Геенна огненная

— Вдоль. — Поперёк. — Вдоль. — Поперёк. — Вдо... — Сам полюбуйся, — Вокс наконец замахивается скальпелем и чертит длинный разрез от конца подгрудинной области до пупка. Инструмент в его руках дрожит и вихляет так, что разрез получается не самым ровным. — И на что я тут должен любоваться? — Валентино взвизгивает и его голос становится совсем тонким, он скоро порвёт голосовые связки, если будет так надрываться. Иногда он совсем пищит, как застрявшее возле лампы насекомое. Вокс поджимает недовольно бескровные губы, пряча идеальный ряд зубов. Глазной имплант сверкает в неидеальной операционной. Вокс мог бы заменить свой глаз на другой, мог бы выбрать, что угодно из разнообразия, но он выбрал бесчувственный механизм с застывшим логотипом их маленькой мировой компании. О, Вокс всегда был таким демонстративным. Он мог бы вообще не заменять глаз, после одного маленького нападения одного маленького ублюдка он получил только шрам, роговица была чужой, но для пущей драмы импозантный гадёныш предпочёл лишний раз пропихнуть свой товар. Валентино вот, как самый послушный и милый мальчик, заменил свои умирающие от катаракты глаза на чужие и теперь делал это каждые полгода, потому что его начинал раздражать цвет. В этот раз он уже месяц красовался с мутно-серым. — Ты держишь нож, как столовый, — сообщает Валентино, наклоняясь к Воксу со всей демонстративностью. Он хотел быть высоким; он стал высоким, заменив сухожилия, суставы и кости. Честно говоря, он оба почти что пересобрали свои скелеты, чтобы стать лучше. Вал скалится клыками и его скальпель проходится поперёк живота, чуть выше пупка. В месте, где их разрезы соединяются в перевёрнутый крест, плоть расходится особенно сильно и удобно. Вельветт хихикает над этим, прикрываясь телефоном. Она ведёт переговоры, ей некогда следить за мальчишескими играми. — Ты держишь нож, как кисть! — спорит Вокс, надуваясь, как индюк, которому не дали трахнуться. Он хохлится и вжимает голову в узкие сутулые плечи. Тот прикованный к вертикальному операционному столу парень, которого они вскрывают, мычит, пытаясь через заклеенный рот напомнить, в чём вообще суть его дела. Две пары совершенно рассерженных глаз синхронно пялятся на него и два голоса хором требуют: — Заткнись... — ...урод. — ...тупица. Они даже выдыхают синхронно, потому что напряжение ощутимо спадает. Это один из тысячи глупых споров, которые её мальчишки обожают вести. Это глупые игры, потому что вне камер, объявлений и настоящей работы им нужно быть идиотами. Компенсация. Вельветт прокручивает второй раз за день статью о разрешении конфискации органов за неуплату и удовлетворение растекается по её венам. Они могут подурачиться сегодня с чистой совестью. Тем более они почти закончили. Вокс, с видом серьёзного занятого врача отводит разрезанные мышцы в сторону и рассматривает маркированный кишечник. Длинные серые черви внутренностей блестят ему в ответ влажной кровью. — Дай мне ту штуку, — просит он, делая неопределённый жест рукой, и Валентино послушно протягивает планшетку с прикреплёнными бумагами и даже очень послушно ждёт, пока Вокс убедится, что им нужно вытягивать кишечник метр за метром. — Вот дерьмо, — говорит вместо этого Вокс и бумаги летят куда-то на пол. Готовый для извлечений контейнер на катающимся столике им толкает Вельветт, так и не встав со своего места неподалеку. Валентино с интересом склоняется к распоротому брюху несчастного нищеброда. На его лице удовлетворение от возможности выплеснуть всё своё желание причинять боль мешается с разочарование. — Это ты порезал, — говорит он, указывая на движущийся в последней агонии орган. — Нет, это твой разрез, — спорит с ним Вокс, указывая своим скальпелем туда же. Вельветт закатывает глаза. Извлечение органов – не их работа. Для этого есть Люцифер или Аластор, хотя улыбающийся уродец почему-то слушается только Вокса. У них работа почище и поинтереснее вырывания кишок, но её мальчикам нравится тратить время на это. А потом очередная человеческая часть отправляется в утиль, потому что они слишком грубы и небрежны. А их можно было бы использовать по второму кругу! Один раз в месяц не так страшно, но обычно ей и Воксу не нравится зря расходовать ресурсы. Обычно. Сейчас он ведёт себя лет на десять. Валентино смеётся, пока они вдвоём метр за метром извлекают кишечник. Брызгающая кровь заливает пол и их одежду. Вельветт брезгливо морщится, когда капли пролетают рядом и попадают на стену. — Посмотри, crisálida, Вокси сделал для меня новый шарф! — ей приходится поднять голову, чтобы столкнуться взглядом с надменной рожей Вокса и Валом, намотавшим уже испорченный кишечник себе на шею на манер воротника из пары норок. Они улыбаются так же, как дети улыбаются найденной на улице мёртвой кошке, которая идеально влезет в чей-нибудь почтовый ящик. Вот почему они не должны заниматься этим! Вельветт весело фыркает и возвращает всё внимание к своему телефону под монотонные удары плоти о железное дно лотка. Наигрались. — Это здорово, мальчики, но если кто-то из вас подумает войти в нашу спальню до того, как примет душ, вы оба будите спать на коврике, — она спрыгивает на пол, оглядывая залитую кровью операционную с деланным недовольством, делает несколько снимков ошарашенных партнёров для коллекции «ВоксВалы ведут себя, как идиоты» и машет им ручкой до того, как дверь за ней захлопнется. Теперь они хотя бы помоются. А может подрочат в душе друг другу и забудутся крепким сном, не приставай к ней до утра. Иногда даже такое возможно.

***

Аппараты пикают и пикают. Аппараты пикают и пикают. Аппараты пикают и... Валентино качает ногой и клацает коготком в новых часах (лучших новых часах), потому что нихера он в этой новизне не понимает. Вокс кричал что-то там про улучшения, вроде изображение при звонке получше стало или звук ровнее. Херня. Вокс не просыпается и это тоже херня какая-то. Его кости хрупкие. И это тоже херня. Вокс методично заменяет каждую из них на сплавы, пластик и стекло. Вокс ещё живой человек (как и они все), но внутри у него чуть меньше человеческого. Очень сложно сохранять мышцы и сращивать всё это. Вокс у них штопанный. но это пока он не заменит свою кожу на другую. Снова идеально гладкую, хотя такой бледной, наверное, в природе не существует. Валентино косится на дремлющее тело и замечает, как разные глазища пялятся на него. Большая часть шеи и груди вокса перемотаны. В этот раз его ключицы. — Детка, — Валентино машет у него перед глазами, привлекая к себе так много внимания, как это вообще возможно. Вокс ёрзает на своём месте и выдаёт что-то хрипло невнятное. — Мой бедный, ты, должно быть, сорвал голос в операционной, пока кричал, да? — воркует Валентино, пересаживаясь на край кровати и медленно проводя по знакомому бедру под тонкой простынёй. Вокс ворчливо прокашливается и скрещивает руки на груди, чтобы выразить своё недовольство. — Сегодня ты побил рекорд. Шестнадцать минут, сорок девять секунд в сознании, пока тебя резали, — сообщает Валентино, демонстрируя голограмму с засечённым временем из своих часов. Вокс горделиво выпячивает грудь. После шестнадцати минут и сорока девяти секунд он потерял сознания от боли. — А если бы ты согласился на один маленький укольчик, то мог бы всё это время и сейчас сладко ничего не чувствовать. Нужно просто, как все нормальные люди, использовать з... — Нет, — голос Вокса так похож на хрип старика или карканье вороны, что Валентино невольно оглядывает палату, чтобы убедиться в отсутствии посторонних, а потом медленно поглаживает Вокса по впалому животу. — Я бы сказал, как глупо бояться подсесть на то, что используют все. Но ты же у нас такой особенный. Тебя ведь не зависимости отталкивают, — тянет Валентино, пока его руки размеренно поглаживают всё, до чего только могут дотянуться. Вокс не может капризничать, если его гладят. — Ты ведь хочешь показать, насколько ты лучше других, насколько ты у нас смелый, —он смеётся, растягивая губы в улыбке, а потом убирает тёмную прядь с глаз Вокса, возвращая ему карикатурное подобие привычной причёски. Вокс фыркает, пытаясь увернуться, но получается у него плохо. — Но мы оба знаем, что это тоже ерунда, — шепчет Валентино, склоняясь, чтобы оставить сухой поцелуй на треснутых губах. Вокс прижимается к нему сразу же и со всей жадностью, которая у него есть. Вот же маленький наглый ублюдок. Валентино кусает его нижнюю губу и сжимает острые клыки, пока не чувствует гаденький медицинский привкус крови. — Мы оба знаем, что ты просто радуешь свой мазохизм, Вокси.

***

У Энджела Даста были больные лёгкие и резко отказавшая вечень. Его спасли и стоило всё это чуть больше, чем Энджел мог бы заработать за жизнь. Валентино гордится этим, он гордится своим вечным должником, когда смыкает руки на его шее. Ему очень хочется вспороть бледную грудную клетку и подержать новенькие лёгкие в своих руках. Ему хочется провести языком по внутренней стенке его глотку, почувствовать языком рельеф и тёплую влагу крови. Валентино хочет убить его, потому что сегодня Энджел бесит его особенно сильно. Бесит больше, чем возбуждает. Руки сжимают бледное худое горло и Энджел хрипит, умоляя о помощи. Энджел нервно дёргается и получает за это крепкий удар по лицу. Валентино не использует смазку, он только сплюнул себе на руку, когда дрочил перед тем, как вставить член. Энджел брыкался и выл от боли, именно из-за этого теперь его шею угрожало ожерелье из следов пальцев. Валентино не собирался его растягивать, ему не нравилось тратить время на подобную чушь. Вокс вот не жаловался, но Вокс иногда не мог кончить, если у него не шла кровь. Какой милый. Валентино останавливается, раздумывая несколько мгновений о беззащитной шее Вокса и острых зубах на ней. Зубы у Валентино тоже особенные. Таких клыков ни у кого нет. Они особенные. Они специально для Валентино после того, как ему выбили большую часть жалей. Он никогда не жалел об этом, хотя в моменте был чертовски больно. Энджел скулит и давится мерзкими звуками, которые издаёт. Он хрипит и кашляет, пока Валентин думает, что был бы не против сунуть член в его сдавленное горло. О, как же оно приятно должно сокращаться. Энджел горячий и тугой и в этом есть что-то особенно восхитительно. Он неплохо принимает в таком состоянии. Очень умелая шлюха. Валентино удовлетворённо рычит и под его пальцами раздаётся что-то отдалённо напоминающее хруст. Что-то там внутри Энджела определённо ломается. Он сам виноват, но Вал начинает утомляться. Это его заёбывает. Во всех, блять, смыслах. Его движения становятся злыми и неточными, а от узкой задницы становится неприятно душно, но он уже должен добить гадёныша, потому что Энджел раздражает его всё сильнее. И почему людей так трудно душить?! Он уже полутруп, почему никак не станет полноценным?! Это примерно невыносимо. — Вал, где синяя папка, — Вокс совершенно бесцеремонным быстрым шагом врывается в его спальню. Пиджак развивается от открытого окна и слишком резвой ходьбы. Валентино презрительно фыркает, пока его стол так нагло перерывают. — Она нужна мне сейчас. Ради моей компании, — ворчит Вокс, вставая на колени, чтобы забраться в один из нижних ящиков. Документы летят по полу, пока Валентино, чувствуя на публике больше интереса, начинает двигаться быстрее. — Ради нашей компании, Вокси, — напоминает он с хищным оскалом. Энджел хрипит, будто бы умоляет не отвлекаться от процесса. Он тоже хочет умереть побыстрее. — Моей, — Вокс очень упорный, когда ему хочется сказать, что он единственный, кто что-то делает. У него плохое настроение. У него плохое настроение, а значит плохое должно быть у всех. — Нашей. — Моей. — Нашей. Наверное, нет ни дня, чтобы они не ругались из-за очередной чуши. Вельветт ненавидит это. Вельветт утверждает, что они так потопят всю компанию. Вельветт много чего болтает. Вокс смотрит на полутруп в постели и на его лице мелькает брезгливое выражение. У кого-то очень плохое настроение. — Ты трахаешь свою шлюху в нашей кровати, — сообщает он тоном, будто поясняет что-то идиоту с незаменимыми мозгами. — Это моя кровать, — безапелляционно кривит душой Валентино. Он ночует здесь в одиночестве чаще всего! Это честное заявление. — Наша. — Моя. — Наша. — Моя. — Наша. Вокс находит наконец нужную папку и поднимается с пола. Он всё ещё демонстративно гордо топает, но Валентино уже чувствует свою победу в этом бессмысленном споре. Спорить весело, почему Вельветт только жалуется? — Моя, — тянет он со всей уверенностью. Вокс демонстративно хлопает дверью и из-за неё доносится уверенное и наглое: — Наша.