Встречи в пути

      31 июля, 1993 год. Севастополь.       — Говорят, вода сегодня — как парное молоко, — Марина лёгкой походкой шла рядом с Аллой по прогревающемуся берегу.       — В Юрмале тоже было хорошо, — отозвалась Алла, щурясь от ярких бликов. — Только людей — яблоку негде упасть. Каждый куст казался объектом под прицелом.       — Если бы я узнала, что сама Пугачёва гуляет по пляжу в Юрмале, я бы тоже залезла в те кусты с биноклем, — рассмеялась Марина.       Алла лишь хмыкнула, поправляя накидку, под которой скрывался лаконичный закрытый купальник. Утро выдалось немного пасмурным, и эта мягкая приглушенность света дарила редкое чувство покоя. Ветер, пахнущий солью и водорослями, казалось, выдувал из головы весь мусор последних недель: суды с Болдиным, бесконечные счета и тяжелые разговоры. В какой-то момент ей захотелось просто сорваться с места и добежать до кромки воды, как девчонке.       — Аллусь, — мило поприветствовал её Непомнящий. — Мариш.       — И тебе привет, Олежа, — улыбнулась Пугачёва.       — Королева сегодня в настроение? — он увидел «сияющее» лицо Аллы, и подтянул шлейки от тяжелой камеры.       — Да, она почти порхает на крыльях счастья, — ответила за неё Марина. — Давай сфотографируем её?       Она выбрала старую сосну, изогнутую морскими ветрами. Поставив руку на бедро и чуть склонив голову, Алла замерла в своей классической, полной достоинства позе. Вспышки и щелчки затвора её не раздражали — наоборот, сейчас это казалось частью приятной игры. Эти кадры станут важными мазками в её автобиографическом фильме «Жди и помни меня».       Вдруг Алла заметила, как улыбка Марины изменилась — стала какой-то заговорщицкой, а взгляд подруги переместился куда-то за спину Олега. Раздалось неловкое, нарочитое покашливание. Алла обернулась, и её приподнятое настроение мгновенно сменилось привычной маской холодного безразличия.       — Вам… очень идёт этот купальник, — произнёс Киркоров.       Алла молча запахнула накидку плотнее: — И вам доброго утра, Филипп, — ответила она с той самой надменностью, которая обычно ставила собеседника на колени. — Марина, идёмте, вода ждать не будет.       Она двинулась к морю, демонстративно игнорирую мужчину. За спиной она слышала, как Олег и Филипп обмениваются приветствиями.       «Надеюсь, Непомнящий окажется умнее Игоря и не попадёт под обаяние этой дылды», — зло подумала она.       Подойдя к воде, она коснулась её кончиками пальцев ноги. Водичка была немного прохладной, контрастируя с жаркой погодой, но это лишь заставило Аллу облегчённо вздохнуть — не будет так жарко.        «Никто не посмеет испортить мне этот день», — упрямо повторила она про себя.       — Филипп, а вы откуда знаете моего Валю? — донёсся до неё удивлённый голос Марины.       — Я был на его показе во Франции. «Яйца Фаберже»… Это было не просто дефиле, это был фурор, европейский масштаб. Мечтаю пожать руку вашему мужу лично.       — Ой, да бросьте вы это «выканье»! Давайте на «ты»? — Марина уже окончательно оттаяла.       Алла, стоявшая по щиколотку в воде, лишь закатила глаза: «Всё, еще одна поплыла…».       — Ладно, — смущённо пробормотал Филипп, чувствуя на себе сверлящий взгляд Аллы. — Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать…       — Куда это? — вмешался Олег. — Оставайся с нами, Филипп!       — Вчетвером веселее, — подхватила Марина. — Аллусь, ты ведь не против?       Алла обернулась, изобразив на лице крайнюю степень фальшивого удивления: — Я? Конечно, нет! Я просто в восторге от такой компании.       «Ну погоди у меня, Юдашкина, я тебе это припомню», — промелькнуло в голове.       — Вот и славно, — заключил Непомнящий. — Филипп, помогай расстилать.       — Я в море, — бросила Алла, скидывая шлёпанцы.       Она заходила в воду решительно, пока холодные волны не коснулись плеч. Сначала Пугачёва плыла размеренно, наслаждаясь простором, потом перевернулась на спину, стараясь не намочить волосы — привычка беречь прическу была сильнее любви к нырянию. Море начало слегка волноваться. Алла не заметила, как течение и азарт увлекли её далеко от берега. В какой-то момент она попыталась нащупать дно ногами, но под ней была бездна. Паника накрыла внезапно — сердце, ещё не окончательно окрепшее после прошлогоднего кризиса, предательски сбилось с ритма.       Вдруг на талии сомкнулись чьи-то сильные руки.       — А-а! — вскрикнула она, дернувшись. Через секунду она оказалась на руках у вынырнувшего из глубины Филиппа.       — Твой крик, кажется, даже дельфины в Севастополе услышали, — засмеялся он, удерживая её над водой.       — Дурак! — выдохнула она, пытаясь унять дрожь. — У меня чуть сердце не выпрыгнуло! Ты что, утопить меня решил?       — И это твоя благодарность спасателю? — Филипп иронично вскинул бровь.       — Чтобы я тебя благодарила, ты должен это заслужить. А пока ты только пугаешь меня до смерти.       — Знаешь, я могу прямо сейчас вернуть тебя на ту же глубину и уплыть в закат, — он сделал вид, что разжимает руки. — Ладно! — Алла закатила глаза. — Спасибо. Ты доволен?       — Почти. Может, мы наконец поговорим? Пока нас не слышат. Объясни мне: за что такая опала?       — Ты сам прекрасно знаешь, за что, — она нахмурилась. — Ты сам вынудил меня вести себя так.       — В чём же мой грех?       — Ты просто исчез, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде на мгновение промелькнула та самая обиженная женщина из машины. — Звонил, когда у меня был другой мужчина… Ну и что? Какая разница? Сложно было набрать еще раз? Или ты решил, что за тобой должны бегать?       — Почему тебя это так задевает? — он искренне удивился. — Если тебе, как ты говоришь, «без разницы», то к чему эта холодная война?       — Я не играю в войны, Филипп. Мне просто… Обидно. Ты взял и перестал звонить, как будто я — одна из многих. На твоём месте мечтают оказаться миллионы, а ты просто сдал назад.       Филипп замолчал. Ему хотелось рассказать ей о том, как тяжело прошёл этот год, о причинах его «заморозки», о том, что происходило в его семье. Но здесь, среди волн, слова казались лишними.       — Я говорил правду, Алла. Я звонил. Твой… Спутник брал трубку. И, судя по всему, он считал лишним передавать тебе мои приветы.       — И это всё? — она недоверчиво прищурилась и выскользнула из его рук, отплывая в сторону. — Господи, как ребёнок, честное слово. Один раз не ответили — и в кусты?       Он промолчал, чувствуя, как внутри колется боль от её слов. Она обесценивала его чувства так легко, словно это было её хобби. И всё же в этой её жесткости было что-то, что заставляло его прощать ей всё — мгновенно и безусловно.       — И что мне сделать, чтобы ты сменила гнев на милость?       — Мне всё равно, Филипп, — ответила она уже безразлично, направляясь к берегу. — Мы друг другу ничего не должны. Забудь.       — Понятно…       Филипп нырнул глубоко, в прохладную тишину, пытаясь на ходу сообразить план «капитуляции». Её слова о том, что «никто никому не должен», больно резанули, но одновременно и развязали ему руки. Раз не должен — значит, можно действовать без оглядки на правила. Он вышел на берег и, прощаясь с компанией через час, уже улыбался своим мыслям.       «113 роз… Да, именно так. Красные? Нет, пожалуй, розовые. Или нежно-розовые. Отлично!». ***

Ты прости меня, мой ангел,

Что хранил меня напрасно.

Не могу я быть такой, как прежде.

Скину белые одежды

И войду в живую воду,

В озеро несбывшейся Надежды.

      Алла стояла на сцене, купаясь в привычном, как дыхание, океане аплодисментов. Она ловила этот кайф, но внутри скребло неприятное чувство: фонограмма, обязательная для телевизионной съёмки, лишала её возможности импровизировать, дышать в полную силу.       «Чёртова картинка», — раздраженно подумала она, выдавая залу свою фирменную улыбку. — Песня о живой воде, а поёшь под дешёвый звук».

Озеро Надежды, всё, как есть, прими,

Пусть никто не понял — ты меня пойми!

Озеро Надежды, имя назови

И скажи, куда мне деться от моей любви…

      Когда затихли последние аккорды, Алла подошла к краю сцены.       — Я люблю вас! — произнесла она в микрофон. В её голосе прозвучала непривычная, почти детская нерешительность, которую зал принял за высшее проявление искренности.       Уйдя за кулисы, она не спешила в гримерку. Найдя укромный, пропитанный запахом старых декораций и пыли уголок, Алла закурила. Горький дым привычно обжег легкие.       «А ты ведь даже не пришёл, Серёженька…»       Обида была острой, как зубная боль. Она сжала губы, чувствуя, как к горлу подступает ком, но плакать себе запретила. Слишком много чести. Вся её жизнь сейчас казалась какой-то неправильно скроенной, но рвать швы и перекраивать заново было страшно. Резкие перемены всегда пугали её, особенно когда дело касалось мужчин, ставших частью её быта. Но внутри уже вызревал протест. «Я ведь другая», — усмехнулась она, вспоминая, что её имя означает «другая».       «Значит, буду хамелеоном. Кому какое дело? Больше никто не посмеет сесть мне на шею. Довольно. Я — Алла Пугачёва, и я сама буду решать, когда менять цвет». Шум прибоя, доносившийся сквозь открытые двери служебного входа, успокаивал. Сидя на низкой скамье, она задумчиво стряхивала пепел в пустую банку из-под краски. Перед глазами снова всплыл образ ночного гостя с рыбой.       «А он ничего… Породистый. Интересно, я для него — просто недосягаемый памятник или всё-таки женщина? Любопытно было бы узнать, что скрывается за этой его театральной бравадой и массивной пряжкой ремня».       — Алла Борисовна, три минуты до финала, — прервал её мысли администратор. — Выходим со всеми звездами на «Свечи».       — Иду, — коротко бросила она, туша сигарету.       Зайдя в гримерку после общего выхода, Алла замерла на пороге. На столе, среди хаоса из косметики и шпилек, возвышался монументальный букет нежно-розовых роз. Тяжёлый, влажный аромат цветов заполнил всё пространство. Она села в кресло и, поддавшись внезапному порыву, начала считать стебли.       — …сто двенадцать, сто тринадцать.       От букета исходил едва уловимый шлейф дорогого одеколона. Она не успела проанализировать это дежавю, как дверь распахнулась и в комнату ввалились Марина Юдашкина и Александр Кальянов.       — Дорогая, ты видела, что там творилось? — Марина так и светилась от восторга. — Там же море слюней и восторженных обмороков после твоего выхода!       — Обычное дело, — Алла кокетливо улыбнулась, принимая их восхищение как должное.       — Ого, какой презент! — Кальянов присвистнул, оценив масштаб букета. — Чья работа?       — Да администраторы, скорее всего, — равнодушно бросила Алла, хотя сердце кольнуло странным предчувствием. — Пойдёмте уже, я с ног валюсь.       Через полчаса они уже сидели в доме своей компанией из самых близких. Воздух был пропитан запахом моря и близкого отпуска.       — Ну, за твой законный отдых, Алла! — Саша поднял рюмку холодной водки. — Ты его выгрызла в этом году.       — И не говори, — Алла чокнулась с друзьями и, выпив залпом, зажмурилась. — Мечтаю просто уехать за город, зарыться в землю в прямом смысле. Если бы не эта инфляция, проклятая… Строила бы свой дом и горя не знала.       — Значит, ещё не время, Аллусь, — философски заметил Олег Непомнящий.       — Я его два года мучаю, этот недострой! А ты мне — «не время»? — она недовольно прищурилась.       — Иди к Лужкову, — предложила Марина. — Ты женщина влиятельная, он поможет с участком и материалами.       — А что не к Ельцину сразу? С поклоном? — съязвила Алла.       — А что? Ты за него в кампании топила, имеешь право на ответный жест, — Саша хитро подмигнул.       — Всё, закрыли тему! — Алла властным жестом оборвала политический спор. — Давайте не будем ворошить моё криминальное прошлое. За отпуск!       Они выпили по второй. Градус напряжения падал, сменяясь расслабленной болтовнёй.       — Жаль, Соню Ротару не вытянули на этот вечер, — вздохнула Марина, закусывая лимоном.       — Я заходил к ней, — вставил Валентин Юдашкин. — У неё там своя компания, они на катере планировали гулять.       — Кстати, — Алла разлила водку по третьему кругу. — А где Николаев? Куда дельфинчик уплыл?       — Пошёл за другом своим, — отозвался Кальянов.       — За Филиппом, — уточнил Олег.       Алла на секунду замерла с бутылкой в руках.       — Как это — за Филиппом?       — Да вот так, — Марина весело переглянулась с мужем. — Они же спелись на этом фестивале.       — А кто этот Филипп? Из наших вообще? — поинтересовался Саша.       — Хороший парень, — уверенно ответила Марина. — Занимается благотворительностью. Игорь же его не просто так привёл, он в людях толк знает.       В этот момент в дверь дома громко постучали.       — А вот и наши герои! — радостно вскрикнула Юдашкина, вскакивая со стула.       Марина пошла открывать, а Алла лишь устало привалилась к косяку, выпуская тонкую струйку дыма.       «И почему из всей этой толпы Игорь выбрал именно его? Там же десятки таких — кудрявых, восторженных, готовых на всё. Нет же, притащил именно этого. Сейчас начнёт сверлить меня своими глазищами, будто я спустилась с небес», — раздражённо подумала она.       — А вот и мы! — Николаев вальяжно раскинул руки, вваливаясь в дом. — Не ждали?       — Ждали, ждали, — Марина лучезарно улыбнулась, обводя взглядом гостей. — Ребят, знакомьтесь. Это Филипп. Прошу любить и не обижать.       — Приятно. Саша, — Кальянов крепко пожал руку болгарину, оценивающе оглядывая его рост.       — Взаимно.       — Валентин. Можно просто Валя, — Юдашкин улыбнулся своей мягкой, интеллигентной улыбкой.       — Я вас знаю, — Филипп заметно воодушевился. — Был на показе «Яйца Фаберже». Это… Это было невероятно. Настоящий европейский шик. Вы — большой талант!       — Спасибо, — Валя чуть смутился, отвечая на рукопожатие.       — Проходи, Филя, не стой в дверях, — Марина потянула его к столу.       Филипп тут же выудил из рук бутылки холодного спиртного. — Это… К столу. Прошу.       — О, малец соображает, что в хорошей компании лишним не бывает, — Кальянов перехватил бутылку, с одобрением изучив этикетку. — Марка приличная.       — Ты хоть пить-то её умеешь, Филиппчик? — подала голос Алла, небрежно стряхивая пепел. — А то, может, тебе лимонаду налить?       — Ну… — Филипп замялся под её тяжелым взглядом.       — Наливай! — Саша вернул бутылку парню, и тот ловким движением сорвал пробку.       Когда рюмки наполнились, Алла подняла свою, обводя присутствующих взглядом хозяйки положения.       — Ну, за знакомство. Пусть оно будет… Многообещающим, — она чуть прищурилась, глядя на Филиппа.       Все выпили. Филипп опрокинул рюмку залпом, зажмурившись — спирт обжёг горло, и он тут же потянулся к тарелке с маринованной селедкой.       — Куда?! — Алла резко, но не больно ударила его по руке. — Как ты пьёшь? Это неправильно. После первой не закусывают.       — Алла, не мучай ребёнка, — зашёлся смехом Кальянов.       — Он мне ещё в ножки поклонится за науку! — отрезала она и повернулась к Киркорову: — Сейчас мать тебя жизни учить будет, сынок.       Она щедро налила ему ещё одну — до самых краёв.       — Алла, мне же завтра спозаранку на репетицию… — попытался взмолиться Филипп.       — Встанешь как миленький! Не развалишься. Давай, закрепим материал. Пьём!       Под общие смешки рюмки снова взлетели вверх. Филипп выдохнул и выпил до дна, боясь уронить достоинство перед этой компанией. Желудок отозвался болезненным спазмом, и он уже нацелился на мясной пирог, но снова был остановлен:       — Стоять! Куда за едой полез? Неправильно! Ещё рано.       Друзья покатились со смеху, глядя на растерянного Киркорова, который прильнул носом к рукаву своего пиджака.       — Расслабься, — голос Аллы вдруг стал мягче, в нём проскользнула едва заметная теплота. — Сейчас поймешь, в чём кайф.       — Лишь бы он у нас тут в обморок не грохнулся, — обеспокоился Непомнящий.       — Ничего, молодой, крепкий, — махнул рукой Кальянов.       — Я если и пью, то только виски, и не в таких способах, — очень натянуто прошептал Киркоров, скривившись.       Спустя пару минут Филипп почувствовал, как по телу разливается вязкое, приятное тепло. Мысли, которые весь день роились в голове тревожным роем, вдруг затихли. Стало удивительно легко. Он даже не заметил, как в его руке снова оказалась рюмка.       — Будь здоров, Филипп! — хохотнул Олег, и они снова выпили.       — Так, — Алла разломила крохотный пирожок с мясом напополам. — На, закуси.       — И… Это всё? — разочарованно протянул он, принимая половинку.       — А ты хотел тазик пельменей?       — Алла, я с самого утра ничего не ел, — почти простонал Филипп. — Я же сейчас просто опьянею.       — О, Господи, — она театрально закатила глаза, но в глазах мелькнула тень заботы. — Ладно, положи себе ложку оливье и кусочек селёдки. Но только для запаха!       Филипп с жадностью принялся за еду, но стоило ему поднести вилку ко рту, как раздалось властное: — Стой! Сначала пьем. Марин, не томи, наливай!       — Кажется, это будет тот самый день, когда я навсегда завяжу с алкоголем, — вздохнул Киркоров, но рюмку взял.       — Ты просто не понимаешь сути, — Алла откинулась на спинку стула, её лицо в свете ламп казалось более расслабленным. — В этом же весь смысл. Ты абстрагируешься, отрезаешь все внешние проблемы, оставляешь их там, за дверью…       — Ты просто прячешься от них, Алла, — тихо заметил Филипп. — Прячешься, вместо того чтобы решать.       — Ну, почему сразу прячешься? — подал голос Кальянов. — Иногда под «градусом» такие решения приходят — трезвому и не снилось. Знаешь, сколько идей в этом угаре родилось? А песен?       — Вот именно, — кивнула Алла. — Половина моих лучших вещей написана в этом состоянии. Алкоголь не создаёт проблемы, он даёт смелость их озвучить. Конечно, — она вдруг рассмеялась своим хрипловатым, узнаваемым смехом, — наворотить дел под этим делом можно тоже в двойном размере. Но в этом и есть жизнь!       — Возможно, — с сомнением ответил Филипп.       — Давайте за то, чтобы любая выпивка приносила только кураж, новые хиты и никакого похмелья! — провозгласил Николаев.       Когда компания перешла к основной трапезе, Филипп, наконец, смог поесть.       — Вкусно? — прищурилась Алла.       — Божественно! — выдохнул он.       — Смотрите мне, — она шутливо погрозила пальцем.       — Филипп, а как на личном? — закинул удочку Кальянов. — Жена, дети имеются?       — Э… Жена. Бывшая… Сейчас ничего серьёзного, а дети… — Филипп на секунду запнулся, и в его взгляде промелькнула какая-то взрослая, затаенная печаль.       — Какие дети, Саш? — ухмыльнулась Алла, перебивая его. — Посмотри на него, он же ещё зелёный совсем. Ему ещё расти, и расти.       Разговор потёк более плавно. Вспоминали гастрольные байки, спорили о судьбах эстрады. Филипп и не заметил, как стрелки часов перевалили за полночь. Случайно его взгляд упал на золотые «Ролексы» на запястье, когда Кальянов попросил их рассмотреть.       — Ёлки-палки… — Филипп внезапно побледнел. — Начало первого. Ребята, мне пора. Нужно идти.       — Уже? — Алла недовольно нахмурилась, в её голосе послышалось разочарование. — Мы же только вошли во вкус!       — Простите, — он виновато опустил глаза, поднимаясь. — Это в крови уходить не вовремя.       «Значит, всё зря? Я тут распиналась, крутилась перед ним, учила жизни… А он просто встал и ушёл? Ну и катись к чёрту, болгарское чудо!» — вскипело внутри у Аллы.       — Жаль, — Кальянов тяжело вздохнул. — Ты классный парень, Филипп. Приезжай в Москву к нам.       — Спасибо. Мне было очень приятно познакомиться с вами со всеми. Это… Честь для меня.       Попрощавшись со всеми, Филипп подошёл к Алле. Она сидела неподвижно, глядя в свою рюмку.       — До свидания, — он взял её руку и почтительно коснулся губами запястья. — Прости… — добавил он едва слышным шепотом, так, чтобы его услышала только она.       Пугачёва резким, демонстративным жестом вырвала руку.       — Гуд бай, Филя! — усмехнулась она.       Киркоров вздохнул, кожей чувствуя её обиду. Он понуро двинулся к выходу.       — Пошли, Фил, провожу, — сказал Игорь. — Ребят, я поздно буду, не ждите.       Когда за ними захлопнулась дверь, в доме стало непривычно тихо. Алла посидела ещё пару минут, а потом резко встала.       — Всё, умоталась я, народ. Ноги ватные, голова гудит. Пошла я спать.       Она ушла в свою комнату, плотно прикрыв дверь, оставив друзей допивать водку в недоумении. Сидя на краю кровати, Алла наткнулась взглядом на забытую мужскую рубашку. Белая ткань безвольно свисала со спинки стула, напоминая о чьём-то незримом присутствии.       «Точно. Серёжа… Я ведь ждала, что он придёт. А он даже не счёл нужным обозначить своё отсутствие», — в груди разлилась знакомая горькая тяжесть.       Резко встав, она схватила рубашку — та всё ещё хранила едва уловимый запах его кожи и сигарет. Алла скомкала её и почти с яростью швырнула в мусорную корзину в ванной.       «Будь моя воля, я бы и тебя самого в окно вышвырнула. Я вывернулась наизнанку, а ты… Ты даже в больницу ни разу не заглянул, когда я выкарабкивалась с того света после операции. А ведь я пошла на этот нож ради тебя, чтобы ты видел рядом не женщину в возрасте, а ту, в которую когда-то влюбился».       Внезапный стук в дверь заставил её вздрогнуть. Сердце предательски подпрыгнуло к самому горлу. «Неужели он? Неужели он пришёл?».       Она почти бегом бросилась к двери, рванула её на себя, не заботясь о том, как выглядит. Но на пороге стоял не Челобанов. Там был верный Николаев, а в его руках — скромный, почти нелепый в своей простоте букет полевых ромашек.       — Это ещё что такое? — голос Аллы прозвучал хрипло.       — Это… Акт о капитуляции, — мягко ответил Игорь. — Попытка примирения.       Алла закатила глаза. Обида на Челобанова мгновенно трансформировалась в раздражение на навязчивость Киркорова. Она выхватила букет, прошла к окну и демонстративно, так, чтобы Игорь видел, разжала пальцы. Ромашки белыми искрами канули в ночную тьму.       — Передай своему заказчику, что я не обижаюсь на детей. И пусть засунет свою ботанику куда-нибудь поглубже, — она подошла к Николаеву вплотную, чеканя слова: — Если он действительно хочет меня впечатлить, пусть явится сам. С ящиком шампанского. И не через час, а сейчас.       Она захлопнула дверь перед опешившим Игорем.       «Ну, если ты действительно так настойчив, Филипп… Рискни. Если придёшь — считай, что заслужил не только прощение, но и мой королевский поцелуй».       Алла скинула ночную сорочку. Зайдя в ванную, она долго стояла под прохладными струями душа, пытаясь смыть липкое чувство одиночества.       «Надеюсь, тебе нравится запах вишни», — думала она, втирая ароматный гель в кожу. «Или ты предпочитаешь что-то более статусное? Впрочем, тебе придётся мириться с тем, что есть. Как и мне — со своим поражением перед твоим напором».       Она вышла на веранду в одном шелковом халате на голое тело. Ночное небо затянуло чёрными тучами. Алла надеялась на дождь — холодный, очищающий ливень. Она сидела в кресле-качалке, медленно затягиваясь сигаретой. Ветер шевелил мокрые волосы, обдавая плечи прохладой. Каждый раз, слыша шорох гравия или скрип ступеней, она внутренне напрягалась. Мысль о том, что её всерьёз заинтересовал этот мальчишка, казалась безумием.       «Володя, Серёжа… Филипп. Он же мне в сыновья годится! Неужели фраза про вечно молодого — это мой приговор?»       Её размышления прервал отчётливый звук — глухой стук тяжелого ящика о деревянный пол и звон соприкоснувшихся бутылок. Из темноты сада появился высокий силуэт.        — Заставила ты меня побегать, — произнёс он. Голос его звучал низко, с долей торжествующей усталости.       Алла ничего не ответила, лишь медленно выпустила дым в сторону гостя. Филипп подошёл вплотную, без спроса забрал сигарету из её пальцев и глубоко затянулся.       — Надо же, — усмехнулся он, глядя на тлеющий огонек. — У нас даже привычки одинаковые. Курим одно и то же.       Алла молчала, пытаясь разглядеть его глаза в густых сумерках. Ей вдруг стало страшно — так, как бывает только в первый раз, когда понимаешь, что черта уже пройдена. Напряжение между ними можно было потрогать руками. Чтобы скрыть дрожь, она медленно поднялась с кресла.       — По бокальчику? — предложил Филипп, кивнув на ящик с игристым.       — Кто из нас учил физиологию? Градус понижать нельзя. Я не хочу проводить день с туалетом.       Он затушил сигарету о пепельницу. В воздухе поплыл аромат его одеколона — дорогой, чувственный, почти осязаемый.       — Поиграем? — Киркоров кивнул в сторону старого фортепиано, заваленного нотами и вещами.       — Ночь на дворе, — шёпотом отозвалась она. — Все спят.       — И что мы будем делать в этой тишине?       Алла подошла к нему так близко, что почувствовала жар, исходящий от его тела. Теперь она видела его глаза — огромные, горящие первобытным охотничьим азартом.       — Не знаю… — выдохнула она прямо ему в губы. — Но вести себя придётся предельно тихо.       Она положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Филипп не стал ждать — он накрыл её губы поцелуем, властным и собственническим, одновременно притянув её за талию к себе.       — Пойдем ко мне, — Алла потянула его за собой вглубь дома.       Она шла впереди, чувствуя на своей спине его обжигающий взгляд. Ей хотелось новизны, чего-то совершенно неизведанного и дерзкого. Как только дверь спальни на втором этаже захлопнулась, Алла прижала его к дереву, перехватывая инициативу. Она целовала его жадно, почти агрессивно, привычно пытаясь доминировать.       Она не хотела думать о том, что будет завтра. Не хотела разборов полётов, скрытых смыслов её песен или объяснений с друзьями. В её мире всё было просто: бери, когда дают. Однако Филипп не собирался оставаться ведомым. В какой-то момент он ловким, сильным движением перехватил её руки и сам прижал Аллу к стене, нависая сверху. Ему нравилось контролировать процесс, когда дело доходило до страсти. И хотя он готов был на время подчиниться её правилам в жизни, здесь, в этой спальне, главным собирался быть он.       — Покажешь свою комнату? — выдохнул он, обжигая поцелуями её тонкую шею.       — Комнату? — Алла, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, иронично усмехнулась. Она решительно толкнула его вперёд, вглубь своих покоев, и на мгновение прижала к следующей двери. — Здесь — моя ванная, — женщина развернула его, заставляя пятиться, пока он не опустился на край широкой, пахнущей свежим бельём кровати. — А здесь — моя постель. Этого тебе будет вполне достаточно.       Алла замерла перед ним, глядя сверху вниз с той самой надменностью, которая была её доспехами. Медленным, отточенным жестом она развязала пояс чёрного шёлкового халата. Когда ткань тяжелой волной опала к ногам, она опустилась к нему на колени, вовлекая в поцелуй, который не оставлял пространства для лишних слов.       Она сама направила его ладонь к своей груди, безмолвно прося уделить внимание именно этой зоне. Её шея, открытая и беззащитная, манила его: Филипп с жадностью прильнул к ней, оставляя глубокий засос, мучительно лаская грудь через кружево лифчика. Таз Аллы начал волнообразно двигаться, высекая искры из их близости. Оба старались быть предельно тихими — в доме, полном друзей, тишина придавала их действиям особую, греховную остроту. Его рука скользнула ниже, собственническим жестом сминая её плоть, притягивая женщину к себе так близко, что их дыхание стало общим.       Взгляд Аллы встретился с его — тёмным, горячим. В полумраке комнаты её глаза сверкали азартом. Она мягко толкнула его в грудь, заставляя лечь на спину.       — Ты ведь именно этого добивался, да? — прошептала она, расстёгивая пуговицы его рубашки.       — Не меньше, чем ты сама.       Филиппу надоело подчиняться её прихотям. Перехватив инициативу, он перевернул её на спину. Его язык повторил путь, который до этого исследовали пальцы, прокладывая мучительно медленный путь к её груди. Когда он припал к соску, дразня и покусывая его, Алла выгнулась навстречу этому сладкому мучению. Филипп коленом раздвинул её ноги, позволяя своему бедру плотно прижаться к ней. Ощутив выпуклость его джинсов, она почувствовала прилив почти девичьего облегчения: она всё еще действует на мужчин так — до потери контроля.       — Сними рубашку, — попросила она, стягивая с его плеч ненужную ткань. Он быстро освободился от одежды и снова прижался к ней, впиваясь в пухлые губы. Алла нашла ширинку, справилась с пуговицей и молнией, стягивая его брюки вместе с бельём. Когда его горячая плоть коснулась её, она почувствовала, как по телу прошла электрическая судорога.       — Во сколько у тебя самолет?       — В восемь утра… — выдохнул он, целуя её за ухом, щекоча нежную кожу щетиной.       — Сейчас два. Нам нужно быстрее…       Он хрипло хихикнул, снимая с неё последние преграды. Его пальцы скользнули по горячей влаге, заставляя Аллу ахнуть. Она про себя отметила, что этот мальчик удивительно хорошо знает, как использовать своё тело. Филипп на секунду отстранился, доставая из кармана презерватив. Эта его молчаливая предусмотрительность тронула её больше любых слов — он не спрашивал, он заботился.       — Хочешь… Я помогу, — Алла просто предъявила факт, переворачивая его на спину.       Рыжая разорвала зубами упаковку, снова оседлала его и медленно, глядя ему прямо в глаза, развернула презерватив. Она чувствовала, как он напрягается под её руками. Поднявшись на колени и проведя ладонью по его волосатой груди, Алла медленно вобрала его в себя. Она поморщилась от непривычной, острой полноты, а Филипп замер, лишь поглаживая её талию, давая ей возможность прочувствовать момент.       С первым движением кровать отозвалась скрипом. Чем быстрее становился их ритм, тем громче был этот звук, но Алле уже было плевать на упрёки или сплетни. Она хотела чувствовать себя нужной.       — Сильнее… — выдохнула она, теряя силы от собственной гонки за наслаждением.       Филипп перехватил инициативу, перевернув её на спину. Он вошёл глубоко и резко, задавая жёсткий темп, от которого у Аллы темнело в глазах. Её ногти царапали его спину, оставляя рваные следы, его лицо покраснело от напряжения. В какой-то момент она снова поморщилась.       — Всё в порядке? — он опешил, заметив её гримасу.       — Ты… Слишком большой для меня сейчас, — нервно хихикнула она. — Кажется, таз ломит.       — Прости, — виновато прошептал Филипп, мгновенно замирая.       Он не хотел причинять ей боли. Вместо глубоких толчков он начал покрывать её потную ключицу и живот нежными, успокаивающими поцелуями. Его руки массировали её бедра, снимая спазм, медленно спускаясь всё ниже. Алла немного смутилась от такой смены тактики, но не остановила его.       Филипп кожей чувствовал её возбуждение, и его эго ликовало от того, что ей нравится эта игра. Когда его губы сомкнулись на её клиторе, она вскрикнула, выгибая торс. Этот оральный ласк вперемешку с массажем таза пробудил в ней настоящий спортивный интерес.       — О, Боже…       Она согнула ноги, прижимая его голову к себе, чувствуя полное опьянение — не столько от алкоголя, сколько от его действий. Филипп сосредоточился на её финише, помогая ей рукой. Хватка Аллы на его волосах усилилась, бедра задрожали. Он хотел только одного — чтобы она полностью потеряла контроль. И когда она вскрикнула, содрогаясь в мощном оргазме, он ещё долго целовал её тело, поднимаясь выше.       — Ты как? — спросил Филипп, вглядываясь в её затуманенный голубой взгляд. — Ещё болит?       — Возьми меня, — выдохнула она.       Алла перевернулась на живот, изгибая спину и отдаваясь во власть его рук. Филипп не спешил с финальным аккордом: он дразнил её, заставляя дрожать от каждого прикосновения, обводя контуры её тела и заставляя ждать. Когда он, наконец, вошел в неё, Алла не сдержала короткого, острого крика — в нем было всё: и облегчение, и накопленная за эти дни усталость, и внезапный прилив чистой, неподдельной радости. Размеренный ритм быстро сменился жёстким, почти отчаянным темпом. Звук тел, слившихся в едином порыве, заполнял комнату. Это была не просто страсть — это была битва двух воль, в которой никто не хотел проигрывать.       — Пожалуйста… В этот раз со мной, — молила она, вжимаясь лицом в подушку, её голос срывался на шепот. — Я умру раньше времени, если ты не кончишь со мной… Тебе Россия не простит этого…       Филипп опустил руку на её клитор, и этот завершающий штрих взорвал реальность. Алла выкрикнула его имя, содрогаясь в мощном оргазме, который отозвался в нём ослепительной вспышкой. Для него это было похоже на выход в открытый космос — когда звёзды рассыпаются в сознании, а гравитация перестаёт существовать. Ещё несколько мгновений он двигался по инерции, ведомый рефлексами, прежде чем окончательно вернуться в реальность.       Медленно отстранившись, Филипп тяжело выдохнул и избавился от презерватива.       — Где здесь мусорка? — спросил он, пытаясь вернуть голосу твердость.       — В ванной, под раковиной, — отозвалась Алла, не открывая глаз.       Она перевернулась на спину, когда он вышел, и натянула простыню, покрывая грудь. Дрожащими пальцами выудила из пачки «Мальборо» сигарету, щёлкнула зажигалкой, и первая затяжка показалась ей вкуснее самого дорогого вина — это был глоток кислорода после долгого погружения.       — Ты как? — Филипп вернулся в спальню, уже успев надеть белье.       — Нормально, — она выпустила струйку дыма, окинув его оценивающим взглядом. — Послушай, а сколько у тебя было женщин до меня?       — Бывшая жена и пара подруг, — честно ответил он, присаживаясь на край кровати. — К чему такие допросы?       — Врать нехорошо. Но, да ладно. Это совершенно не моё дело.       Филипп вытащил сигарету и для себя.       — Вообще не люблю курить в спальне, — заметил он. — Весь текстиль потом пропитывается этим тяжелым духом.       — Я делаю исключение только после таких страстных встреч, — отрезала Алла. — В остальное время — на кухне.       Он стряхнул пепел в её пепельницу и глянул на часы.       — Два двадцать.       — Останешься? — спросила она, туша окурок.       — Сил нет даже до двери дойти, — лениво отозвался он. — Не выставишь же ты меня в таком состоянии на улицу?       — Что я, по-твоему, совсем без сердца? — Алла притворно нахмурилась. — Сначала напоила, потом в постель затащила… Спи, разрешаю.       Филипп негромко рассмеялся и тоже затушил сигарету. Некоторое время они лежали в тишине, пока он не услышал её мерное, спокойное сопение. Приподнявшись на локте, он убрал влажную рыжую прядь с её лба. Она спала, чуть нахмурив брови, словно даже во сне вела какой-то спор. Сейчас, без грима, без этой вечной брони актрисы, она казалась ему удивительно хрупкой. Он понимал, какой груз она протащила через этот день. Филипп не планировал засыпать — алкоголь и перевозбуждение обещали тяжелый подъем, если он провалится в сон сейчас. Он решил дождаться шести утра и тихо исчезнуть. Но Алла во сне пошевелилась и доверчиво прижалась к его груди. Он замер, опешив от такой нежности, и рефлекторно обнял её за талию.       «Интересно, что будет завтра? Сотрёт меня из памяти или продолжим эту игру? Секс без обязательств… Почему бы и нет? Это честно», — с этой мыслью он всё же забылся тревожным сном.       Когда Алла открыла глаза, место рядом с ней было пустым. Голова отозвалась лёгкой пульсацией. Она огляделась и увидела Киркорова: он сидел у стола и с отрешённым видом и что-то быстро писал.       — Прощальную записку строчишь? — она потянулась, чувствуя приятную ломоту во всём теле.       — Нет, — коротко, не оборачиваясь, ответил он.       Алла завернулась в простыню и бесшумно подошла со спины. На листке бумаги ложились строки:

Я с тобою прощаюсь,

Мне в дорогу пора.

Звезды в небе мне сестры,

Ну а братья — ветра.

Гнев святой укроти,

Горький взгляд отведи,

На заре до причала

Ты меня проводи.

Я с тобою прощаюсь,

Дорогой человек.

Я с тобою прощаюсь

Не на жизнь, не на век.

Знаю, что виноват,

Только я не мог.,

Ждать у моря погоды,

На твоем берегу.

      — Сами родили, Филипп? — искренне удивилась она.       — Да. Накатило что-то.       — Хорошие стихи, — она ещё раз перечитала строки. — Но история не закончена. Нет финала.       — Не идёт дальше, — он пожал плечами. — Может, допишешь?       — Я не умею писать от лица мужчины, — Алла села рядом, наливая воду из графина. — Отдам Николаеву, он из этого конфетку сделает, — Филипп не возражал.       — Половина шестого, — констатировала Алла, делая глоток. — Кофе? Чай? Или сразу на выход?       — Мне действительно пора, — он встал, собирая вещи.       — Бежишь? — она рассмеялась. — Неужели я такая страшная при утреннем свете?       — Не говори глупостей, — Филипп обернулся и посмотрел на неё серьёзно. — Ты… Тебе очень идёт быть настоящей. Без этого сценического раскраса.       — Ой, ну вы только посмотрите на него! — Алла вытянула очередную сигарету.       — Я, кстати, твоим шампунем воспользовался, — улыбнулся он.       — Рыжим не стал, значит, тот флакон схватил, — она выпустила дым.       — А что? Мне бы пошёл этот цвет.       — Поехал бы он тебе, — хохотнула Пугачёва. — Представляю, что я буду выслушивать от своих сожителей, когда они тебя встретят в дверях.       — Поймут и простят.       — Посмотрим. Тебе хоть… Компания моя понравилась? — она намеренно перевела тему с интима на общие впечатления.       — Так водку я ещё никогда не пил, — хихикнул он. — Запомню на всю жизнь.       — Учись, пока я жива!       Филипп замялся, подбирая слова: — Алл… А «Осенний поцелуй»? Он ведь что-то значит?       — Филипп, — она мягко улыбнулась. — Песня — это эмоция. Вспышка. Я была под впечатлением, это было романтично… Не более. Вот как ты сейчас написал эти строки, — она кивнула на листок, — Так и я пишу. Это не клятва в верности, это переизбыток чувств в моменте.       — Наверное…       — Зря ты не пошёл в артисты, Филипп. С таким умением чувствовать и писать ты бы мог раскрывать душу, а не просто петь слова. Это ценно.       — Корыстно это как-то — использовать свои драмы для работы, — нахмурился он.       — Это не корысть, это дар. Только проживая песню в жизни, ты можешь заставить зал плакать. Или ты проживаешь это по-настоящему, или у тебя такое воображение, что ты сам веришь в свою трагедию. Но так и с ума сойти можно, — она печально улыбнулась. Филипп обулся и ещё раз посмотрел на неё. Она сидела в простыне, взъерошенная, почти сонная, и в этом утреннем Севастопольском свете была необыкновенно красива. В сердце у него что-то странно кольнуло.       — Ты обычно так рано не встаёшь? — спросил он, увидев её сдерживаемый зевок.       — Я что, больная? — фыркнула она. — Раньше десяти меня не беспокоить.       Он засмеялся.       — Ладно, Филя-простофиля… Иди уже.       Он направился к двери, но в последний момент обернулся, когда услышал голос за спиной.       — Будешь мне звонить?       Алла увидела, как он на секунду отвёл взгляд. Ответ был тихим:       — Если нам никто не будет мешать.       — Или если кто-то сойдёт с небес, — невзначай добавила она.       Он улыбнулся, взял её руку и поцеловал запястье — долго, почти торжественно.       — Прощайте, Филипп.       Когда дверь за ним закрылась, Алла облегчённо выдохнула и допила воду.       «Ну что ж… Есть ещё порох в пороховницах», — подумала она, невольно улыбаясь воспоминаниям о прошедшей ночи.       Сон так и не пришёл. Алла поднялась, чувствуя во всём теле приятную, живую усталость. Приведя себя в порядок и смыв остатки бурной ночи, она спустилась на кухню. Шаги по деревянной лестнице отозвались эхом в утренней тишине дома.       — Опа! Явилась виновница моей бессонницы! — негромко, но крайне выразительно прошептала Марина, не оборачиваясь от плиты.       — А где все? — Алла осмотрелась, щурясь от яркого света, заливающего столовую.       — Отсыпаются бедолаги. После такого марафона только мёртвый не заляжет на дно, — Юдашкина ловким движением водрузила турку на огонь. — Только Игоря нет, ушёл дышать морем. Кофе будешь?       — Да, — Алла кивнула, присаживаясь за стол и привычным жестом выкладывая пачку сигарет.       Марина добавила воды в турку и, оставив кофе томиться, села напротив подруги. Взгляд её был острым и ироничным.       — Ничего не хочешь мне поведать, дорогая? На правах хозяйки дома, которая полночи слушала ваш дуэт?       — А что тут рассказывать, Мариш? — Алла невинно захлопала ресницами, высекая искру из зажигалки.       — Не прикидывайся глупенькой, — отрезала подруга. — Ты что, реально с этим Киркоровым там на люстрах качалась? Кровать скрипела так, будто мы в эпицентре землетрясения.       — Ну… — Алла многозначительно приподняла брови, выпуская густой дым. — Скажем так, мальчик оказался способным учеником.       — Ты меня поражаешь, Аллуся. Один день знакомства! Где твоя хвалёная осторожность?       — Подумаешь, один день, — Алла беззаботно пожала плечами. — Иногда за одну ночь узнаешь о человеке больше, чем за годы судов и совместных завтраков.       — И как он тебе? Судя по децибелам, ты была где-то в районе седьмого неба.       — Сама всё слышала — зачем лишние слова? — Алла искренне улыбнулась, чувствуя, как утренний кофе и воспоминания наполняют её бодростью.       Марина вздохнула, поднимаясь к закипающей турке.       — Ох, Пугачёва… И где твой принц?       — Ускакал. В сторону аэропорта, а там — в Америку.       — Как? Прямо сейчас?       — И слава Богу, — Алла стряхнула пепел в блюдце. — Так даже легче. Никаких обязательств, никаких завтраков в постель.       Марина поставила перед ней чашку, от которой шел густой, дурманящий аромат.       — Умеешь ты, конечно, закрутить сюжет… Пей давай, и идём на берег. Мне нужно море, чтобы смыть всё это безумие. Надеюсь, на пляже ты не решишь соблазнить ещё кого-нибудь?       Оставшись наедине со своими мыслями и тем самым листком бумаги, Алла вдруг почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Тема Синдбада, вечного странника, идеально ложилась на её нынешнее состояние. Она взяла ручку и, почти не задумываясь, начала вписывать строки, которые будто сами диктовали свою волю:

Я с тобою прощаюсь,

Меня время странствий зовет.

Тихий порт покидает.

Твой Синдбад-мореход.

По высоким волнам, слышишь,

Я хочу пронестись

И разбиться о рифы,

Чтобы чудом спастись.

Я с тобою прощаюсь,

Мы друг друга найдем.

Чем корабль мой дальше,

Тем мне ближе твой дом.

Но пока в парусах

Свежий ветер поет,

Знать, не будет в покое

Твой Синдбад-мореход.

      Она писала быстро, улыбаясь точности метафор. Прощание, рифы, чудом спасшийся моряк — в этом было столько её собственной боли и её надежды..       «Неплохо. Совсем неплохо, Алла Борисовна», — подумала она, перечитывая текст. В голове уже начала оформляться мелодия — меланхоличная, чуть тягучая, как прибрежная волна.       Она пересела за фортепиано. Пальцы коснулись клавиш, осторожно пробуя на вкус незамысловатый мотив. В этом была ирония: стихи написал Филипп, а музыку она уже мысленно примеряла на Челобанова.       «Отдам Серёженьке. Это его стиль. Его меланхолия».       Музыка заполнила комнату, смешиваясь с запахом кофе и моря за окном.