Сугуру поворачивается снова, но лицо у него скорее печальное, от искорок веселья остались лишь следы. — Что ты будешь делать потом, когда мы выпустимся? Вот это переход. — Это разве важно? Сатору помнит только то, что размышления о будущем Сугуру не нравятся. Он всегда становится нервным, когда пытается строить планы. — Мне просто интересно. У тебя, наверное, вся жизнь уже расписана по часам. — Очень смелое предположение, — смешок сам собой напросился от такой темы. — Это у родни есть на меня планы, а я им следовать не обязан. Так что я на протяжении ещё почти трёх лет не собираюсь ничего планировать. — А потом? — Сугуру отводит глаза. Сатору успел запомнить, что так он делает лишь когда ему неловко или ему не нравится предмет разговора. Увы, разговор он завёл сам. — Я, может, и не вырос в этой среде, но кланы, как правило, за своих очень сильно цепляются. Вот это вот всё с работой, которую ты не выбираешь, наследством и браками по расчёту из чистой выгоды. Тут уже невозможно сдерживаться — Сатору ржёт от всей души, чуть ли не сгибаясь пополам. — Вот это хуйню ты сказал, — выдавливает он из себя в ответ на вопросительный взгляд. Сугуру смотрит на то, как он содрогается от смеха, и, вроде как, сам едва улыбается, но этого недостаточно. — Как ты думаешь, смогут ли они так же эффективно мной командовать, если я разорву их на части собственными руками? И Сугуру замирает. Сатору тоже замирает. Пялится полубезумным после смеха взглядом, а вот зрачки Сугуру блуждают, высматривая что-то. — Иногда ты пиздец как пугаешь. Они оба здесь обладают силой, способной сравнять с землёй города без особых усилий. Они оба способны на кошмарные вещи, если отпустят себя и перестанут сдерживаться. Сугуру эта мысль всегда пугала, и он обращался с техникой осторожно, не применяя её там, где нет необходимости. Сатору рос со знанием, что при желании сможет устроить локальный апокалипсис, и его это никак не беспокоит. Ах да, у него же нет принципов. Что-то хочешь — возьми, кто-то мешает — устрани. — Я стараюсь. По лицу Сугуру, кажется, пробегает тень смеси ужаса и отвращения. Длится это лишь долю секунды, и он снова спокоен. — Лучше не надо. Я не хочу тебя бояться. И вот — никакого безумия в глазах, никакого широкого оскала, его поставили на место, и теперь он никакое не оружие массового уничтожения, а просто пацан, который не хочет, чтобы другу было плохо. — Прости. Сиплым полушёпотом с грузом вины. — Ты не виноват. Здорово, что ты не хочешь жить по их указке, — вздыхает и прикрывает глаза. — Я бы хотел знать, что меня ждёт потом. У меня даже запасного плана нет. — Зря ты об этом, у нас ещё куча времени впереди. А если ты не захочешь возвращаться к своей прошлой жизни, а ты не захочешь, ты всегда можешь остаться в этой, где колледж, миссии, ты и я. Ты же в курсе, что не обязан снова становиться ну-у-у… Обычным? — В курсе. — Вот и всё! Завязывай с этими унылыми размышлениями, ты так только себе хуже делаешь. — Но я же не из этого мира. И здесь у меня ничего нет. — Дебил что ли? А я, по-твоему, что тогда? Он возмущённо тыкает Сугуру в щёку, пока тот беспомощно пытается снова начать разговор, от которого ему станет только хуже. А Сугуру станет хуже, ведь чем дольше он рассуждает о будущем, тем больше он загоняется, и это, увы, никак не остановить. Но пока никакие методы не работали так же эффективно, как захват в удушающие объятия, что Сатору и предпринимает, прижимает к себе ближе и с силой треплет по волосам, как будто это поможет вымести из этой головы всё плохое. — Сегодня ты спишь здесь, и это не обсуждается. Сугуру не протестует, мурчит что-то себе под нос, устраивается поудобнее, складывая руки на чужих плечах, пока сам Сатору гладит его по голове, перебирает пряди волос пальцами и слушает выравнивающееся дыхание. Они далеко не впервые спят в обнимку, но сейчас точно что-то отличается. Точно что-то не так. Чувство возвращается. В голову лезут мысли про повторяющиеся разговоры о планах на будущее. Для подростка это всегда болезненная тема, а особенно для Сугуру, который решил со своим прошлым порвать, но тут случай особый. Он редко когда выглядит настолько потерянным и беспомощным, как в эти моменты. Ему нужна помощь? Может, ему правда надо чем-то помочь, хотя бы словами? Он не говорит об этом вслух. И всё снова возвращается к тому, что в чужую голову влезть невозможно. Проваливается в сон Сатору с мыслью о том, что Сугуру терпеть не может быть беспомощным. А Сатору не нравится сама мысль о том, что тот считает себя таковым. Кажется, он начинает что-то понимать.

***

То, что Сугуру никогда не просит о помощи, стало особенно ярко заметно когда через месяц он свалился на больничный. Как обычно, не давал никому ничего знать до последнего, не смог скрывать только когда его уже вовсю колотило в машине по дороге на очередную миссию. Его вечное «всё нормально» не сработало ни на ком, даже на слепом на такие вещи Годжо. В итоге задание он доделывал один по собственной инициативе, а Сугуру был отправлен обратно в общежитие под тёплое одеяло. «Чего он вообще пытается этим добиться, идиот», — думает про себя Годжо, пока в одиночку месится с высокоуровневой хтонью, выросшей у местного университета. — «Даже если бы подыхал, наверное, не сказал бы никому, вот же ж еблан!» И после с небольшим трудом выполненной работы с ног до головы в непонятной фиолетовой жиже и собственных ссадинах и незначительных ранках плетётся в аптеку, а затем и в продуктовый. Сугуру сам так делал, пока Сатору валялся больным на первом курсе, значит, это вполне себе способ позаботиться. Если что-то не понравится — выскажет претензии. В аптеке на него пялятся с опаской: пацан в потрёпанной школьной форме с царапиной через половину лица и в солнечных очках поздно вечером притащился к кассе, проигнорировав очередь, и попросил не пластыри и антисептик, а жаропонижающее. Ну, как попросил, скорее потребовал. Сатору плевать — он зыркнул в сторону притихших людей и вопросительно изогнул бровь, на что люди, видимо, решили больше не возмущаться и не приставать. Он ушёл, гордо размахивая бело-оранжевой коробочкой, оставил в недоумении всю аптеку и направился в местную кондитерскую, где собирался скупить примерно всё — для Сугуру, разумеется, ну и для себя немного тоже. Сугуру не очень-то жалует сладкое, но что-то ему всё-таки нравится, а из вредности он стащит всё прямо из-под носа у Сатору и сожрёт в одиночку. Вернулся он с полным пакетом сладкого, лежащей поверх пачкой лекарств и по-прежнему потрёпанный и в следах, оставшихся от изгнания проклятия. Хорош, ничего не скажешь. То же самое сказала и Сёко, невпечатлённо взглянув на него, а потом и на жаропонижающее. — Ты же в курсе, что у меня в аптечке всё есть и покупать ничего не надо было? Сатору скрючил лицо и с важным видом поднял вверх указательный палец, будто он один тут знает, что нужно делать. — Ты не понимаешь, так надо. Сёко и это тоже не впечатлило. — Ромео ебучий. — Чё? — Именно это самое, — Сёко вздыхает с видом «это же очевидно» и опирается плечом о дверной косяк. — Башкой своей подумай. Сатору склоняет голову к плечу совсем как собака. Башкой он думать, очевидно, не собирался. Точнее, вообще не понимал, о чём говорит Сёко. Даже, блин, не притворялся, а правда не понимал от всей своей не то чтобы широкой души. Сёко же одарила его очередным разочарованным видом. — На тебя смотреть невозможно, скажи ему уже всё и не трави себе душу. Не забудьте только приглашение на свадьбу скинуть. Настаёт комичная полная тишина, прерываемая только шуршанием пакета, который Сатору чуть было не выронил. Он снял очки и всеми глазами уставился на Сёко, как будто это могло как-то помочь, ловил перегруз за перегрузом, мозги коротило, но не по привычной причине. Он правда настолько очевиден? — Как ты… — Сатору, ну блин, у тебя всё на лице написано. Буквально, — она демонстративно приподнимает ладонью свою чёлку. — «Эксперт по тоскливым взглядам и любой тактильности в отношении Сугуру». — Это не так! — Это так. — Ты преувеличиваешь! — Ни капли. — Это передёргивание фактов. — Я бы сказала тебе что-то про передёргивание, но тебе не понравится. В итоге он быстро сдаётся, по-детски топает ногой и больше не пытается отрицать. Сёко, чтоб её, отчасти права, кроме всего этого бреда про тоскливые взгляды. Ну да, Сатору тактильный, что поделать, и так вот получилось, что жертвой его чаще всего становится Сугуру. Он закрывает лицо руками и обречённо стонет — даже тут она права. Если ад существует — то вот он, во всей красе. Почему все вокруг всё видят и чувствуют, а он один слепой, глухой и тупой? — Я не хочу! — Ну, может я слегка преувеличила, но ты так на него смотришь иногда, что… — Да не это! — гораздо громче, чем следовало бы, наверняка половина общежития проснулась. — А что тогда? Сёко смотрит с лицом познавшей истину. Смотрит так, как смотрят на детей, осознающих базовые вещи о мире, со снисхождением, но без осуждения. Она как ушедший в отшельничество монах, раскрывший всё тайное, что только мог, и вернувшийся в мир простых людей, спешаших на работу, пока он познаёт вечное и созерцает бесконечное. Только вот смотрит она на своего друга, которому до такого уровня осознанности расти и расти, хоть он и выше на полторы головы. А Сатору реально чувствует себя ребёнком, узнавшим что если предмет уронить — он упадёт. Если долго смотреть на Сугуру, он, конечно, не упадёт, но может хотя бы посмотреть в ответ. Если долго ничего не говорить, то кислое лицо всё скажет само за себя. Хороший момент, чтобы напомнить себе, что контроль не сильная его сторона, а в особенности — эмоций. — Говорить не хочу. Мало ли что он подумает. Взгляд умудрённого годами монаха куда-то подевался, теперь она снова невыспавшийся подросток, у которого из орбит лезут глаза. — Поверить не могу, ты сейчас серьёзно? Чтобы ты заботился о том, что кто-то подумает?! — Сёко сдержанная, но тут даже её прорывает. — Я не могу больше смотреть на эту сраную драму. И она оборачивается, чтобы уйти. — Если соберёшься и закончишь этот спектакль, позовёшь, расскажу вам про предохранение. Она невыносима. Сатору сидит на ступеньках общежития, уткнувшись лицом в колени, потому что ну нельзя же так. Он думает о самых изощрённых способах мести вплоть до воровства сигарет, чтобы потом притащить их Сугуру, и снова воет, потому что образ Сёко в его голове загадочно ухмыляется на одну эту мысль. Гадство. Вертел он это. Бесконечно и шестикратно. Что в такой ситуации делать не учила ни одна клановая инструкция. Влюбляться в лучшего друга и делать это очевидным для всех, кроме самого себя, способом в его немногочисленные планы на жизнь рядом с «кайфовать» и «сломать привычный порядок вещей» точно не входило. Говорить всё это Сугуру — тем более. Его устраивает всё так, как оно есть. Ему нравится сидеть вместе по ночам, тупо шутить, шататься по городу без дела, напиваться энергетиков и сидеть с тахикардией, охотиться за сладостями, помогать и подставлять своё плечо. Нравится сражаться спиной к спине, оттачивать взаимодействие до безупречности, бездумно улыбаться в спаррингах, получая по рёбрам. Да даже получать по лицу ему нравится! Пусть это и случилось всего раз — зато как эффектно. Его правда всё более чем устраивает, и тем более устраивает, что Сугуру ему доверяет, пусть и не настолько, чтобы обнажить содержимое своей черепной коробки, но и этого вполне достаточно. Ему нравится Сугуру — как друг, и ничего ему кроме этого и не нужно. Зачем ломать то что и так прекрасно работает? Ещё и с таким набором рисков. Пункт всего один — доверия больше не будет. Даже это уже чересчур. Сатору вздыхает и с усилием трёт виски. Поход в аптеку и кондитерскую после задания не должен был превращаться во что-то такое и оставлять его с кучей противоречивых мыслей. Это всё ебучий Сугуру со своей ебучей температурой — если бы он не заболел, то не пришлось бы идти на задание одному (пускай и по своей инициативе), не надо было бы излишне долго думать о своих мотивах к так называемой заботе, и уж тем более не надо было бы оставаться растерянным после Сёко с её нереально важными советами. Решения нет, а вот отнести сладкое и таблетки всё ещё надо. Чёрт с ним. Сатору в нерешительности стоит у двери. Последний раз он так чувствовал себя за несколько дней до начала первого курса, когда пытался узнать получше своего одноклассника и соседа. Он снова тут, но контекст успел поменяться. Рука замирает над деревянной поверхностью, подрагивая от сомнений. Люди много спят, пока болеют, и Сугуру, скорее всего, тоже сейчас спит. Ладно, всегда можно тихонько зайти и оставить всё на тумбочке рядом. А Сугуру, оказывается, не может уснуть, лежит весь растрёпанный под одеялом и дрожит. Он даже поначалу не обращает внимания на открытую дверь и на то, что кто-то пришёл. — Ты живой тут? — садится рядом с кроватью и кладёт Сугуру руку на плечо. Горяченный даже сквозь футболку. Вопрос, мягко говоря, бессмысленный. — Пока да, — он едва слышно скрипит, слегка поворачивает к нему голову, прикрывает уставшие глаза. Даже не спрашивает, зачем ввалися, чего пришёл, видит же, что человек болеет. — Но ненадолго. — Э, нет, перестань. Я тебе, так-то, таблетки принёс. И сладкое, — на середине фразы становится как-то совсем неловко, и вечно самоуверенный Сатору тупит взгляд в пол, а потом тянется к пакету на тумбочке в подтверждение своих слов. — Должны же быть у тебя какие-то радости в жизни. — Да что ты говоришь. — Ну кроме меня, разумеется, но этого у тебя и так не отнять. Сугуру с усилием усмехается. — Спасибо, Сатору. В темноте не идеально видно, но всё же видно, как выражение лица у Сугуру смягчается. Сатору хочет дать себе по башке. Все недавние рассуждения о том, что всего того что есть у него сейчас, более чем достаточно, моментально катятся к чёрту. Нет, он ни за что не хотел бы это всё терять, просто ещё было бы здорово иметь что-то помимо. Например, продолжать вот эти свои потуги в неловкую и топорную заботу, которой непременно будут рады. Хочется, чтобы Сугуру улыбался как можно чаще, чтобы был спокоен и не нервничал лишний раз, не думал вот про это своё сраное неопределённое будущее, а просто радовался жизни и стоял плечом к плечу, бросал загадочные взгляды из-под чёлки и больно тыкал под рёбра, потому что потом он всегда смеётся. Сугуру приподнимается на локтях и смотрит на содержимое пакета, шуршит пластиком, осматривает коробочку с жаропонижающим, а Сатору вскакивает, морщится от заболевших резко коленок, и уже на полпути обратно к двери вспоминает. — Я сделаю тебе чай, — получается громче, чем предполагалось, отчего морщится уже Сугуру. — Умоляю тебя, потише, — но в ответ на страдальческий тон Сатору выдаёт самую ехидную и самую пошлую из своих ухмылок и загадочно приподнимает брови. — Нет, не это. У меня сейчас голова взорвётся. И без сахара, пожалуйста. — Я помню, — и он реально идёт наливать зелёный чай и реально помнит, что Сугуру пьёт чуть разбавленный и без сахара. Насколько же это безнадёжно. Он смотрит за тем, как Сугуру жадно глотает чай, как выпивает нужное количество таблеток, жмурится от света лампы, когда читает инструкцию, как перебирает все сладости, до которых в кондитерской дотянулись загребущие руки и поверить не может. Не важно во что, ну просто не может. Да хотя бы что таскается по магазинам, в лучшем случае он всегда шлёт кого-то другого. У Сугуру очень уставший вид: болеть всегда отвратительно, а тут он ещё и практически бесполезен и беспомощен. Ничего, он быстро справится, главное не давать ему перегружать себя. Сатору лежит головой на своих сложенных руках и косит глаза вверх, испытывая целый спектр непередаваемых эмоций. На его памяти с ним такое впервые. — Ну какой ты внезапно заботливый, — подводит итог Сугуру, грея руки об остывающую чашку. — А ты многого обо мне не знаешь просто. — Думаешь? — Знаю. — Ну давай, удиви меня чем-нибудь, расскажи мне, — трясти его перестало, теперь он просто уставший и сонный. Моргает медленно и улыбается не без усилия, но зато искренне. — Я не настолько безответственный распиздяй, как ты себе представляешь, мне, между прочим, доверили охраняемую секцию в клановом хранилище артефактов, — Сатору с умным видом поправляет очки, которые зачем-то всё ещё носит в практически полной темноте. — Серьёзно? — Я же откуда-то достал те очки для приезда твоих родителей. — Я… — лицо у него и поражённое, и растерянное, и восхищённое разом. — Ладно, правда удивил. Значит, правда многого не знаю, — и после добавляет. — И хочу узнать. Как же хорошо, что Сугуру не умеет видеть в темноте и что он не видит такой кошмар, как краснеющий Сатору Годжо. — Тебе нужно спать, час ночи скоро. Совсем невпопад, но ему правда нужно спать и Сатору правда нужно свалить как можно скорее, иначе он тоже рискует сгореть прямо на месте. Он садится на краешек кровати, помогает Сугуру устроиться удобнее, убирает всё ненужное с тумбочки, ставит рядом пустую чашку, а потом тянется ближе, убирает с чужого лица прилипшую чёлку. На секунду останавливается. К чёрту. — Что ты делаешь? — Проверяю температуру, — отвечает он после короткого прикосновения к пылающему лбу губами. Смысла в этом ноль, и так понятно, что температура есть, а точную он назвать не сможет. Так себе отговорка. — Но я болею. — Разве не в этом смысл? — Тогда ты тоже заболеешь. Сатору чешет затылок. По крайней мере, Сугуру не дал ему в лицо, хотя мог бы. — Есть одна мысль. Как же прекрасно и удобно, что у него как раз в наличии техника, защищающая от всего внешнего мира. Он снова наклоняется и касается, но не касается. Он всё ещё чувствует резкое тепло, но также чувствует и сопротивление, прохладное покалывание, запах озона, лёгкое подрагивание и колебание воздуха. Привычно. Для Сугуру — нет. Он тоже должен чувствовать это всё, как холодное стекло, как грозовое облако и слабый разряд тока. Он не отстраняется, лишь удивлённо смотрит прямо перед собой, пока по открытой части рук бегут мурашки. Бесконечность истончается под напором, но не исчезает совсем, за столько лет бок о бок с ней можно научиться обращаться так, как вздумается, можно направлять её плавными движениями в нужное русло. Так же плавно Сатору чуть склоняется ниже, спускаясь на переносицу, крыло носа, щёку, возвращаясь чуть выше, к виску, оставляя за собой прохладный след. В голове что-то очень сильно переклинивает, потому что он цепляет очки в волосах, прикрывает глаза и, легко проводя кончиком носа ледяную линию от скулы вниз по излому челюсти, а затем, не вполне осознавая, что делает, оставляет невесомый поцелуй на губах. Между — всё ещё бесконечность, холодная, колющаяся, но плавно текущая, замедляющая и не дающая как следует коснуться. С обратной стороны она горячая, сопротивляется чуть сильнее, потому что Сугуру придвигается ближе. Это глупо, потому что он не спрашивает, вопреки своему же мысленному замечанию, но по-другому он не может. Ресурсов мозга для такой сложной операции не хватит. Слов не хватит. А потом… О боже. Сугуру придвигается ближе. Вот тут-то в голове и заискрила проводка и закоротило остатки мозгов. И он отодвигается. Сугуру ошалевший и краснющий не только от температуры. Сатору ошалевший от собственной смелости и тупости. — Ты точно так не заболеешь? — это правда единственное, что его волнует? — Точно, — в горле встал ком, а голос сел, так что в своих словах он уже не так-то и уверен. — Спокойной ночи, Сугуру. И вихрем покинул соседнюю комнату, всё ещё не вполне точно понимая, что именно наделал. Во всяком случае, Сугуру его не оттолкнул. Во всём этом виновата Сёко со своей наблюдательностью и острым языком. Если бы она была терпеливее и не болтала всё что думает, то ничего подобного в белобрысую голову бы точно не пришло. Да, во всём точно виновата она. Нужно будет сказать ей спасибо.

***

Гето поправляется и встаёт на ноги практически за неделю, а потом возвращается и бросает ещё больше тёмных тёплых взглядов. Может, он разбрасывался ими и раньше, только теперь Сатору обращает на это внимание. Глаза всегда обращены к нему, и они практически всегда изгибаются молчаливым полумесяцем-улыбкой, стоит только голубому пересечься с растопленным карим. На дне зрачков слишком много искр, много невысказанного, и оно вот-вот расплескается через край. В перерыве Сатору чувствует мягкое касание чужой ладони на своём предплечье и понимает, что прямо сейчас он самый важный человек в мире. Обо всём этом они не говорят.

***

Сатору нескоро осмеливается признаться даже самому себе, что Сугуру смотрит на него взглядом, в котором ну самую чуточку слишком много влюблённости и обожания.

***

У этого Сугуру — точёный прохладный взгляд и серьёзное, даже отчасти строгое лицо. Он как будто лет на десять старше, чем Сатору его запомнил. Запомнил он его, правда, на грани смерти, измученного и с фатальным ранением, но зато с искренней улыбкой, какой он не видел на этом лице уже очень и очень давно. У него вид человека, наделавшего ошибок, но прекрасно понимающего, что исправить их он не в силах. На лице у него смирение, такое безграничное, что можно было бы спросить, не снизошло ли где-то на его голову просветление. А у Сатору — ужас и никакого представления о том, что они наделали, и что наделал конкретно он. И спрашивать он, о ужас, боится, как и говорить о своих провалах в памяти. Этот Сугуру гладит его по волосам, пока Сатору лежит, уткнувшись ему в колени, и не собирается уходить. Он не собирается терять шанс снова. Глаза знакомо щиплет, где-то подкрадывается истерика, горло сковывает цепями и болезненным спазмом. Не хотелось бы привыкать к этому ощущению, но увы, последние полтора месяца выдались тяжёлыми. Даже слишком. Зато скоро станет совсем легко, почему-то кажется именно так. — Я не собираюсь никуда исчезать, я здесь только для тебя и ни за что не позволю, чтобы тебе было больно, — шёпот на ухо. Обещание. — Ты врёшь. Сугуру склоняет голову. — Подумай сам. Мне некуда идти. В моём мире остался только ты. — Это бред. — Я врал тебе когда-нибудь? — Могу перечислить списком в алфавитном порядке. — Даже если так, больше не собираюсь. Сатору молчит. Верится очень неохотно и с колоссальным трудом. Он ушёл однажды, уйдёт и снова. — Я же никому не могу рассказать о тебе, да? Я мог бы попытаться добиться для тебя смягчения приговора. — Не нужно. Тебя скорее сочтут моим сообщником, чем вынесут мне оправдание. И то верно. — Оставайся у меня столько, сколько захочешь. Только лицом поменьше свети. — Сатору, — он берёт его лицо в руки и разворачивает к себе, привычно мурчит свою любимую «р», аккуратно гладит пальцами, а руки холодные, как только после улицы. — Только что сказал. Мне некуда идти. — Это единственная причина, почему ты здесь? — Какой же ты глупый. Я тут ради тебя и только. Да ну. Звучит, как какая-то сказка. Вот бы не оказалась сказка братьев Гримм. Сатору смотрит с чужих коленей вверх, пытаясь отыскать хоть одно косвенное доказательство, что он врёт. Не выходит. Сугуру предельно искренен, прямо как в свои шестнадцать, и это навевает абсолютно дурацкий поток воспоминаний. Тогда он чего-то точно не сказал. — Можно поцеловать тебя? Глупо и безнадёжно, прошло одиннадцать лет, это как будто должно иметь смысл и что-то значить. Сугуру Гето официально мёртв, а Сатору Годжо официально его казнил. Эта маленькая деталька должна менять картину в корне, Сугуру вроде бы должен возненавидеть того, кто исполнил приказ, он должен жить жаждой мести и своей злобой и обидой. Живёт ли? — Ты решил спросить это только сейчас? Его лицо умудрённого возрастом и опытом прозревшего монаха озаряет снисхождение. В других обстоятельствах Сатору было бы обидно. Сейчас он готов многим пожертвовать, лишь бы руки одного конкретного человека продолжали расчёсывать ему волосы и ненавязчиво касаться кожи лица так, что прошибает разрядом по позвоночнику. — Наверное, никогда не поздно? — уверенность подевалась куда-то вместе с привычной ухмылкой, теперь это жалкая тень и кривой излом былого. Сугуру, наверное, не человек, потому что умудряется говорить глазами. Ничего на его лице не дрогнуло, только зажглась искра в глазах, которой там не было уже очень давно, и он неестественно сгибается ниже и целует сам. Коротко, прохладно, всё как тогда, в шестнадцать, но наоборот. Сгорает теперь Сатору, а Сугуру — само ледяное спокойствие, но никакой преграды между ними нет. Почему-то очень хочется защититься. Здесь, в спокойной обстановке, где Сатору целуют, а он хватается за плечи подобно утопающему, где всё открыто и честно, хочется отгородиться от всего и на всякий случай уничтожить всё за собой. Что-то с шестнадцати точно так же не изменилось — Сатору себя совсем не понимает. Остатки чувства самосохранения похоронены под тоской и сожалениями. Сатору чувствует необходимость оправдаться и исповедоваться, увидеть, что чужая маска не непроницаема, а всё точно как раньше. Как когда на него смотрели скопом искрящихся огней и раскалённым металлом, концентратом солнца в отражении в жаркий день. Больше никаких бесконечностей. — Мне столько нужно тебе сказать. — Я знаю. Вот бы зачитать вслух все свои записи из блокнота, чтобы донести хотя бы отголоски боли и отчаяния, бесплатно поселившихся в этой квартире наравне с владельцем. И он читает — и плачет. Впервые в открытую плачет перед кем-то другим. Это страшнее, чем целоваться, раздеваться и лапать друг друга вместе взятое. Сугуру слушает, не осуждает, только на дне глаз темнеет тоска, а потом целует, раздевает и лапает. Без какого-либо умысла, конечно, просто помнит, что прикосновения на Сатору действуют намного лучше, чем любые слова. Слова он пропустит мимо ушей, исковеркает, а вот от тактильного контакта он никуда не денется. Ведь он так и не спросил ничего про взаимность симпатии, ничего про поцелуи, просто взял и сделал. Только к третьему десятку лет он открыл для себя слова. Поэтому теперь его не заткнуть. Всё перевернулось с ног на голову, хотя и выглядит ровно как и раньше. Снова Сугуру слушает нефильтрованный эмоциональный поток и помогает разобраться, закрепляет объятиями и поглаживаниями. Теперь язык общения такой. Вечер гасит все огни дня и зажигает новые, более тёплые. Вопросов меньше не стало. По крайней мере, теперь Сатору здесь не один, и засыпает, чувствуя под руками кожу, как у мраморного изваяния.

***

— Угадай что. — Сразу давай говори. — У нас задание. — Тоже мне удивил. — Нет, тут всё серьёзно. Мне кажется, старик наш на радостях поехал. — А вот это уже интригует. Поцелуй через бесконечность ничего не изменил.