Пора возвращаться домой

— Хоть бы проклял меня напоследок, — насмешка над всем, что произошло и происходит, дурная шутка, зашедшая исключительно далеко. О каком вообще «напоследок» только может идти речь? Тяжело осознать сам факт того, что всё вело к этому моменту, даже хорошее. Если бы только можно было исправить, подсуетиться, поговорить ещё тогда, когда ничего предрешено не было. Или же было? Нет, точно не было, тот, шестнадцатилетний Сугуру, никогда не мог бы оказаться в этой точке: он невероятно хороший человек с золотым сердцем, открытый всему миру и всем вокруг. Нужно было вовремя заметить, не верить отговоркам, крепко взять за руку и никуда не пустить, даже если бы тот попытался уйти. Эгоистично ли? Абсолютно. Сейчас же, при виде его покалеченного, но улыбающегося, открытого, будто ему снова шестнадцать, закрадывается мысль, что иногда удержать кого-то рядом не эгоизм, а необходимость. Только думать об этом уже поздновато. Сколько же кроется за этими его словами. Разумеется, Сатору не станет его проклинать, он бы никогда и ни за что, ведь знает, чем это кончится для них обоих. Но, чёрт, Сугуру доверяет ему себя, свою смерть и посмертие. Дорогого, наверное, должно стоить, и стоило бы, если бы в уголках глаз навязчиво не щипало, а взгляд не затуманился и поплыл. Всё шло к этому, всё вело к этому, уже ничего не исправить, теперь будет только так. Руки жмутся в кулаки. Неизбежно. Пусть всё кончится как можно скорее. Наверное, так думают они оба. Темнота. Головокружение. И вот Сатору уже гордо стоит перед учениками, как и всегда, улыбается, смеётся, дурачится, а в памяти зияет дыра.

***

Осознание приходит постепенно, как будто щадит и без того потрёпанную нервную систему. В первый вечер это сложно. Отражение, чужая тень, присутствие пугают, заставляют сердце заполошно биться и стучать в висках и горле. Испуг быстро проходит, но тяжело привыкнуть к тому, что очерченные на потолке тени не просто силуэты, отброшенные светом автомобильных фар на улице, а его тень. Сугуру по-прежнему передвигается неслышно, то и дело оказываясь за спиной, и от этого веет чем-то горестно-привычным. Он ничего не просит, мало говорит, но много касается, и это тоже ужасно привычно, и одновременно с тем жутко. Мертвецы не возвращаются домой. Второй день проходит спокойнее. Сатору старается выстроить рутину так, чтобы вернуться домой как можно раньше, чтобы не оставлять Сугуру надолго одного, мало ли что может произойти. Он, конечно, заверил со своей этой спокойной доброжелательной улыбкой, что идти никуда не собирается и делать тоже ничего противоправного не хочет. Сатору отчаянно хочет ему верить — старается верить, но всё равно весь рабочий день сидит как на иголках, боясь прийти домой и обнаружить там разруху. Или хуже — открытую дверь и пустую квартиру. Он так не хочет снова терять всё это, что действительно считает такой исход наихудшим. Так можно представлять, будто тогда, на третьем курсе, Сатору всё-таки взял его за руку, расспросил, что у него на уме, притянул к себе, говорил, что они со всем справятся вместе, ведь сильнее них нет никого в этом мире, можно подумать, что Сугуру согласился, что они теперь вместе делят эту непростую жизнь на двоих и распределяют тяготы тех самых атлантов, держащих мироздание на плечах. Может, в этой жизни они оба преподаватели и вместе меняют к лучшему магическую систему. Может, они вместе занимаются бытовухой, перекидывая друг на друга обязанности из раза в раз. Они наверняка захламили всю квартиру, но зато это их собственное пространство. Почему-то в голову не приходит ни единого варианта, где они были бы порознь, как будто приросли друг к другу, как будто так и было с начала времён. И всё в этом придуманном мире так хорошо и так складно, заставляет сердце ныть от тоски о неслучившемся, а мысли — заполняться вопросами о том, почему нельзя было так изначально. Сатору продолжит притворяться, что всё так и есть, что они в том самом мире, где Сугуру всегда был рядом, а Сатору его не убивал, потому что не-мертвецу нет нужды возвращаться куда-то, откуда он никуда не уходил. Мёртвые правда не возвращаются домой. Правда? Возможно, Сугуру Гето и здесь стал исключением. Живой, живее некуда, Сатору Годжо может только ломать голову, что, где и в какой момент именно пошло не так. Стоит хоть кому-то из школы узнать о том, что Сугуру здесь, информация моментально попадёт к верхушке, а оттуда, скорее всего, прилетит как минимум увольнение и изгнание, а как максимум — казнь. Сатору с радостью бы был напарником и соучастником, но только не в такой ситуации. Однако даже ему не всегда под силу держать переживания в себе. Поэтому Сатору уходит из квартиры на полчаса раньше привычного. Сугуру об этом, конечно же, знать и даже догадываться не может, ему всё равно, кажется, он даже не обращает внимания на часы, будто их и нет. Он только кидает на прощание короткую улыбку и скромное «удачи», машет рукой на прощание и отворачивается обратно к окну, а выражение его лица мгновенно приобретает черты скульптуры или каменного изваяния. «Это странно», — думает Сатору, но в детали не вдаётся, у всех свои особенности. Вчера Сугуру сказал, что он до этого никогда не видел, как тот готовит что-то сам. Десять лет приличный срок, многое успевает измениться. В голове — неструктурированная куча мыслей, для которой требуется слушатель. С Сугуру, хоть к нему доверие и безусловное, он ничего обсуждать не будет. Не сейчас, по крайней мере. Сёко вряд ли оценит такие душевные порывы. Из вариантов остаётся только… — Доброе утро! Выглядишь отвратительно! — выпаливает Годжо прямо с порога. — Попробовал бы расчесаться хотя бы. Это что такое вообще? Мегуми невпечатлённо смотрит снизу вверх. На правах подопечного и привыкшего ко всем этим всплескам энергии и не самых ласковых в мире слов он не смел ничего возразить, только отвернулся и сделал вид, что собирается захлопнуть дверь. — Эй, я ничего не сделал толком! — Этого достаточно, — как же легко он раздражается, это кошмар. Сатору бы хотел сказать, что в его возрасте таким не был. А потом вспомнил, как легко бесился от любых нравоучений от Сугуру, и говорить как-то перехотелось. Удивительно, чем пацан старше, тем дерьмовее характер. Или, может, это подростковое и скоро пройдёт? — Неужели не рад меня видеть? Мог бы пожелать доброго утра, чего-то подобного, — да кого он обманывает, Мегуми всегда такой. У него всегда это заранее скептичное и раздражённое лицо, менять что-либо тут бесполезно. — Ладно, я хотел у тебя спросить кое-что. — У меня? Я ничем не могу помочь. — О, ошибаешься, — Сатору носком ботинка отодвигает дверь и непрошенно вваливается в комнату. Идентичная его студенческой, только почище и на другом конце этажа. Он бесцеремонно заваливается на аккуратно заправленную постель и закидывает ногу на ногу в привычном жесте. — Вот представь, что кто-то из твоих близких умер. Мегуми вздыхает. Как же с ним тяжело иногда. — Представлять не надо. — Ну, допустим! Кто-то, кто очень сильно тебе дорог, твой самый близкий человек во всей вселенной, и тут всё — его нет. Мегуми хмурится в ответ на эти слова. — Я не понимаю. — Это просто мысленный эксперимент, никто не умер на самом деле, — передразнивает его тон Сатору. — Так вот, проходит время, и внезапно ты встречаешь его живым. Ну, то есть, совсем живым, без следов, шрамов, он и не умирал как будто. Но ты-то знаешь, ты буквально видел это своими глазами! Он выдерживает драматическую паузу и складывает руки вместе в задумчивом жесте. — Что бы ты подумал? Фушигуро, конечно, только-только исполнилось пятнадцать, он даже ещё не студент, а всего лишь заканчивает среднюю школу, но соображает он весьма неплохо и впечатляюще быстро. А ещё за столько лет он научился различать, когда Годжо серьёзен, а когда — нет. Поэтому он складывает руки на груди, думает какое-то время. — Сначала решил бы, что это иллюзия или чья-то техника, — он загнул один палец. — Потом, возможно, что он каким-то образом смог излечиться техникой или сторонним проклятием, — второй. — А потом, что я схожу с ума. Вот оно! — Что бы ты сделал, если бы первые два варианта точно оказались неверны? — Для начала нужно убедиться, что это не психическое. Если же окажется, что это действительно психическое, то добровольно сложить с себя обязанности и решать это всё на стороне, так гласит протокол. — Забудь про протокол. — Почему? — Это условие задачи, — Сатору приспускает очки и серьёзно смотрит из-за линз. — Не всё и не всегда можно решить по методичке. — Ладно, — Мегуми жмёт плечами, задумывается ещё на какое-то время. Мнёт рукав рубашки. — Разобрался бы с галлюцинациями самостоятельно. Чтобы не терять репутацию и время, отправился бы на задание куда-то подальше, нашёл бы там помощь, вернулся уже без проблем. Галлюцинации будут мешать действовать и доставлять эмоциональный дискомфорт. Сатору удовлетворённо хмыкает и кивает. — Принято, более чем адекватное решение, — он как будто бы отрешённо смотрит вдаль, как всегда делает в попытках скоцентрироваться. — Вернёмся к первым двум твоим вариантам. Действие техник и излечение. Что бы ты предпринял в этом случае? Мегуми устало трёт глаза. — К чему этот допрос? Мне нужно собираться и идти, что за задачи с утра пораньше? — Мне интересно, как ты поведёшь себя в нестандартной ситуации. Всю ночь уснуть не мог, только и думал, чего б такого у тебя спросить. На этом Фушигуро уже отворачивается и перестаёт обращать всё своё внимание на незваного и бессовестного гостя, пытается спихнуть его с кровати, но бесполезно, а потому просто уходит собирать вещи дальше. — Эй, ну мне правда хочется знать! Снова молчание. — Если не хочешь отвечать то… — Мне было бы плевать, что именно вернуло его назад. Техника, клятва, да хоть переселение душ. Просто радовался бы тому, что он рядом. Знаю, что так нельзя. Но в условии же отсутствует следование протоколу, да? Вот поэтому Сатору его так обожает. Чудесный же ребёнок несмотря на свой поганый характер. — Понятно, позволяешь личным чувствам влиять на работу? Ты же в курсе, что это чаще всего не заканчивается хорошо? — вместо благодарности и гордости выдаёт Сатору. Всё-таки его интересует ещё одна деталь. — Да. Иногда так нужно. Нельзя во всём полагаться на методичку, особенно когда от этого зависит чья-то жизнь. — Даже в обход протокола такие действия требуют доклада вышестоящим. Ты бы доложил, зная, что твоему выжившему будет плохо? — Ни за что. Предположения подтверждаются и дарят приятное чувство в груди. Получается, это не его искажённое представление, да и кому как не ему под силу подогнуть под себя существующие стандарты и правила. — Великолепно, спасибо, — Сатору встаёт с кровати и треплет Мегуми по голове. Волосы моментально возвращаются в своё топорщащееся положение стоит только убрать руку. — Я пойду, зайду к тебе на неделе. — Так к чему был вопрос? Это какой-то тест? Сатору хмыкает и отворачивается, поднимает взгляд к потолку и наигранно разводит руками. — Не помню. Мегуми такой расклад абсолютно не устраивает, но он всего лишь закатывает глаза и не задаёт лишних вопросов. Он вообще никогда не лезет туда, куда не нужно, остаётся при своём и лишь изредка позволяет себе проявить любопытство и эгоизм. Сатору нравится эта черта в нём — в текущих условиях он так останется подальше от опасности и не окажется в ненужном месте в ненужное время. Он только со следующего года полноценно нырнёт в этот кошмар, называемый магической системой, а пока пускай наслаждается и живёт без лишней головной боли. Ну, по крайней мере, Сатору кажется, что так ему точно будет лучше. Дверь за ним закрывается, но даже через неё слышится как Мегуми чертыхается, возвращаясь к своим сборам. Его нужно навещать почаще. Как только выдастся возможность — мысленная пометка на ближайшую неделю. Что ж, тогда существование Сугуру останется втайне. Ради его самого.

***

Сатору сам себя ловит на том, что пялится. С недавних пор любое появление Сугуру у него в комнате хотелось запечатлеть на обратной стороне век, запомнить в деталях и проматывать потом на вечном повторении у себя в голове. А появления эти стали заметно чаще, изредка он даже просил остаться на ночь без видимой на то причины, а потом сопел зажатый между Сатору и стенкой до самого утра. Сугуру пялился тоже, но чуть иначе. Он моментально отводил взгляд, стоило его поймать на разглядывании. Сатору же продолжал сверлить глазами даже после неловкого хихиканья, а если и отворачивался, то подсматривал всеми шестью — просто потому что мог себе позволить. В глобальном смысле ничего особо не изменилось, потому что и до того между ними всё было открыто настолько, насколько это вообще возможно. Однако Сёко закатывала глаза чаще и сбегала быстрее, стоило только им хоть немного перейти границы друг друга, так что вопрос перемен можно оставить спорным. Сугуру спал с ним в обнимку, гладил по щекам, заправлял волосы за уши (бесполезное дело, но как сам акт заботы всё равно невероятно приятное), прятал лицо в сгибе шеи, разрешал расчёсывать свои волосы и в целом вёл себя как самое ласковое существо на свете. От этого появлялись вопросы. При этом ничего не мешало ему дразнить, обзываться, ругаться, толкаться локтями под рёбра, спорить, в шутку давать подзатыльники — в целом, вести себя ровно как и раньше. А по вечерам лежать на коленках и держать за руки. «Ну допустим», — думал по всему этому поводу Сатору, вообще никак не догадываясь связать в единую логическую цепочку поведение Сугуру и их поцелуй двухнедельной давности, а поэтому принимал всё так, как есть. Улыбался в ответ, протягивал руки, неловко бросался шутками в два раза больше обычного, сам приходил по вечерам посмотреть что-нибудь или просто посидеть, оставался на ночь. Всё прекрасно. Сугуру, судя по всему, с ним комфортно, иначе бы он не делал всего этого? Так же? Сатору снова проклинал себя и своё воспитание из-за того, что в очередной раз не понимал, что происходит и чего от него хотят. Гето тоже молодец, молчал, не заикался ни единым словом о том, что творится, продолжал дарить все эти знаки внимания и заботу, от которых хотелось на стену лезть. Можно было бы спросить самому. Но вдруг Сугуру неправильно поймёт и всё это прекрасное прекратится? Да что ж так сложно с этими людьми. В голове шумело от самой вероятности того, что изо рта однажды вылетят эти самые слова, и не так уж и важно, в какой формулировке. «Какого хрена?». Или, может, «Сугуру, это что такое?». «Я ничерта не понимаю, объясни, пожалуйста» на крайний случай. Нет-нет-нет, он дойдёт до всего сам с гордо поднятой головой, потому что ну какой он после этого величайший маг, если даже считать намерения близкого человека не может. И он изо всех сил старается: ищет в словах двойные смыслы, ждёт подвохов, наблюдает пристальнее обычного. И ничего! Абсолютно ничего подозрительного, Сугуру ведёт себя естественнее некуда и уж точно не подозревает о невидимой войне, в которой Годжо проигрывает, а эти два слова в принципе никогда не должны стоять в одном предложении. Сёко качает головой и как будто бы заранее отказывается оказать хоть какую-либо помощь — она уже сказала, что не выдерживает этой драмы, и что участвовать в ней она не будет. Последней каплей становятся комментарии преподавателей по поводу слишком частых взглядов в сторону одноклассника и ещё более рассеянного внимания, чем обычно. Тянется это всё две недели, может, и три, но в очередной летний вечер Сатору стоит на пороге чужой комнаты в раздумьях, стоит ли вообще вторгаться в чужое пространство. Потрясающе редкая мысль в этой голове. А всё потому что последствия непредсказуемы. Непредсказуемо же открывается и дверь комнаты, нос к носу сталкивая Сатору с растрёпанным Сугуру и растекающейся по его плечам влажной копной волос. Он удивляется только долю секунды, после чего расплывается в тёплой улыбке. — Соскучился? — Неправда. — Эй, это я нашёл тебя на пороге своей комнаты, а не наоборот, — усмехается он и чуть качает головой, смотрит как будто бы снизу вверх, разве что волосы на палец не накручивает. — Если хотел зайти, заходи. — Да нет, я… — и, несмотря на невнятный отказ, оказывается в комнате. — Я просто. — Ты просто? Да что ты говоришь, — у Сугуру какое-то особенно придурочно-игривое настроение, судя по всему. — Ещё и пришёл просто так? — А что, не могу что ли зайти просто так? — Можешь, просто, ты не поверишь, но я собирался сделать абсолютно то же самое. И тихо смеётся самому себе, а Сатору думает, есть ли тут двойное дно. В очередной раз. Это предложение без подвоха, подколка или особо тупая форма флирта? Сатору плюхается в кресло, закидывает ноги на стол, а Сугуру уже почти от этого не бесится. Провожает взглядом со смешинками, откидывается на спинку, привычно смотрит в потолок. лишь краем глаза наблюдая за тем, как Сугуру промакивает волосы полотенцем, расчёсывает их, складывает одежду для стирки, убирает крупицы беспорядка в комнате. — У нас завтра спарринги? — Да. Секундная пауза для глубокого вдоха. — Я тебя уделаю. — Ты? Меня? — ещё секунда и он засмеётся в голос. — Один на один без техник? Да никогда. — Хочешь поспорить? — Я уже знаю результат, — отворачивается, поводит плечами. — Давай. — На желание? — Ага, как обычно. Привычное сменяется непривычным очень быстро — стоит только Сугуру очутиться за креслом, положить руки на плечи и перегородить собой обзор. Руки скользят чуть ниже, сходясь на груди и заключая в объятия, а подбородок ложится на плечо. Неудобно, но кошмар как приятно. — Решил, что загадаешь? — Ага, уже знаю. А ты? — Что-нибудь придумаю, — Сатору закидывает руку за голову и запускает в его волосы пальцы, ерошит едва созданный порядок. — Главное не слишком сильно расстраивайся, когда будешь кровью харкать. Сугуру смотрит так, будто они… Кхм… Это самое. Даже в мыслях не получается себе признаться, особенно, когда он так пристально смотрит. Наедине с собой это как-то совсем по-другому воспринимается, а сейчас неловко и стыдно. Как в таких условиях сказать хоть что-то? И при этом, желательно, не схватить сердечный приступ.

***

— Спорим, я тебя уделаю в драке один на один? Гето поджимает губы и приподнимает брови. Удивлён, наверное, но пока не рискует возражать, только плечами пожимает. Он много времени уделял практике, не прогуливал даже дополнительных занятий (в отличие от некоторых), напрашивался ещё и ещё, лишь бы отточить мастерство. Годжо плевать — он и так всё умеет, поэтому таскает у Гето диски и книжки, валяется у себя, задирает ноги на стену и великолепно проводит время. Изнурительные занятия только для слабаков, а такому, как он, практика даже не нужна. У него же есть техника! — Ты же знаешь, что в спаррингах не используют техники? Упс, не подумал, с кем не бывает. Ничего, он и без того справится, ближнему бою его учили, но какой смысл в этом самом бою, если можно положиться на своё природное преимущество? — Разумеется, знаю. Между прочим, мне нанимали мастеров боевых искусств, так что не обольщайся, я не беззащитный, — и дуется так, будто его это серьёзно оскорбило. — Даже не сомневаюсь, — Гето устало вздыхает. Его всё чаще и чаще раздражает бездумное бахвальство, но он об этом не заикается, хотя по нему и так всё прекрасно видно, разве что глаз не дёргается. — И не собирался я обольщаться. К этому разговору они не возвращаются до завтрашнего спарринга. И всё ровно потому что Гето-таки выходит победителем, загнанный, запыхавшийся, но довольный. На скуле расползается синяк, резинка слетела с волос, чёлка липнет ко лбу, пот льётся градом, но на ногах он держится, в отличие от одноклассника. А вот Годжо валяется на спине, пялится в потолок тренировочного зала, чувствует, как из разбитого носа течёт, и думает, что же он делает не так. Как это вообще могло выйти? Чтобы получить по лицу — в этот раз по согласию — второй раз от одного и того же человека? Да это личное оскорбление. — Тебе нужно больше работать над выносливостью, — бросает, выходя из зала, учитель, но решает добить, судя по всему, коронным. — Техника твоя далеко не панацея. Гето победно усмехается и уходит в раздевалку. Ну всё. Размазан и унижен. Непомерное самомнение и эго Сатору Годжо можно бесславно хоронить где-нибудь под деревцем. До вечера он молчит — подумать только, — и дуется. Дуется для самого себя, кажется, потому что делает он это у себя в комнате с запертой на замок дверью. Да что вообще делать в такой ситуации! Можно было бы спросить учителей. Можно было бы заниматься больше. Можно было бы, в конце концов, попросить помощи у Гето. Э, нет! Нельзя этого допустить ни в коем случае! Сильные помощи не просят, у сильных всё всегда получается, причём с первого раза, сильные не спрашивают советов и рекомендаций у тех, кто слабее. Что они вообще все только понимают! Им только и остаётся справляться своими силами, тренироваться в бою, им не настолько повезло с врождёнными данными, это они должны просить совета! Они! В итоге Годжо ходит насупленным день, другой, и Гето к середине второго дня это начинает напрягать. — Ты молчишь. Тишина. — Что-то случилось? Тишина. — Ты обиделся что ли? Из-за того что это не ты победил в спарринге? Тишина, но только более напряжённая и тяжёлая. — Если нужно, я могу тебе помочь и мы подтянем бой вместе. Тишина с привкусом злости и высокомерия. — Что ж, продолжай молчать тогда. Но не ной, когда в следующий раз будешь лежать на полу. Гето встаёт со своего места и готовится уйти, но Годжо ловит его за рукав формы, а потом смотрит. Очень-очень внимательно смотрит снизу вверх, как смотрят провинившиеся собаки, но ничего не говорит. — Если всё-таки нужно, ты можешь сказать об этом, — после непродолжительной игры в гляделки заключает Гето, пытаясь отдёрнуть руку из чужой хватки. — Да. — Что «да»? Годжо хмурится и страдальчески мычит, трёт лицо руками, запускает пальцы в волосы. Сидит. Усиленно размышляет. Он очень не хочет идти на этот шаг. — Нужно. В ответ только короткая улыбка. — С этого можно было и начать, а не молчать и обижаться два дня подряд, — в такие моменты голос у него такой снисходительный, будто разговаривает он с пятилеткой, а не с первокурсником колледжа. — Пойдём завтра в зал после занятий? Я покажу что и как, на всякий случай позовём Сёко как медика. — Ты собрался меня избить или учить чему-то? — Не знаю, — с хитрющим лицом жмёт плечами, но больше никак и ничего не комментирует. На том спасибо. На следующий день Годжо снова получает по полной, но чуть меньше. Не хочется признавать, но Гето, чертила, времени зря не терял. Ладно, возможно он прав, возможно он вообще не слабак.

***

— Помнишь, как ты просрал мне на первом курсе? — Сугуру легонько гладит его по щеке. — Всю жизнь припоминать будешь? — Нет, это к твоим словам про харкание кровью. Не припомню, чтобы ты у меня выигрывал в принципе. — Сугуру, ну какого чёрта, — порыв высказать своё недовольство тонет в тёплом объятии и тесно прижатой щеки к щеке. — Должен же я быть хоть в чём-то лучше тебя. Никакого возмущения не осталось, точно не когда он так легко потирается щекой и тычется носом в скулу. Движение не имеет никакого смысла, но дыхание всё равно само собой сбивается и не желает восстанавливаться. Да что ж это такое. — Я сейчас что-то очень тупое сделаю, — на грани слышимости шепчет Сугуру, прикрыв глаза и прижавшись лбом к чужому виску. Ресницы едва ощутимо щекочут своими кончиками. Сатору не имеет ни малейшего понятия, о чём он, но он не будет сопротивляться ничему в принципе. Ему в кои-то веки хочется быть открытым. И они в комнате Сугуру, Сатору сидит на кресле, привычно закинув ногу на ногу, а Сугуру сбоку, опираясь на одно колено, прижимается к нему не слишком удобным образом, но всё равно это, блин, приятно. Сугуру потрёпанный и нелепый после душа, от него пахнет свежестью и чистой одеждой, и этот самый потрёпанный и дурной Сугуру как по кадрам поднимается с пола и боком усаживается на колени, предварительно шлёпнув Сатору по коленке — лишь бы сел нормально. Тяжёлый. Горит щеками и кончиками ушей. Обвивает одну руку вокруг плеч, а второй пытается удержать равновесие, упираясь в ручку кресла. И, ну надо же, категорически не смотрит в глаза. «Ну всё», — мелькает в другой, не менее дурной, голове, в потоке размышлений о том, можно ли было пасть ещё ниже. «Влюбиться сильнее» использовать не хочется, а не хочется потому что страшно. — Ты… — Я предупреждал, — чуть раздражённо перебивает Сугуру. — Очень тупое. Заправляет прядку волос за ухо, кладёт одну руку на другую, стискивает плечи и смотрит в глаза . Вряд ли во всей жизни Сатору было хоть что-то настолько же интимное. Контакт в таком положении держать сложно и он моментально отворачивается. — Мне ожидать чего-то ещё, как ты выражаешься, тупее? — невольно тона выше шёпота не выходит. — Возможно, — вот бы можно было слышать, как люди краснеют. — Если ты закроешь глаза. И он послушно закрывает. И его целуют. Без преград, легко и немного нерешительно. А в голове что-то сильно-сильно клинит. Это финиш. Следующие минут десять они просто неловко обнимаются и привыкают к прикосновениям, гладят лица, обнимают плечи и спину, переплетают руки, и в целом представляют собой зрелище нелепое. Да и самим всё ещё стыдно друг перед другом, лица краснее некуда, но обоих всё устраивает. Всё это негласно. Всё без лишних объяснений. Просто, наверное, так должно быть.

***

Небо тёмное и серое, совсем безрадостное и совершенно зимнее. На улице февраль, такой же безрадостный и тоскливый в ожидании весны с её высоким небом и бесконечным цветением. В голове мутно, мысли путаются и спотыкаются одна об другую, прямо как во времена самой сильной бессонницы. Странно. В последние два дня сон стабилизировался, а поганое самочувствие никуда не делось. Подозрения закрались после обеденного перерыва, который Сатору провёл лёжа в своём кабинете на столе. Он даже заставил себя сходить к Сёко и даже не врал, ну, насколько получалось. Она сказала, что усталость имеет накопительный эффект и что должно пройти время, прежде чем симптомы станут пропадать. — Что же поменялось, раз ты стал нормально спать? — она точно видит что-то глубже, чем другие, иначе, как-то по-своему, потому что, кажется, она ни единому слову не верит. Или же просто разочаровалась в своём товарище окончательно. — А что-то обязательно должно поменяться? И с чего ты вообще решила, что я нормально сплю? — Во-первых, ты не заходил за снотворным, во-вторых, отвечать вопросами на вопрос это моветон. Сатору очень по-взрослому дуется. — Ничего не это самое. — Ты мог бы спокойно ответить, а не отнекиваться, так что теперь у меня ещё больше подозрений, — констатирует спокойно, как факт. — Спрашивать не буду, не хватало чтобы ты разнылся. — Почему ты… такая, — нет, это же запрещённый приём! С возрастом она всё невыносимее. — Но если что-то всё-таки поменялось, я рада. Тебе и так было непросто. О нет. О. Нет. Она сейчас действительно будет жалеть ? — Всё нормально, — дежурно улыбается ей Сатору и спешит сбежать из кабинета. — Кем бы я был, если бы на мою жизнь влияли какие-то мелочи. Они оба знают, что это неправда. Дома его снова ждёт силуэт, к которому никак не получается привыкнуть. Кажется, что если никому о нём не говорить, то всё это не по-настоящему. Сугуру сидит на низком подоконнике, смотрит вниз, хотя на часах время перевалило за полночь. Он как ненастоящий, точно не отсюда. На нём позаимствованная одежда, и она выглядит чужой. Стекающие по спине волосы тоже топорщатся как-то не так. В квартире прохладно, как от открытых нараспашку окон, только всё оказывается закрытым. Что он вообще делает? Он даже не обращает внимания, пока Сатору не кладёт ему руку на плечо. Вздрагивает, оборачивается, неловко улыбается, склоняется щекой к руке Сатору. Тот усаживается напротив. — Я ждал тебя. — Ты мог пойти спать. — Я не хочу. — Я всегда поздно возвращаюсь домой, тебе правда не стоит каждый раз ждать. — Мне не сложно. В глазах у него только что-то совсем чужеродное. Сталь и холод. — Что-то случилось? — Ничего, — Сугуру придвигается чуть ближе. — Просто тут довольно скучно. — Прости, я, — и он действительно собирается это сказать, потому что так будет лучше. — Я решил никому о тебе не рассказывать. Чтобы тебя спасти. Мне жаль. Сугуру льнёт ближе и кладёт голову Сатору на плечо, кончик его носа касается сгиба шеи, и это так похоже на времена второго курса, что хочется выть. — Всё в порядке. Руки дрогнули. — В порядке? — дрогнул и голос, внезапно сев до сиплого шёпота. — Ты будешь буквально заперт здесь, ты не сможешь жить нормальную жизнь, и всё из-за меня, из-за того, что я тебя чуть не убил, заставил через всё это пройти, и теперь тебя не существует для всего мира, кроме меня. Это нихрена не похоже на «порядок», да даже звучит просто дико! Сугуру кладёт руки ему на спину, медленно гладит сверху вниз, терпеливо ждёт, пока Сатору понемногу накрывает истерика. С ним никогда такого не было. Ни перед одной живой душой. — Я не знаю, что делать, не знаю, я хочу, чтобы ты жил, жил нормальную жизнь, где тебе ничего не угрожает, но я не могу ничего обещать, ведь если хоть словом заикнусь о тебе, тебя казнят, а я не хочу это снова переживать, — воздух в лёгких кончается. — Я даже не знаю, злишься ли ты на меня, я же пытался тебя убить, я не помню, что я мог с тобой сделать, через что тебе пришлось пройти, я даже не спросил тебя, хочешь ли ты быть здесь, я не знаю, и… Вдох выходит надрывным и жадным, как у утопающего. — Я не знаю, сможешь ли ты принять меня обратно, чувствовать что-то, что-то кроме ненависти, — что-то хрустит и надрывно звенит. Трескается, рвётся в клочья, сыпется мелкой крошкой. — Сугуру, люби меня, — и окончательно ломается. — Пожалуйста.

***

Ветер лижет лицо солёным воздухом и брызгами морской воды, завывает и треплет волосы, путается в густой изумрудной листве, летит себе дальше, сдувая с людей широкополые шляпы. Жарко так, что вылезать из тени не хочется в принципе, а в идеале бы стянуть с себя кожу в слепой надежде почувствовать хоть немного облегчения. Песок тоже раскалён до предела, но почему-то доставляет странное удовольствие сидеть там, где волны оставляют за собой на песке тёмный след и немного пены. Особенно под вечер — температура чуть падает, по-прежнему душно, всё вокруг окрашивется в золотисто-красные оттенки, и это так красиво, что хочется застрять в моменте навечно. Так и сидеть на берегу, подставлять лицо бризу, протягивать ноги дальше в воду, самую малость ни о чём не думать. Только самую малость, увы, и то под вечер, потому что они всё ещё на работе, всё ещё дело слишком важное чтобы отвлекаться. Голова фоново ноет. Привычно. Знакомо. Но всё, что происходит вокруг, слишком хорошо для того чтобы обращать на боль внимание. Движение заметно издалека — ну ещё бы оно не было заметно, не отличить друга от своры проклятий было бы стыдно — и Сатору не думает, что ему что-то нужно или что-то случилось. Он просто, мать его, рад Сугуру. Всё складывается так хорошо. Настроение лучше некуда. Сугуру садится рядом и ничего не говорит, как обычно. Устремляет взгляд на заливающийся раскалённым золотом горизонт, щурится, складывает руки на коленках, чихает от солёного воздуха и даже так выглядит как грёбаная мечта. Сатору снимает с переносицы очки и надевает Сугуру, дужка съезжает и путается в волосах, а тот удивлённо ойкает. — Не смотри на солнце так, глаза болеть будут. И Сугуру, дурная башка, поворачивается к нему и смотрит через закалённые линзы, а потом поверх них — разумеется, через стекло он бы ничего не увидел. — А так можно? Тычок локтём под рёбра. — Дебил. — Эй, с чего ты обзываешься! — Сугуру возмущается притворно, конечно же, но драмы добавляет всё равно. — Я к тебе с самыми чистыми и светлыми, а ты… Сатору роняет голову на сложенные на коленях руки, прячет улыбку в сгибе локтя, чуть медленно моргает. И молчит. Делает это так редко, что нужно документировать каждый такой прецедент, но сейчас своей болтовнёй он сделает только хуже. — Ты устал? — Нет, всё нормально. — Точно? Ты мог бы хотя бы полчаса подремать, я послежу. — Я серьёзно, я справлюсь. Пока ты рядом, всё хорошо. Сугуру улыбается сам себе и наблюдает за волнами. — Ты можешь сам отдохнуть, завтра тяжёлый день. — Не тогда, когда ты себя изнуряешь, — он чуть шипит от прохладной воды, коснувшейся голой кожи. Вечером стремительно холодает, едва стоит солнцу скрыться за горизонтом. — А если я побуду рядом, пока ты отдыхаешь? — Сугуру, не беспокойся, правда, — кивает в подтверждение слов, но уверяет скорее себя, голова как будто ватная, думать тяжелее обычного. — Если я буду отдыхать и ты побудешь рядом то я точно не смогу сосредоточиться на отдыхе. — Да что ты говоришь, — смеётся, а потом опять дёргается от ползущих волн. Сатору не раздумывает дважды, а протягивает ладонь в сторону Сугуру. Он вопросительно изгибает бровь. — Вода тебя не коснётся. Можно будет посидеть подольше. Делиться бесконечностью с кем-то странно. Это как находиться в небольшом закрытом пространстве вдвоём. Может быть, немного тесно, но зато безопасно. Сатору редко прибегает к этому аспекту своей способности, тем более в бытовых целях, но сейчас он в последнюю очередь хочет, чтобы Сугуру уходил. Он хочет продлить момент и запечатлеть его настолько ярко, насколько сможет. Сугуру чуть медлит и берёт протянутую руку. Он тёплый. От неожиданности дёргается, когда чувствует обволакивающее чувство вокруг себя, прохладу и запах озона, но ориентируется быстро и переплетает пальцы, смотря немного нерешительно. — Останемся здесь ещё ненадолго? Вопрос риторический. Сугуру кладёт голову Сатору на плечо, прижимается боком, утыкается носом в изгиб шеи и касается губами. Лучше, чем сейчас, быть точно не может. Солнце клонится всё ниже, сидеть немного надоедает, начинается всё с нелепой возни, где Сатору под шумок пытается пнуть Сугуру и опрокинуть его в воду, и, конечно же, терпит поражение. Так всегда в драках один на один с использованием одной только грубой силы. Пара минут и Сугуру уже раззадорился, бежит за Сатору по берегу в попытках надавать ему по заднице, а Сатору в отместку брызгается и ржёт, но по заду коленом всё-таки получает. Ещё пара минут — Сатору пытается окунуть Сугуру головой под воду и взять его в захват, но ничего не выходит, тот брыкается и сопротивляется, и под водой уже сам зачинщик всего этого безобразия, захлёбывается солёной водой и роняет с головы очки. — Бесконечность свою выруби, дебила кусок, — рычит Сугуру, пока пытается заставить это двухметровое нечто остаться под поверхностью воды. — Я с тобой ещё не закончил! В ответ только обиженно-возмущённое бульканье. — И попробуй только за волосы схватить! — кричит он вдогонку, когда его жертва пользуется преимуществом и одним скачком оказывается в метре от него. Погоня продолжается по берегу, сопровождается то дракой, то подколками, Сугуру грозится, что задействует весь свой арсенал духов, если Сатору ещё раз попытается за волосы потянуть его в воду. Он пытается. И в следующую секунду оказывается сбит с ног гигантским летающим нечто, покрытым поблёскивающей чешуёй. Они смеются, толкают друг друга локтями, как и привыкли, пытаются выжать промокшую до нитки одежду. Бесполезно. — У тебя одежда сменная есть? — Дурак что ли? Нет конечно, как и у тебя. Сатору дуется и думает что, возможно, недальновидно было так устраивать потасовку прямо на пляже. Но, чёрт, завтра уже самолёт обратно, а здесь и сейчас так хорошо и настроение бьёт все рекорды, а ещё тут Сугуру, и сдержаться ну никак не выходит. Да и к чёрту, всё так прекрасно, зачем только это портить. — Насрать? — Насрать, в форму оденемся. Они возвращаются обратно в отель когда солнце окончательно скрылось за бескрайним морем и стало прохладно. С волос и с одежды капает, но оба до одури довольные и с улыбками поглядывают друг на друга. Сатору даже почти не чувствует усталости, хотя всё это дело голова его работает на износ. По пути Сугуру тянется чуть ближе и берёт его за руку, прячет глаза, ладонь как будто немного жжёт, очень хочется глупо улыбаться. Лучше быть действительно не может. Сатору не в восторге от перспективы предстоящей бессонной ночи. Сугуру он не говорит, но тот, скорее всего, догадывается: уже не единожды спрашивал днём про то, как он себя чувствует. — Если хочешь, я посижу с тобой. — Нет уж, ты пойдёшь спать, потому что хотя бы один из нас должен быть внимательным, — он трёт глаза под очками и шипит, было ошибкой не помыть руки перед этим, а соль на коже уже застыла. — Так что сделай одолжение и отдохни. — Уверен? — и жмётся плечом к плечу, смотрит так открыто и так… Так. Как будто то самое . И как ему отказать вообще? Сугуру сидит на краю кровати, пока Сатору возится с его волосами и помогает расчесать их как следует, что после солёной воды сделать тяжеловато. Расчёсывать ему волосы, пока он сидит к тебе спиной, а ты держишь его за плечи — это что-то новое. Сугуру ругается, когда тот дёргает расчёску слишком сильно, но терпит, а Сатору просто пытается не расплыться на месте. Он не привык разрешать себе показывать эмоции, и сейчас по привычке делает так же. Внутри тела просто тепло и хорошо потому что Сугуру рядом и матерится себе под нос. Голова как будто чуть затуманена от этого ощущения. Или дело в отсутствии сна? Да чёрт с ним, всё равно это как расслабиться после очень-очень долгого дня. Или смотреть на рассвет. Вот именно так это ощущается — как рассвет в груди. — А я говорил тебе не трогать волосы, — шипит Сугуру после очередной запутанной пряди. — И это мыть потом ещё. — Я и с этим помочь могу. — Надеюсь, что ты шутишь. — Только наполовину, — очень тянет тихо засмеяться. — У тебя просто потрясные волосы, ты знал? Кончики его ушей краснеют. — Да, говорили пару раз. — Но ты весь потрясный, не только твои волосы. — Задобрить меня пытаешься после того как половину волос мне выдрал? Сугуру не оборачивается и за колкостью очевидно прячет смущение, даже недалёкий Сатору это понял. Ну и ладно, будет играть по его правилам. Он садится позади и тычется носом Сугуру в шею и прижимается лбом к затылку. Сугуру от неожиданности дёргается. — Ничего не половину волос, и вообще да, пытаюсь. Молчание и потом вздох. — У тебя получается. Получается? Ну тогда можно и дальше действовать. Губами он касается позвонков на шее. Кажется, потерял остатки стыда, если те у него вообще хоть когда-то были. Скорее нет, чем да. Сугуру тянет руку назад и касается его щеки. Он поворачивается боком, смотрит в глаза, улыбается застенчиво и немного нерешительно. Собственные щёки тоже заливает румянцем, взгляд глаза в глаза, но никаких искр, только теплота и успокаивающее касание рук на своих руках. Второй раз уже это лучший способ выразить вообще все чувства — и единственный доступный. Со временем говорить комплименты стало получаться, а что касается всего остального… Хорошо, что есть прикосновения. — Помнишь, как я на той неделе от тебя огрёб? – внезапно приходит в голову Сатору, пока он со всей имеющейся у него нежностью держит Сугуру за руки. — Вовремя ты, — фыркает в ответ. — Помню, конечно. У тебя кровь хлестала, прямо как в старые добрые. — Так вот, — он чуть мнётся, неосознанно понижает голос до шёпота. — Что ты загадаешь мне? И вот уже карие глаза распахивается в неожиданности. Сугуру моргает пару раз, мнётся, как будто не знает, что бы такое сказать. Сатору помнит, тот уже всё давно придумал и загадал. Ждать ответа приходится долго, и вместо ответа Сугуру тянется за поцелуем. Это суммарно третий их поцелуй, второй, если не считать то безобразие через бесконечность, и каждый раз голову будто током прошибает. Они целуются, только подумать. А какой-то год или чуть больше назад еле могли друг друга терпеть. — Будь со мной рядом, ладно? — говорит Сугуру, чуть отстранившись. Короткая заминка, снова нечитаемые взгляды друг на друга, и вместо ответа опять поцелуй. Говорить — один из талантов Сатору, но только не в том случае, когда что-то ему правда важно. Они сидят вместе, так толком и не раздевшись, переплетают руки и ноги, медленно изучают друг друга, смеют даже залезать руками под всё ещё влажные рубашки и футболки, прижиматься кожей к коже, медленно целоваться и покрывать лица короткими и невесомыми касаниями. Прикосновения — их общий язык, которым они овладели в совершенстве, что в бою, ударяя как можно сильнее, что на задании, стоя спиной к спине, что сейчас, когда Сугуру обвивает руки вокруг плеч Сатору и льнёт как можно ближе. От него всего пахнет морем, солнцем и свежестью, совсем немного — чем-то привычно-травяным. А ещё он скользит руками по спине под рубашкой от поясницы до плеч и обратно, то и дело прижимается лбом ко лбу, следует за прикосновениями и целует-целует-целует, прерываясь только на рваные вдохи. И это просто волшебно. — Прости, я случайно, — извиняется шёпотом в щёку, пока руки его от неудачного движения не соскальзывают дальше, за пояс шорт, и он их не отдёргивает прочь. — Ой, и за это тоже прости. Сатору заливается краской, но возвращает руки Сугуру на свою поясницу. — Что значит «прости»? Нет уж, делай, если начал. Сугуру чуть отодвигается. Глаза широко распахнуты и блестят, губы чуть приоткрыты, он весь зацелованный и растрёпанный, волосы топорщатся. Немного неловко видеть его таким. Но это всё — работа Сатору, что может быть неловкого? — Ты?.. — он запинается. — Но, подожди… — Сложновато, знаешь ли, — и стыдливо опускает взгляд вниз. Сугуру тоже опускает. Колеблется секунду-другую. Снова смотрит в глаза, краснея сильнее прежнего. — Мы же на задании, — Сугуру заправляет волосы за уши. — Но… — Что? — Я тоже. И смотрят друг на друга то ли в удивлении, то ли в восхищении. Сугуру двигается ближе и садится так, чтобы их бёдра соприкоснулись, руки снова тянет к волосам, рефлекторно пытаясь убрать их с лица. — Хочешь? — он чуть жмурится, разве что лицо руками не закрывает. — Можем ну… помочь друг другу. В ответ — кивок и очередной поцелуй, продолжительный и глубокий, прерывающийся только из-за столкновения носами и зубами на смех. Трение ощущается прекрасно даже через ткань, заставляет стискивать зубы и двигаться быстрее и ближе. Сугуру, кажется, никак не может выровнять дыхание. — Ты всё ещё держишь технику, ты справишься? — руки скользнули по животу к краю шорт, но остановились в нескольких сантиметрах. Чуть дрожат, всеми глазами видно. — Как будто есть что-то, с чем я бы не справился, — и усмехается, стараясь ничем не выдать, что самому немного страшно. — Твои глаза всё ещё пиздец какие пугающие, — он заворожённо смотрит на голубоватое свечение, ничем не закрытое. Где очки? Возможно, так и лежат на пляже в воде, а может, где-то в карманах, не так уж и важно. — Но я обожаю их. И Сугуру чуть тянет пояс шорт вниз. В голове — фейерверк. Разлепить глаза почти не получается, иначе грозит сильная сенсорная перегрузка. Руки, кажется, везде. На спине, на плечах, на щеках, на бёдрах, трогают-гладят-щекочут, касаются ниже, обвиваются и двигаются неуверенно, легко и нежно. И даже так, этого очень много, а ещё хочется тоже делать что-то самому. — Сугуру, можно я? — кое-как выговаривает между рваными поверхностными выдохами. Ещё немного и будет гипервентилировать. — Нужно, — он мурлычет прямо на ухо, не прекращая касаний. — Не знаю, почему ты решил, что я откажу. — Я не хочу сделать чего-то, что может тебе не понравиться, — туман в голове и возбуждение срывают все тормоза и фильтры речи, которыми Сатору, так-то, от рождения не обладал. Сугуру чуть отстраняется и с улыбкой смотрит на него, ласково поглаживая по щеке свободной рукой. — Может, я с тебя уже одежду сниму? — Ну попробуй, — Сугуру смеётся куда-то в ключицы и едва ощутимо кусает. Сатору стягивает шорты, едва придерживая Сугуру под пояс, тихо ахает, когда они снова соприкасаются, а Сугуру скидывает с себя рубашку и шепчет на ухо. — Откинешься на спину? Сатору послушно ложится. Сугуру нависает над ним, его волосы частично загораживают обзор, струятся по чужим плечам, щекочут кончиками лицо и шею, Сугуру тяжело дышит, да и сам он, блин, не лёгкий, но давление такое приятное. От активной техники всё воспринимается в несколько раз острее, глаза непроизвольно закатываются, по спине бегут мурашки, руки сами сжимаются на плечах. Сатору делает над собой усилие, чтобы опустить одну руку на руку Сугуру и немного сбить заданный ритм, но даже так это прекрасно, будто разряд тока по всему телу, будто солнечное затмение, будто раскат грома, будто свободное падение с бешеной высоты вместе взятые. Сатору плохо воспринимает окружающий мир, как через пелену помех, поэтому не запоминает, что шепчет ему на ухо Сугуру между поцелуями и методичными покачиваниями. Кажется, признания. Чёрт, признания. От одной только мысли об этом хочется встать у обрыва и сорвать себе голос в крике. Сугуру утыкается лбом ему в плечо, негромко стонет, тяжёло дышит и дрожит, вторя чужим едва заметным судорогам, едва всхлипывает. Что? Он плачет? — Сугуру, ты… Что это за херня? — на выдохе голос выходит севшим и ужасно сиплым. То, что говорить вообще получается, можно засчитать за достижение. Сатору тянет руку и убирает снова запутавшиеся волосы, разметавшиеся по его груди. Глаза Сугуру темнее обычного, лихорадочно блестят и — чёрт — действительно на мокром месте. — Прости, — он чуть трясёт головой, пытаясь скинуть с себя застывшее выражение лица и непрошенные слёзы. — Расчувствовался. — Дурак. И на Сатору накатывает такой прилив нежности, что он приподнимается на локтях, чтобы запечатлеть невесомый поцелуй на лбу, а потом и на щеке. — Всё же хорошо, Сугуру, ты чего, — Сугуру кивает, чуть ёрзает на его бёдрах и грохается вниз, сжимая тело в своих руках. Всё же хорошо.

***

Сугуру молчит с минуту. С тех самых пор взгляд его стал практически нечитаемым, хотя Сатору и раньше не слишком-то преуспевал в его расшифровке. Он, вроде как, и не напряжён, но от него исходит какая-то невидимая угроза. Воображение разыгралось, думает Сатору. После всего того, через что они вместе прошли, неудивительно, что Сугуру зол. Нельзя же не злиться на своего палача, в конце-то концов. — Я не могу не любить тебя, Сатору, — он привычно, прямо как раньше, тянет уголки губ вверх. — У меня не получается не любить тебя. Он тянет руку и легонько касается прохладной рукой острой скулы. — Это во мне навсегда, ты — часть меня. По оконному карнизу начинает барабанить дождь. — А ты — часть меня. Сугуру улыбается, и улыбка его — раскалённая сталь.