И ветер сдует всё вокруг

Перед отбоем рёбра заболели сильнее. Чёртов Куджо хорошо постарался — теперь у Какёина под футболкой прятался огромный синяк. А синеватые запястья прикрывали длинные рукава кителя, который он снимал только перед сном. Видел всю эту красоту лишь Полнарефф, даже что-то спросить попытался, но Какёин не ответил. Спустя три долгих, мучительно бессмысленных дня его по-прежнему слегка потряхивало где-то глубоко внутри. Под грудиной скопился сгусток неприятных эмоций, который не получалось никуда деть — не мог Нориаки просто выплеснуть их наружу. Он уже успел успокоиться, и тот яркий гнев, испытанный тогда на матах, больно обжёг, но быстро погас. Куджо его не раздражал, не злил и ничем не цеплял. Прилип только, сверлил взглядом теперь как-то по-особенному и всё не хотел отвалить к чёрту. Нориаки устал так, что впору было на следующей вылазке тихонько закопаться в песок. Некуда и не к кому ведь возвращаться. Привыкнуть к Пустынникам и новому жилищу не получалось, а любое внимание к себе казалось навязчивым и совершенно лишним. Нориаки стянул с кровати покрывало, аккуратно свернул его и повесил на изножье кровати. Поверхность тумбы так и осталась пустой — все личные вещи уместились на две свободные полки шкафа. Единственное, что он спрятал от глаз Полнареффа, — ту небольшую коробку с вещами родителей, которую забрал с собой. Он так и не заглянул внутрь, просто безразлично задвинул подальше и прикрыл вещами. Уже и не помнил, что там хранилось, да и не горел желанием узнать. Какёин осторожно опустился на кровать, стараясь не сильно тревожить побитое тело. Куджо ведь не только запястья и рёбра ему разукрасил. На своей койке шуршал страницами какой-то книжки Полнарефф. Сегодня он куда меньше донимал разговорами, словно понял наконец, что отвечать на его дружелюбие Какёин не собирался. Это обоюдное молчание полностью устраивало, и тишина, наполнившая их маленькую комнату, снимала часть усталости с плеч. Глаза слипались и противно зудели. — Слушай, — Полнарефф вдруг громко захлопнул свою книгу и сел, впиваясь в него глазами, — я давно спросить хотел, как ты так волосы стрижёшь. Нежелание отвечать ощутимо завибрировало в горле, не выпуская наружу слова. Но Нориаки себя всё-таки пересилил: — Раньше мама стригла, — он зачем-то прочесал чёлку пальцами; после пустыни волосы как будто стали жёстче, — теперь сам себя. Его чёлка — своеобразная дань памяти, наверное. Какёин не знал, почему мать с самого детства стригла его именно так, но после её смерти ничего менять не захотел. Привык, да и не было ничего сложного в том, чтобы состричь всю длину, оставив только вьющуюся прядь у лица. Нориаки вдруг понял, что забыл в своём предыдущем пристанище маленькие ножницы, которыми и стригся. Будто теперь это вообще имело хоть какой-то смысл. — Значит, умеешь, — Полнарефф свесился к своей тумбе и открыл дверцу, достав оттуда маленькую машинку для стрижки. Какёин изогнул бровь, хотя не испытал и толики удивления. От Жан-Пьера можно было ожидать чего угодно. — Выиграл в карты. Сможешь помочь? Его длинные платиновые волосы сейчас свободно падали на плечи. Где-то возле ушей мягкие пряди ещё хранили излом от жёсткой резинки. Нориаки вздохнул и устало ссутулился. Рёбра тут же прострелили болью всё тело. — Налысо? — он отвернулся, надеясь, что у Полнареффа наконец хватит ума от него отстать. Может, давно пора было просто рявкнуть, хорошо нагрубить, подобрать слова поострее, но в последнее время разговаривать не хотелось вовсе. Хотя вряд ли Полнареффа от грубости спасало только это. — Что? — голубые глаза почти комично расширились. — Нет, конечно! Хочу виски сбрить. И затылок, наверное. Какёин мрачно на него посмотрел. Вот зачем это всё? Сам ведь мог прекрасно справиться своим Чериотом даже без помощи машинки. Очередная дурная попытка сблизиться? За последние дни он так устал от этого, что сейчас физически затошнило. Не хотел он ничьей дружбы, внимания или бессмысленных и пустых разговоров. Пусть от него уже все отъебутся. И Полнарефф, заметно потухший под его взглядом, и чёртов Куджо, которого видеть не хотелось вовсе, и остальные Пустынники, вяло проявляющие интерес. — Твой Стенд справится, — он тут же отвернулся, расправил одеяло и улёгся лицом к стене. Включённый свет не смущал: всё равно, несмотря на усталость, будет пялиться в потолок половину ночи. Полнарефф ему ничего не ответил. После того, как Какёин, возможно, спас тому жизнь, они всё равно стали больше разговаривать, хоть Нориаки этого и не хотел. Жан-Пьер выразил благодарность сначала словами, а потом и вовсе притащил ему откуда-то запечатанную пачку овсяного печенья. Она теперь лежала в тумбе, так и не раскрытая, и иногда всплывала в мыслях. Какёин даже и не помнил, когда в последний раз ел что-то сладкое. А чужая благодарность не была нужна. Он толком не понял, почему сам чуть не бросился вслед за платиновой макушкой в ту дыру. Он закрыл глаза, изо всех сил стараясь не прислушиваться к возне на соседней койке. В комнате было душно, немного жарко, но всяко лучше, чем на совсем лишённой свежего воздуха поверхности. Спать хотелось так, что тело быстро стало вялым и едва ощущалось. Вскоре погас свет, до ушей донеслись последние шорохи из другого конца комнаты, и наконец всё стихло. Нориаки даже начал засыпать, впервые так быстро и легко. Мягкая темнота разрасталась под веками, поглощала последние крохи связных мыслей, медленно запутывала их, превращая в какой-то сон. Лёгкое одеяло, отчего-то прохладное, остудило тело и немного уняло боль. Острый взгляд прямо между лопатками резанул почти болезненно. Какёин сразу сбросил морок сна, проморгался и резко обернулся. В полной темноте, по-настоящему непроглядной и густой, едва подсвечивался огромный силуэт прямо напротив его кровати. Сердце всего на миг замерло, а после забилось как обычно. Нориаки, садясь на кровати, ожидал накатывающей волны хотя бы раздражения, но вновь ничего не ощутил. Зависший прямо у лица Стар Платинум скрестил руки на груди и кивком указал на дверь. Какёин глянул на Полнареффа, но ничего не смог рассмотреть, только звук его тихого сопения тревожил полную тишину. Хотелось послать чужой Стенд к чёрту и опять отвернуться к стене, снова попробовать уснуть — впервые ему почти удалось так быстро это сделать. И даже тут обломали, лишили последней крупицы покоя. Раньше Куджо ничего такого не вытворял. И по-прежнему был последним человеком, которого Нориаки хотел видеть. Встать на ноги всё-таки пришлось. Усталость тут же надавила на плечи, туго опоясала грудную клетку и вырвалась наружу тихим вздохом. Он проигнорировал всё так же висящий в воздухе Стенд и просто вышел за дверь, забыв обуться. Голые ступни искусал холодный бетон. Джотаро ждал его, прислонившись спиной к противоположной стене. Руки на груди сложил подобно своему Стенду, привычно хмурился и буравил взглядом. Память тут же взорвалась столпом ярких воспоминаний последнего вечера, когда они взаимодействовали. Какёин в тот день обзавёлся цветастыми синяками, вспомнил, что такое унижение, попробовал давно позабытую злость на вкус. И почувствовал бедром чужой вставший член, конечно. Это он гнал из своей головы маниакально, пока не имея желания копаться в такой грязи. Никогда прежде с ним такого не случалось, но теперь хотя бы стало понятно, почему Куджо к нему лезет. — Я у тебя про родителей спрашивал, — Джотаро выглядел немного потрёпанным, а синие круги под глазами выдавали недосып. Сам, сука, не спит, и другим не даёт. — У тебя остались какие-то их вещи? Вопрос заставил сбросить с себя последние крохи сонливости. Маленькая коробка — последняя частичка сгинувшего дома — пряталась на его полке в шкафу. И отдавать её Нориаки был не намерен. Особенно взбалмошному Куджо, который будто искал новые поводы к нему пристать. Да и зачем ему вещи его родителей? Нориаки попробовал вспомнить, что хранилось в коробке, но потерпел неудачу. Он не заглядывал туда уже шесть лет. И пока не собирался делать это снова. — Есть, — он не видел смысла лгать. Наверняка Куджо всё равно сможет узнать правду, если сильно постарается. — Зачем они тебе? Он привалился спиной к двери и отзеркалил позу — руки сложил, нахмурился. Соображалось всё равно с трудом, а спать с каждым мгновением хотелось только сильнее. Присутствие рядом Джотаро угнетало и неприятно кололо. Не человек — пыточное устройство. Невозможно было предугадать, что взбредёт тому в голову, а потому хотелось сильнее отгородиться, держаться как можно дальше. Да и не успело забыться, что произошло тем вечером в спортзале. Неприятный комок эмоций, глубоко спрятанный даже от него, клокотал внутри и сбивал с толку. Всё, чего хотелось с того вечера, — снова погрузиться в своё море отчуждения и заново вызвать полный штиль. Никаких эмоций, потрясений, интереса. Комок внутри резонировал отвращением к себе и вызывал тошноту. В который раз. — Я пытаюсь разобраться с тем, что происходит, — Куджо опустил руки, сжал и разжал кулаки, опустил на мгновение голову. Эти общие фразы совсем не вносили ясности и тем более не убеждали подорваться и принести ему вещи родителей. Какёин и не собирался гадать, о чём Джотаро ему намекает. — Дед плетёт какие-то интриги. И снова замолчал. Явно перебарывал себя, пытался заставить слова вырваться наружу и приоткрыть завесу ненужной Какёину тайны. Он уже понял, что Джотаро ему не доверяет. Вот и не доверял бы дальше, глазел косо, а не втягивал не понять во что. — И при чём тут мои родители? — странно было упоминать их вслух. О них Какёин давно ни с кем не говорил. Холодный пол всё агрессивнее грыз ступни. В коридоре опять откуда-то несло тем мерзким химозным запахом. За всё время, что Нориаки провёл здесь, он так и не понял, откуда эта вонь. Джотаро отлип от стены и подошёл ближе. Запах табака оказался даже приятным на фоне ядрёной химии. Какёину опять пришлось задрать голову, чтобы прямо смотреть в чуть потухшие голубые глаза. Джотаро по-прежнему не вызывал в нём никаких чувств, только служил напоминанием об однажды проклюнувшихся эмоциях. Больше Нориаки его к себе так близко просто не подпустит. В глотку вгрызётся, но коснуться себя не позволит. Пусть валит к чёрту со своими мутными намерениями. Не виноват Какёин, что у того хер стоит. — Твои родители плотно общались с моим дедом, — Куджо навис над ним мрачной тенью. Нориаки не проняло. — Я расскажу тебе больше, если дашь посмотреть на их вещи. — Нет, — перед ответом он даже не думал; Джотаро сузил глаза, — я тебе их не дам. Внезапно сквозь стену из их с Полнареффом комнаты вынырнул Стар Платинум и завис у плеча Джотаро. Нориаки тут же напрягся: какого чёрта его Стенд там делал всё это время? Уж явно не спящим Жан-Пьером любовался. В огромных руках Стар Платинум никакой коробки не было, но ничего не мешало сначала просто её найти. Внутри что-то выталкивалось наружу словно поршнем. Нориаки даже не думал, что так ревностно захочет сберечь остатки воспоминаний о родителях. — Почему? — в голубых глазах заблестели уже знакомые искры злости. — Не хочу, — Нориаки пожал плечами для вида, — если кому и покажу, то только твоему деду. Может, он мне о них что-нибудь расскажет. Он не специально провоцировал. Может, с Джотаро и правда следовало немного сбить спесь, но не Какёину это делать. В собственных словах виделось больше логики: если Джозеф Джостар был близок с его родителями, то и спрашивать о них стоило его. Всё равно коробку он не будет никому показывать. Это только его. И никто не смел лезть туда, где всё давно омертвело и замело песком. Куджо преследовал какие-то свои цели, мало чем отличаясь от своего деда в глазах Какёина. Оба темнили, не договаривали и чего-то от него постоянно ждали. Но если старик от него отстал и больше ни разу не почтил своим присутствием, то тень Джотаро постоянно оказывалась рядом. — Ты что, блядь, не слышал, что я тебе сказал? — Джотаро придвинулся ещё ближе. Какёина теперь напрягали эти телодвижения в свою сторону. — Слышал, — он плотнее прислонился к двери и пересчитал собственные позвонки. Теперь Куджо нависал над ним и снова пах яблоками. Чёртов ублюдок. — Почему я должен тебе доверять? Тебе, а не твоему деду, который, судя по всему, был близок к моей семье. Он хотя бы не приходит ко мне перед самым отбоем со странными просьбами. Джотаро плотно сжал челюсти — заиграли желваки. Его глаза больше не казались уставшими или потухшими, наоборот, в них заново разгорелось яркое пламя. Почти обжигало. Родной штиль рядом с Куджо шёл волнами и опять грозился разразиться штормом. А Нориаки не хотел. Болезненно было потом вновь закрывать всё в себе и тушить чужой пожар, отравивший похуже радиации. Он хорошо помнил, чего ему стоила та яркая вспышка злости на матах. Неожиданно зелёные ленты мягко обвили запястья. Иерофант в последнее время часто просился наружу, будто смертельно заскучал в шестилетнем плену. За ними показался и сам Стенд, осторожно обвивая тело Нориаки. Это уже было странно. Обычно Иерофант не любил показывать себя, постоянно прятался и избегал чужих взглядов, а сейчас сам отделился и скользнул ближе к напрягшемуся Джотаро. Какёин только глянул в ярко-голубые глаза, надеясь, что у Куджо хватит мозгов понять, что Иерофант никого атаковать не собирается. Стенд робко дрожал и всё ближе медленно подбирался к… Стар Платинум, так и висящему у Джотаро за спиной. Всё встало на свои места. Стар Платинум — первый Стенд, которого увидел Иерофант за всю жизнь. И пока единственный. В тот раз они, подгоняемые своими обладателями, боролись, а сейчас… Иерофант просто хотел познакомиться, кажется. Какёин, наверное, всё-таки выжил из ума, раз так плохо понимал собственный Стенд. Яркое зелёное тело полностью сформировалось. Удивительный с его стороны акт доверия — так ведь ему было проще навредить. Стар Платинум точно хватит сил порвать его пополам. Или пробить насквозь. Нориаки сам ощущал тянущий дискомфорт: Иерофант не только показал себя, но и будто обнажил своего хозяина. Брови сами собой поползли вверх, а вялый отголосок удивления кольнул ноющий внутри комок. Джотаро тоже замер и внимательно наблюдал, как Иерофант осторожно приближается к Стар Платинум. Сразу как-то забылась тема их разговора. Стенды редко так явно проявляли свою волю. Нориаки прислушался к себе и почувствовал тонкие нити эмоций Иерофанта — лёгкое волнение, воодушевление, интерес. Они слабо передавались ему, но всё равно оставались чужими. Он тоже был простым наблюдателем сейчас. Иерофант мягко коснулся руки Стар Платинум — прямо у здоровенного бицепса, и смущённо завибрировал. Какёин понятия не имел, как должны общаться Стенды между собой. Но вскоре ясно понял, что не так, как получилось у этих двух. Стар Платинум вдруг встрепенулся, хотя до этого тоже спокойно наблюдал, резко сбросил коснувшиеся его пальцы, а потом и вовсе обхватил огромной пятернёй тонкое запястье так, что белая броня болезненно впилась в зелёную плоть. Рука Какёина мгновенно отозвалась острой болью, да такой, что он вслух зашипел. Джотаро, кажется, отдал мысленный приказ, потому что запястье быстро отпустили. Иерофант сам, без его команды, вернулся обратно и исчез бесследно, убрав даже ленты с предплечий Нориаки. Теперь нити его эмоций резонировали внутри громче — горькая обида, непонимание… одиночество. От такого коктейля стало дурно. Какёин крепко стиснул зубы. Что Стенд, что владелец — два мудака. И нечего было ожидать чего-то хорошего. Зря он позволил Иерофанту довериться: обжёгся тот так, что уже вряд ли теперь сам наружу полезет. Сложно было разобрать, где чувства несчастного Стенда, а где его собственные. Может, своих и не было. Над головами резко погасли все лампы, погрузив в густую черноту коридор и заканчивая этот ублюдский со всех сторон разговор. Какёину было глубоко наплевать, как Джотаро доберётся по этой темноте. Он нащупал ручку и почти ввалился к себе, а после захлопнул дверь прямо перед его лицом. Только потом ему пришло осознание, что можно было вести себя потише — Полнарефф наверняка от такого проснулся. Он быстро залез под одеяло и зажмурился. Не оставалось иллюзий — сон покинул его надолго. Опять будет пялиться в стену или потолок, по кругу гонять бесполезные мысли, пока мозг не сжалится и просто его не выключит. Если всё так и продолжится, то он точно поедет крышей. Сейчас его немного трясло: эмоции Стенда с непривычки душили и мешали. Одновременно чувствовать и не чувствовать — худший кошмар. С соседней кровати раздалось короткое шмыганье. Нориаки резко выдохнул и натянул одеяло на голову. Только спустя мучительное мгновение до него дошло — это был всхлип.

***

Утром запястье распухло и посинело. Пальцы с трудом сгибались и подрагивали от любого усилия. Какёин с трудом оделся, едва не ломая зубы друг о друга, когда случайно задевал больную руку. Он понятия не имел, где искать этого Джоске. Да и путь к медотсеку запомнил смутно: не знал ведь, что так скоро понадобится. Но с такой рукой не то что не потренируешься — едва ли спать сможешь. Вот и он ночью почти не спал. Чёртов Куджо и его Стенд. Довязались, прилипли, как наэлектризованный пенопласт, не давали покоя даже ночью. Какёин уже не был уверен, что в следующую такую встречу просто не пошлёт Куджо нахуй. Прямым текстом. Коробку он на всякий случай перепрятал. Убрал из шкафа, когда Полнарефф вышел в душевые, и долго искал глазами место, куда убрать своё последнее сокровище. Не было тут нигде двойных ящиков или толстых матрасов с прорезанными дырками. Ничего лучше того, чтобы просто засунуть под кровать, придумать не удалось. Он поставил высокие походные ботинки так, чтобы коробку не было видно слишком явно. Но не обманывался: захотят — найдут. Внутрь Нориаки решил всё-таки заглянуть чуть позже. Чувствовал он себя так паршиво, что впору было лечь спать обратно. Апатия подпитывалась болью, подчистую сжирала проклюнувшиеся эмоции, мешала дышать и поднимала из желудка кислоту к горлу. С каждым утром он находил в себе всё меньше сил подняться с кровати. В общих душевых, куда он вплыл, как привидение, никого не было. Тихо шуршал слив — кто-то недавно принимал душ. Нориаки плеснул в лицо ледяной воды и чуть подержал запястье под струёй, пытаясь хоть немного выгнать боль. Из почерневшего от времени зеркала на него смотрел кто-то чужой. Сиреневые когда-то глаза превратились в серые то ли от игры света, то ли от кромешной безнадёги. Щёки впали, мешки под глазами утопали в синеве. Нориаки, глядя на себя, почти решил, что сам уже давно умер. Задохнулся вместе с родителями под каменными глыбами. Видение быстро рассеялось. Он почистил зубы, теперь избегая взглядом своё отражение, и вышел в коридор. Этаж ещё сонно и лениво пытался начать новый день. Нужно было идти на завтрак и опять терпеть фоновый гул других людей, стараться не слышать чужих разговоров и просто запихивать в себя безвкусную еду. Хотя тут он лукавил. Кормили Пустынников гораздо лучше, чем административных работников. Сытнее, разнообразнее. Меньше пищевых добавок, больше натуральных продуктов. Только радости это не приносило. К нему потихоньку возвращалась желанная могильная пустота. Дорога до столовой давно отложилась в голове. Да и по шуму найти было просто: самое громкое помещение на всём этаже. Нориаки всегда садился за один стол с Полнареффом. И Куджо, куда же без него. Хотя сегодняшнее утро преподнесло приятный сюрприз — Жан-Пьер сидел в гордом одиночестве и вяло ковырял ложкой кашу. Какёин взял поднос с раздачи и подсел к нему. Они так и не разговаривали со вчерашнего дня, толком и взглядами не обменялись, пока одевались после звона будильника. Нориаки отвлекался на боль в руке, острую и режущую, на едва утихнувшие эмоции Стенда, но в голову всё равно лезли мысли об услышанном. Жан-Пьер просто мог шмыгнуть от сухости воздуха. Мог чуть простыть от беспощадного кондиционера в машине, хотя и прошла почти неделя. Мог вспоминать почившего друга. Какёин не понимал, почему думает об этом и берётся что-то предполагать. Не было ему дела до чужих слёз. А всхлип всё гремел в ушах. Ели они молча. По утрам, ранним и совершенно одинаковым, столовая не наполнялась въедливым шумом. И Пустынники, и остальные обитатели этажа тихо просыпались и готовились к новому дню. Ублюдскому, серому и бессмысленному дню. У Нориаки в планах было найти Джоске и подлечить руку, а потом загнать себя в спортзале до пены изо рта. Может, сегодня он всё-таки заглянет в коробку, переберёт вещи родителей и ещё раз убедится в их бесполезности для него. Не за что там было цепляться. Напряжение вдруг наэлектризовалось — к ним за стол с невиданным опозданием подсел Куджо. Полнарефф что-то буркнул ему, даже глаз от тарелки не подняв. Зато Какёин неожиданно для себя вскинулся и вперил взгляд в блеклые голубые глаза. Больше в них огонь не горел. Джотаро, изменяя себе ещё раз, опустил глаза, сбежал от их гляделок. Нориаки не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения от того, что Джотаро плохо. Ему не было интересно, что морально раздавило этого грубого, прилипшего к нему человека. Какёин смотрел на него, прекрасно зная, что сильно давит, и просто давал ему возможность ощутить себя в чужой шкуре. Когда лезут, постоянно буравят глазами, не отстают, пренебрегают настроением. Джотаро смотрел в тарелку, но почти не касался еды. В его огромных ладонях ложка казалась совсем маленькой и хрупкой. Вместо неё легко было представить собственную шею — как длинные и грубые пальцы сжимались бы вокруг горла, болезненно вдавливали кадык до самых позвонков, как трещала от натяжения кожа. Воздуха не стало бы так быстро, что воспламенились лёгкие, а глаза выпучились, почти вылезли из орбит, рот распахнулся и беспомощно задрожал. Нориаки стало дурно. Каша в желудке устремилась вверх, и он поднялся на ноги с глубоким вдохом. Из раза в раз доказывал себе, что умирать не хочет, обманывался и купался в едва живых остатках жалости к себе. Позволил себе поверить в сладкую ложь, отгонял правду отчаянно и истерично. А сейчас всё встало на свои места, улеглось так мягко и безболезненно, что тошнота утихла. Он хочет умереть. Хватит с него этого дерьма. Он сдал посуду и вышел из столовой, в пустом коридоре позволяя новой истине стать во главе угла. Это не было острым и безотлагательным желанием — Какёин просто смирился, что вскоре так и будет, и принял это. В этот раз полностью и без малейшего протеста. Из столовой за ним вышел Джотаро. Наверное, Нориаки должен быть благодарен ему. Если бы не Куджо, он бы всё ещё обманывал себя и пытался за что-то держаться. Джотаро сделал его пребывание здесь невыносимым, и осознание не заставило себя долго ждать. Но благодарности не было. Ничего не было. Он снова был пуст, как дырявое ведро. Бесполезные разговоры, наполненные только намёками и недоговорками, сейчас казались лишними. Какёин заглянул в потухшие глаза и отвернулся, собираясь всё-таки найти Джоске. Именно за больную руку Джотаро его и поймал в попытке остановить. Нориаки зашипел и взвился — боль пронзила всю правую сторону тела и ударила в затылок. Куджо тут же отпустил руку, но явно использовал сверхскорость, чтобы задрать рукав кителя. Запястье выглядело плохо. Опухшее, посиневшее и чуть дрожащее. Стар Платинум не поскупился силой, схватил ночью так, что, возможно, Джоске придётся сращивать трещину. Какёин ещё раз мрачно посмотрел на Куджо, про себя жалея, что не умеет транслировать мысли прямо в голову. Если Куджо и пронзили муки совести, то тот этого не показал. Только губы поджал и сделал показательный шаг назад. Какёину стало легче дышать. Он ушёл, выкидывая из головы всё лишнее. Одинаковые серые коридоры петляли и смешивались в сознании. Нориаки уже не был уверен, что не заблудился. Не этаж — живой муравейник. Но постепенно в голове выстроился маршрут, и Какёин себе доверился. Если в медотсеке не будет Джоске, то хотя бы таблетку обезболивающего ему должны дать. С такой рукой он не сможет заниматься в спортзале. Однако он смог сам себя провести по этим коридором правильно. В нужную дверь постучал, понятия не имея, кто может там находиться, помимо Джоске или его друга Окуясу, который вылез из-за ширмы сразу, стоило только Джотаро уйти в прошлый раз. Оба подростка оказались друзьями, наперебой интересующимися у него подробностями вылазки. Какёин не знал, что мог и не мог им сказать, поэтому ничего не стал говорить вовсе. Да и не было у него желания общаться с детьми. Хотя новый отпрыск Джозефа стал неожиданностью: до их первой встречи Нориаки и не подозревал, что Джостар заделал ещё детей. После стука он вошёл. Джоске, который всё же оказался тут, явно скучал, читая какую-то огромную и очень старую книгу. Какая-то реликвия, не иначе. Тот тут же встрепенулся, когда увидел Какёина, даже на ноги со стула вскочил и мило улыбнулся. Нориаки не стал пытать своё лицо попытками ответной дружелюбности — он не улыбался так давно, что уже просто забыл, каково это. — Привет! — Джоске подлетел к нему с каким-то неуместным восторгом в глазах. — Не думал, что у меня сегодня будут гости. Что-то случилось? Нориаки просто кивнул и протянул ему руку. Запястье после недавней хватки Джотаро разболелось так, что пульсирующие пучки ползли до самого плеча. — Руку повредил, — соврал он, не желая влезать во что-либо. На самом деле он понятия не имел, какие отношения связывают семейство Джостар. Да ему и не было интересно. — Сможешь подлатать? — Конечно, — Джоске сочувственно закусил губу, разглядывая воспалённую кожу. Через мгновение проявился его Стенд, имя которого успело ускользнуть из памяти, и рука за каких-то несколько жалких секунд стала совершенно здоровой и нормальной. Удивительная способность. Вот кто на самом деле незаменим в Колыбели. — Спасибо, — Какёин выдохнул с облегчением. Фантомная пульсация боли по-прежнему ощущалась где-то под кожей, но такая слабая, что почти и не беспокоила. — Не за что, — Джоске смущённо завёл руку за голову. Одет он был в простую жёлтую футболку и тёмно-синие штаны. Вряд ли этот подросток когда-нибудь наденет форму Пустынников. С таким уникальным Стендом его просто не отпустят на поверхность. — Как я и говорил — можешь обращаться в любое время. Он как-то сжался и неуверенно замельтешил: книгу свою передвинул, переставил с места на место стул, проверил необычную причёску, осторожно коснувшись её пальцами. Нориаки наблюдал за ним без особого интереса. В большом помещении медотсека, кипенно-белом и напрочь стерильном, всё равно больше не на что было смотреть. Все отгороженные ширмами кровати пустовали. Какёин пару раз сжал пальцы в кулак, чувствуя только облегчение. До этого он и не замечал, как был напряжён всё это время. — Слушай, — Джоске наконец замер и поднял на него глубокие синие глаза, — я сижу тут каждый день, постоянно учусь или развиваю Стенд. Пока что отец недоволен тем, как лечит Крейзи Даймонд. Говорит, что недостаточно. А я хочу… хоть раз выйти на поверхность. Увидеть тот город, пустыню, подышать настоящим воздухом. Джотаро и остальные Пустынники почти ничего мне не рассказывают и я… — Почему не рассказывают? — перебил Какёин. Он себе уже представил жизнь Джоске и понял, насколько их судьба похожа. Оба по-своему талантливые, но запертые родителями, оберегаемые до удушья, мечтающие о свободе и чём-то далёком. Только вот не существовало никакой свободы. Но не Нориаки следовало ломать чужие мечты. С этим за него справится жизнь. — Не знаю, просто говорят, что делать там нечего, — Джоске огорчённо пожал плечами. Нориаки мог его понять, как никто другой, а потому… привычно отдалился. — А ты только недавно первый раз поднялся туда. Расскажи, пожалуйста. — Остальные правы, — не повезло же Джоске спросить именно его, — там душно, пыльно и жарко. Везде песок, горячее солнце и полная разруха. Перед глазами воскрес увиденный город — серый, выцветший и мёртвый. Тихий. Изнурительно жаркий, удушливо песчаный. Уродливый в своей умерщвлённой сути. В синих глазах горел протест на грани разочарования, но Нориаки ведь сказал ему чистую правду. Горькую, ломающую детское представление о внешнем мире, но правду. — Я пойду, — он оставил расстроенного Джоске наедине со своим подростковым протестом. Наверное, если бы не уникальный Стенд, полезный для верхушки, Джоске со временем стал бы похож на Полнареффа. Видел бы в скелетах былого величия человечества поражающую красоту и бережно хранил её в сердце. Или со временем перегорел так же, как Какёин, и не видел бы ничего, кроме угнетающего напоминания скорой смерти. Время всё расставит по своим местам. Нориаки тряхнул головой и, выйдя в коридор, ещё раз покрутил запястье. Последние отголоски фантомной боли утихли. Поразительно всё-таки. Он решил пойти в комнату, пока Полнарефф в неё не вернулся: наверняка тот сперва утащит Куджо в курилку. С ночи у него зрело желание заглянуть в коробку, и сейчас он понял, что готов. Рассмотрит вещи, прикоснётся к своему прошлому, вспомнит поблекшие образы родителей. Воскресит их в памяти в последний раз, чтобы окончательно похоронить и больше не тревожить. К себе он вернулся быстро и не прогадал — комната оказалась пустой. Только одна деталь сразу бросилась в глаза — ярко-красное пятно на покрывале собственной кровати. На какой-то короткий миг показалось, что это пятно крови. Потом Нориаки понял, что это яблоко. Крупное, румяное, спелое и сочное. Точно такое же, каким его угостила мама перед смертью. Он замер, не понимая, что это значит. На всякий случай заглянул под кровать и убедился, что спрятанная коробка по-прежнему стоит за ботинком. Яблоко — ярко-красный вестник смерти. Хорошо, что он успел смириться. Нориаки вытащил коробку и сел на кровать. Покрутил в руках яблоко и вспомнил вкус. Такое же он видел почти неделю назад в рюкзаке Джотаро. Не он ли постарался? Это не очень вязалось с выстроенным образом Куджо. И на своеобразные извинения это мало тянуло, но кто-то же оставил его тут. Какого чёрта вообще происходит? Какёин немного жадно вгрызся кисловатую мякоть. Давно забытый вкус обласкал язык и вышвырнул обратно в прошлое. Мама часто приносила ему что-то вкусное. Какие-то сладости, вроде шоколада, фрукты, в основном яблоки или груши, и самое редкое — мелкие бордовые ягоды вишни. Она с умилением смотрела, как он с наслаждением ест недоступное даже для состоятельной семьи лакомство. В такие моменты мама позволяла себе несвойственную ей нежность — обнимала и коротко целовала в макушку. Нориаки в такие моменты с непривычки подбирался, чуть втягивал голову в плечи и растерянно ждал, когда это закончится. По маме он скучал долго и душераздирающе, пока не выгорел до пустой оболочки. Сейчас не было даже флёра грусти — всё перегнило, высохло и давно рассыпалось. Яблоко звонко хрустело на зубах, таяло во рту кисло-сладким нектаром. Какёин, возможно, впервые за шесть лет ел что-то настолько вкусное. И ему было совершенно наплевать, что значило оставленное на его кровати яблоко и кто его принёс. К чёрту все эти интриги. Со вкусом к нему пытались пробиться и воспоминания, но Нориаки упорно гнал их, уворачивался от каждого и просто смотрел в пространство. Коробка, почти касающаяся бедра, будто излучала жар. Открой тяжёлую крышку — и тут же наружу выплеснется волна огня, обожжёт до костей, ещё раз напомнит, что боль не сгинула, не умерла в агонии безразличия, она всё ещё тут, глубоко внутри. И никакая дыра в груди не поможет: боль настолько огромная, что просто в неё не вместится. Какёин о ней только догадывался, а потому на коробку даже не смотрел, хотя кончики пальцев уже зудели от желания наконец сорвать крышку. Может, он и правда хочет обжечься. Может, он постоянно врёт самому себе. Нориаки, в одной руке удерживая наполовину съеденное яблоко, всё-таки открыл свой склеп воспоминаний. Внутри оказалось даже меньше вещей, чем он думал: мамина шкатулка, тяжёлая и металлическая, с выгравированными узорами и уже стёршейся золотой краской, отцовские прямоугольные очки с битыми стёклами и погнутыми дужками, синий длинный галстук, порванный с одного конца, разметавшаяся стопка каких-то карточек и деревянная фигурка лисы. Воспоминания непослушно загремели в голове, словно в черепушку насыпали мелких камней и хорошенько потрясли. Больно и оглушающе. Очки отец носил не снимая, потому что видел без них чересчур плохо. Нориаки помнил, что отец с ними не расставался. Он аккуратно достал их и покрутил в руках. Линзы варварски прорезали трещины. Неужели их сняли уже с его тела? Руки дрогнули. Синий галстук тоже принадлежал отцу. Ткань синей змеёй обвивала его шею перед каждым рабочим днём. Когда и как он порвался? Отец запомнился строгим педантом, бережливым и дотошным. Тоже с тела сняли? Нориаки протянул гладкий галстук между дрожащих пальцев. Ткань впитала запах бетонной пыли и асфиксии. Что отец делал дома в середине дня в рабочее время? Как оказался на их родном этаже в тот момент, когда должен был быть на работе? И где в тот день был сам Нориаки? Фигурка лисы, вырезанная из цельного бруска, слабо пахла деревом и отцовской заботой. Папа подарил её ему на день рождения, вырезал сам и его научить пытался, но Нориаки в тот день получил свой первый шрам на пальце. Ножи ему в руки ещё долго не давали. Фигурка была маленькой, немного грубой, но Какёин не убрал её в коробку, а засунул в тумбу к печенью и найденной карте. Отец, инженер и человек науки, обещал своему маленькому сыну, что крохотная лиса прогонит все ночные кошмары. И на монстра под кроватью нарычит так, что тот больше не сунет к нему нос. Карточки оказались его собственными рисунками. Однажды Нориаки увидел, как другие дети на этаже обмениваются какими-то цветными карточками и во что-то играют. Смысла игры он не понял, а играть с другими ему не разрешалось. Дома, стащив у мамы несколько листов плотного картона, он нарезал его ровной стопкой и разрисовал цветными карандашами. Там были увиденные в книжках животные, какие-то узоры, жёлтое солнце с пёстрыми лучиками и пятиконечные звёзды. Играл он ими бестолково и сам с собой, иногда с Иерофантом, когда родителей не было дома. Самой большой вещью оказалась шкатулка. Он помнил, что в ней мама хранила свои безделушки и запрещала ему даже поднимать железную крышку. Нориаки слушался, хотя любопытство подтачивало любой страх перед наказанием у самого корня. Сейчас никто не мог ему запретить. В шкатулке сиротливо ютились несколько простых стальных браслетов, простенькие и узкие мамины кольца и… его маленькие серьги-вишни. Детские проколы на ушах давно заросли, даже следа не оставили. Это — подарок мамы на день рождения. Уши она ему протыкала сама большой и толстой иглой, и от воспоминаний в нос забился фантомный запах спирта и солёной крови. Было больно, но он ведь сам попросил. Правда, носил он эти серьги недолго — мочки постоянно воспалялись и кровили. Ещё в шкатулке нашлось несколько спутанных цепочек и фрагменты других украшений. Ничего по-настоящему ценного. Наверняка их дом просто разворовали, а ему отдали на откуп горю жалкие крохи. Какёин ещё раз перебрал скудное содержимое шкатулки. Наверняка мама ему не разрешала её трогать не потому, что беспокоилась об этом хламе. Она всегда давала ему свои браслеты, которые он с удовольствием надевал на лапу страшного плюшевого мишки. Или на свои руки. Что она не хотела ему показывать? Шкатулка выглядела слишком большой для такого неглубокого дна. Но потайных отделений он найти не смог ни в стенках, ни на дне. Зато дно крышки — обитая тканью пластина — отделилась так легко и мягко, будто ждала этого много лет. За ней прятался маленький кармашек, а в нём — жёлтый листок бумаги. В груди свернулось что-то ледяное и склизкое. Пальцы всё не прекращали дрожать. Нориаки осторожно вытащил хрупкую бумагу и уже на ощупь понял, что она непростая — натуральная, из настоящей целлюлозы, безумно редкая. Он развернул тонкий лист и замер. В каждом наклоне букв, во всех выведенных чёрточках виделась рука матери. Её почерк, и написала это — она. «Мой дорогой Нориаки, Если ты читаешь это, значит, меня и отца не стало. Надеюсь, с тобой обошлись не слишком жестоко после нашей смерти. Ты ведь ничего не знал и ни в чём не был виноват. Мы сами выбрали свою судьбу, но для тебя желали только лучшего. Интересно, как ты выглядишь сейчас? Сколько тебе лет? Я этого не узнаю, как не узнаю и того, смогла ли стать тебе хорошей матерью. Что ты вспоминаешь обо мне? С каждым днём мне всё сильнее хочется прекратить делать то, чем мы занимаемся с твоим отцом, но уже слишком поздно. Теперь мне кажется всё случившееся такой глупостью. Нельзя поймать воздух ладонями. А мы только это и пытались сделать последние двадцать лет. Твой отец говорит, что всё можно исправить, но я знаю, что пишу это не зря. Чувствую. Я думала, что объяснюсь в письме, почему мы так поступали с тобой, зачем запирали и запрещали играть с другими детьми. Почему вырастили из тебя того, кем ты стал сейчас. Но не могу. Не хочу втягивать даже так. Не нужно тебе знать о происходящем, не ищи причин и смыслов. Их просто нет. Всё случилось закономерно. Раньше мне риск казался оправданным, пока тень угрозы не нависла над тобой. Ты — самое дорогое, что у меня есть и будет. Мой любимый мальчик, которому так не повезло родиться на свет в этом месте. Надеюсь, ты не держишь на меня зла. Завтра мы с отцом встретимся со старым другом семьи. Возможно, он поможет, но я всё равно оставлю тебе это маленькое послание из прошлого. Потому что уже не верю в хороший финал для нашей семьи. Пожалуйста, помни, что я тебе говорила всю жизнь: никогда не вступай в ряды Пустынников, не используй свой Стенд. Ты дал мне обещание, и больше всего на свете я хочу, чтобы ты его сдержал. Прости нас за всё.

С любовью, мама.»

Её голос прорезался в сознании, навылет прошиб голову от уха до уха, вскипел в воспалённом мозге. Мама так редко говорила, что любит его. Обещание, да, мам. Прости, что всё потерял. И наш дом, и вес нашей фамилии, и самого себя. От осознания своей беспомощности яблоко встало поперёк горла. Чувства не взбесились, не восстали из остатков пепла, не поглотили его живьём. Просто стало… ещё хуже, чем раньше. Смысл письма пришёл к нему не сразу, но когда он понял, то перечитал ещё раз. И отец, и мать знали, что скоро умрут. Чем на самом деле они занимались? Оба — учёные, уважаемые люди с безупречной репутацией. Такими он их знал и запомнил. Не получалось воедино собрать, как бы ни старался разложить всё в голове. О каком друге семьи написала мама? Уж не о Джозефе Джостаре? Голова заболела так, будто в череп загнали раскалённый гвоздь. Странные догадки гарцевали в голове, неуёмно выстраивались в ряд, путались друг с другом. Неужели обвал их этажа шесть лет назад — диверсия? Убить двадцать девять человек, чтобы замаскировать убийство двух? Да какого хера? Вспомнились ночные слова Джотаро. Тот что-то знал, даже рассказать предлагал в обмен на возможность взглянуть на его маленький склеп. Нориаки и слушать не стал, потому что считал, что его это не касается. А сейчас… ничего ведь не поменялось. Просто он понял кое-что страшное, ужасающее и несправедливое. Осознал, что ему просто повезло остаться живым. Хотя лучше бы задохнулся там же, зажатый телами матери и отца с двух сторон. Нориаки сложил все вещи обратно в коробку, только фигурку лисы так и оставил в тумбе, а письмо сунул в карман. Если он всё правильно понял, то этот клочок бумаги вполне может стоить ему жизни. Его хотелось сохранить вопреки всему — там жила мама, её голос, мысли и любовь. И ещё раз он не позволит её у себя забрать. Не получалось понять, что творится внутри. Там что-то жгло, прямо под грудиной, словно лопнула капсула с соляной кислотой. Это не было похоже на яркий взрыв после спарринга с Джотаро, когда кожа горела от боли и злости, а его рвало на части от вырывающегося гнева. Сейчас его голову опустили под воду и крепко держали. Ему хотелось воздуха. Когда же он, блядь, уже сможет надышаться. Если он расскажет всё Куджо, то втянет и его, и себя во что-то самоубийственное. Решение пришло как-то быстро — жить-то он и так не хочет. Так какая, к дьяволу, разница? Может, получится перед смертью вцепиться зубами в глотку тем, кто убил его семью. Хотя Какёин и не искал мести. У него по-прежнему не находилось сил даже встать с кровати. Он всегда себя пересиливал, превозмогал, безжалостно давил любой отголосок слабости, чтобы сейчас оказаться таким беспомощным, что даже не верилось. В какой момент он стал таким ничтожеством? Какёин вышел из комнаты. Письмо в кармане жгло кожу сквозь ткань, отпечатывалось на коже, впитывалось в кровь. Он не знал, где Джотаро проводит свободное время. Он вообще ничего о нём не знал, кроме того, что тот — больной на голову мудак. Как раз то, что нужно. Куджо нашёлся в зале для брифингов. Сидел за столом, что-то читал на разложенных бумагах, пока не увидел Нориаки: сразу замер, чуть сильнее стиснул кулаки. Что-то поменялось за эту ночь в нём, но Какёин даже не стал пытаться угадать. Ярко-голубые глаза сверкнули удивлением, когда Нориаки подошёл ближе. То, что он собирался сделать, коробило и почти отвращало. Не перед этим человеком ему обнажать то, что и душой не назовёшь, — не придумали ещё слов для такой глубины. — Вот, — Какёин достал жгущее ладонь письмо из кармана, — читай. Джотаро не стал задавать вопросов. Он вообще сегодня мало походил на себя обычного — не рычал, не плевался злостью, не горел в своём огне жизни и не довязывался по надуманному поводу. Какёин не хотел ему доверять, но выбора ему опять не дали. Если Джотаро поймёт то, что смог понять он из короткого письма, то всё не зря. Пусть Нориаки с трудом представлял, куда это всё приведёт, но терять ему было нечего. Когда Джотаро снова поднял на него глаза, что-то изменилось. Голубые радужки пылали, почти искрили. Какёин привычно хотел отдалиться, чтобы не опалить себя, но замер. Это пламя только согревало и совсем не причиняло боли. В руках Джотаро держал кусочек его прошлого и, возможно, причину будущего. Они долго молча смотрели друг другу в глаза. Какёин рассматривал синие крапинки в радужке, зачем-то запоминал цвет и почти ни о чём не думал. Куджо же напоминал дикого зверя, взявшего след добычи. И точно ведь, идеальное слово для него — дикий. Своенравный. Гордый. Самовлюблённый. Наглый. — Послезавтра вылазка, — голос Джотаро чуть хрипел, — будь готов. Нориаки кивнул, уловив непрозрачный намёк — не здесь им об этом говорить. Забрал письмо, сунул обратно в карман, бегло лизнул взглядом бумажки на столе и даже не стал заострять внимания на каких-то отчётах. Пустота разрасталась в груди, успокаивала и позволяла дышать ровно. Может, теперь Джотаро от него отстанет. Нориаки только что отдал ему всё, что у него было, открыл самое сокровенное и остался пуст. Искать в нём больше нечего. Он развернулся к выходу. Ему давно следовало быть в спортзале.