part 4. воспоминания
14 сентября 2024 г., 08:12
В четырнадцать лет Хуа Чэн был несносным ребенком: начался переходный возраст, родители постоянно работали, а все их внимание отдавалось сестрам, которые в это время заканчивали школу и готовились к поступлению в университет.
Везде он чувствовал себя покинутым и постоянно злился, а после одной из ссор с родителями покидал в рюкзак вещи, немного денег и под покровом ночи сбежал из квартиры. Сначала это казалось необычайным приключением — он, молодой и свободный, наедине с городскими огнями и автобусами, что едут в неизвестные направления.
Через несколько дней приключение перестало быть таким интересным: деньги кончились, ночевать на улице было неудобно, стирать немногочисленные вещи негде, а во время дождя без телефона, предусмотрительно оставленного дома, делать было нечего.
В своем желании убраться подальше от родителей он оказался на самой окраине города, почти в промзоне, где было много старых зданий и мало прохожих. День клонился к своему концу, в животе урчало, а понимания, где он, не было и денег на несколько пересадок до дома уже не осталось.
Когда невзрачный минивен остановился у соседнего потрепанного дома — Хуа Чэн даже не обратил на него внимание. Он сидел в небольшом переулке между зданиями, уткнувшись в коленки лицом. Свет фонарей сюда почти не пробирался и заметить его никто не должен был.
А вот когда двое мужчин, вылезших из машины, остановились возле переулка, Хуа Чэн напрягся. Почувствовав опасность, мальчик подтянул ноги ближе к себе, чтобы свет не падал даже на края запылившихся кед. Стараясь максимально сжаться, он даже дышать стал тише.
После выкуренной сигареты один из мужчин отошел, а второй, уткнувшись в телефон, двинулся вглубь переулка мимо него. Хуа Чэн уже было подумал, что мужчина просто решил отойти справить нужду и сейчас вернется ко второму и они уедут, но тут его резко отвлек звук шин, остановившихся прямо между двумя домами.Боковая дверь минивэна распахнулась, а его вдруг подхватили со спины и, зажав рот ладонью, потащили к машине.
Сил после суток без еды почти не осталось, но он смог укусить ладонь держащего его человека и ударить ногой того, что открыл дверь машины изнутри, а потом закричать. Выругавшись, мужчина вновь попытался заткнуть рот Хуа Чэна и втолкнуть его в машину. В руках второго мелькнула какая-то тряпка.
Дальнейшие события он помнит урывками: вот кто-то окликает их со стороны, Хуа Чэн ударяется лбом о крышу, заезжает ногой во что-то мягкое и слышиться сдавленное шипение. Сбоку подскакивает парень: светлая одежда, собранные в хвостик волосы, сумка с плеча летит на землю. Хуа Чэн успевает заметить его глаза — большие, возмущенные, светящиеся от эмоций и лучей заходящего солнца. Затем его ударяют головой еще раз, правый глаз будто вдавливается в черепушку и все пропадает.
***
Первое, что он почувствовал начав приходить в сознание — резкая головная боль. Хуа Чэн попытался подняться, но что-то ему не дало. Затылком почувствовал что-то мягкое, затем — холодок на лбу и тихий голос: — Не вставай. Прохладные пальцы продолжали лежать у него на лбу, потом на секунду поднялись и снова прижались. Резкая боль не уходила, но восприятие окружающего начало возвращаться. Ясно мыслить получалось с трудом, тело колотил озноб. Через несколько минут Хуа Чэн попытался открыть глаза, но понял, что правое веко не размыкается, словно оно слиплось. Левый глаз приоткрыть получилось, но от этого мало что изменилось — в помещении, в котором он находился, почти не было света, но человека, сидящего с ним, Хуа Чэн смог рассмотреть. Судя по всему он лежал на ногах какого-то парня, не сильно старше самого Хуа Чэна, но выглядел он точно взрослее. Его волосы, доходящие примерно до челюсти, были спутаны и растрепаны. По правой стороне лица из под челки тянулось что-то темное. Одну руку парень продолжал прижимать ко лбу Хуа Чэна, а второй держал его за плечо, немного обнимая. Взгляд был направлен вперед, лицо сосредоточено. Хуа Чэн попытался заговорить, но в горле было так сухо, что вышел невнятный хрип. — Тише-тише, — парень снова опустил взгляд и слегка погладил его по лбу. — Не делай резких движений. У тебя болит голова? Хуа Чэн кивнул в ответ и тут же поморщился. — Не двигайся пока. Чувствуешь тошноту? Хуа Чэн прислушался к ощущениям, но фокусироваться на них было сложно, все перекрывал треск в голове. Он слабо двинул плечами. — Так, ладно. — парень попытался улыбнуться, но вместо этого его губы как-то странно дернулись. Немного наклонившись, он прошептал: — Меня зовут Се Лянь. Я не знаю, где мы, но пожалуйста, не паникуй. Ты ранен, но я попытаюсь помочь. Болит что-то кроме головы? Хуа Чэн опять двинул плечами, а Се Лянь, поджав губы, снова поднял голову и уставился вперед. Он продолжил поглаживать ладонью лоб мальчика, другой рукой немного растирая его плечо. Хуа Чэн чувствовал, что его голова, плечи и грудь в тепле, а вот ногам и бедрам, которые лежали на полу было холодно. — Холодно. — слово вышло тихим и хриплым, но Се Лянь, прислушивающийся ко всем звукам, хорошо его расслышал. Он снова опустил глаза и прошелся взглядом от головы до пят Хуа Чэна, нахмурился и задумался на несколько секунд. — Сейчас я передвину тебя, если будет больно или затошнит — сразу дай знать. Хуа Чэн слабо кивнул, а Се Лянь переместил свою ладонь со лба на затылок мальчика, а вторую аккуратно просунул под коленями. — Поднимаю. На вид Се Лянь был стройным, но мальчика с пола поднял без особых усилий, лишь чуть зажмурился, но Хуа Чэн не увидел многого — при движении его голову тут же прострелило болью, а к горлу подкатила тошнота, с которой помогли справиться пара глубоких вдохов. С груди что-то соскользнуло и стало холоднее, но уже в следующий миг он почувствовал чужое тепло почти всем телом. Се Лянь аккуратно посадил его между ногами и уложил голову себе на грудь. Коленки он подогнул так, чтобы с обоих сторон закрывали мальчика и хоть немного согревали, а второй рукой снова чем-то его накрыл. Открыв один глаз Хуа Чэн понял, что это чужой полосатый свитер — руки, обнимающие его, были голыми и прохладными, Се Лянь остался в одной футболке. — Спи. — теплая щека прижалась к макушке Хуа Чэна, прохладные руки поглаживали плечи и спустя небольшое время он снова погрузился в забытье.***
В следующий раз Хуа Чэн проснулся от какого-то шума, а спустя время понял, что ему уже не так тепло и опирается он на что-то жесткое и холодное. Приоткрыв левый глаз он заметил, что в помещении стало светлее. Это была небольшая бетонная коробка с глухой металлической дверью прямо перед ним, у которой сейчас сидел Се Лянь и вертел что-то в руках. Присмотревшись, Хуа Чэн понял, что это бутылка воды и небольшой пакет с чем-то белым и круглым. — О, ты очнулся. — Се Лянь поднял глаза и слабо улыбнулся. Видя его сейчас Хуа Чэн понял, что это тот самый парень с хвостиком и сумкой, который подлетел к машине перед тем, как он вырубился. И что чем-то темным на его лице была кровь, которую парень так и не стер. Под взглядом мальчика Се Лянь сделал пару небольших шагов и присел рядом. Положил пакет себе на колени, открыл бутылку воды и протянул: — Попей, но не делай больших глотков и не выпивай все. Хуа Чэн протянул трясущуюся руку, взял бутылку и выпил немного. Вода была не холодной, но горло все равно приятно охлаждала. Хотелось выпить больше, но Хуа Чэн послушался и, сделав пару глотков, протянул бутылку обратно. — Поставь пока на пол. — Се Лянь не принял бутылку руками, вместо этого поднял подол своей широкой футболки и осмотрел его. Решив что-то в своей голове, он кивнул, поднял подол ко рту, укусил и потянул вниз. Ткань с треском порвалась и в несколько движений руками Се Лянь отделил от нее большой кусок. Футболка от этого стала сильно короче и теперь еле-еле доходила до пояса брюк, но Се Лянь был доволен результатом и стал улыбаться шире. Затем он оторвал от большого куска небольшой, взял в руки бутылку и смочил этот кусок. — Я прочищу твой глаз. Буду очень осторожен, но может быть больно. Получив в ответ кивок, Се Лянь подвинулся ближе и аккуратно приложил мокрую ткань к лицу. С минуту он не двигал руками и никак не давил, а Хуа Чэн чувствовал блаженную прохладу, которая помогала облегчить не только боль в глазу, но и головную боль, которая так и не прошла, хоть и стала слабее. Затем Се Лянь отнял потемневшую ткань от лица, сложил ее по-другому, чтобы сверху была более чистая часть и снова смочил. — А теперь протру. Следующие действия были менее приятными — Се Лянь начал проводить тканью по векам и лицу рядом с глазом и это ощущалось болезненно, особенно когда движения приходились на глазное яблоко. Обтерев глаз в течении минуты, Се Лянь убрал ткань и оценивающе посмотрел на свою работу. — Это, конечно, не полноценная обработка, но уже лучше. — вздохнув, он отложил грязный кусок ткани и взял вторую часть, оторванную от футболки. Ее он снова начал рвать, но не на разные куски, а на подобие ленты. — Твой глаз ранен и нам нужно защитить его от попадания грязи. Я перевяжу его сейчас, но тебе нельзя его трогать ни в коем случае, хорошо? Будет чесаться и болеть, но трогать нельзя. Оставшейся ткани хватило, чтобы дважды перевязать голову и завязать небольшой узел. Хуа Чэн наблюдал за всеми действиями Се Ляня как завороженный: тот двигался осторожно и без суеты, был очень сосредоточен и немного покусывал губу. Свою рану он не обработал, даже кровь с лица не стер, зато его улыбка после помощи неизвестному мальчишке, из-за которого они оба здесь оказались, стала шире. — Теперь можем поесть. Ты голоден? — Се Лянь снова взял в руки пакет и достал оттуда один кругляш — паровую булочку размером с кулак взрослого. Хуа Чэну пришлось снова прислушиваться к своему состоянию, продираясь через головную боль и озноб. Голода он не чувствовал, а вот тошнота подкатывала с каждым движением, хоть и не сильно. — Не голоден. — По моим расчетам мы тут около двенадцати часов, так что поесть все же надо. Давай разделим булочку на пополам, как тебе идея? — Но тут две. Ты можешь съесть целую или даже полторы. — Вторую отложим на потом. Се Лянь немного поджал губы и, разорвав булочку на две части, одну протяну Хуа Чэну. Половинка в его руках была не теплой и не холодной, не первой свежести, но и не засохшая — обычная магазинная булочка, из тех, что могли храниться по много дней. Есть не хотелось, но Хуа Чэн заставил себя пережевывать и глотать маленькие кусочки, что он отрывал от своей половинки. Возможно, ему показалось, но половина булочки Се Ляня как будто была меньше. Постепенно слабость в теле уменьшилась до приемлемой, тошнота тоже отступила. Но вместе с этим холод стен и пола ощущался сильнее, по рукам и шее пошли мурашки. Помещение постепенно становилось светлее — повертев головой, Хуа Чэн заметил под потолком очень узкое окно шириной не больше его ладони, закрытое чем-то мутным: не то стеклом, не то пластиком. Никакого шума с той стороны не раздавалось, ровно как и из-за металлической двери. — Тебе не холодно? Можешь снова сесть или лечь мне на ноги и еще отдохнуть. — Доев свою половину булочки, Се Лянь отряхнул руки и сделал небольшой глоток воды, а затем вернул свое внимание Хуа Чэну, дружелюбно улыбнувшись. — Кстати, мы так и не познакомились. Как тебя зовут? — Сань Лан. — это имя он придумал, когда в первый день его побега какая-то бабуля на улице поздно вечером спросила как его зовут и не потерялся ли он. Хуа Чэн решил использовать его и дальше. — Хорошо, Сань Лан. — Се Лянь, кажется, не особо ему поверил, но спрашивать про имя больше не стал. — Сколько тебе лет? Ты из нашего города? — Мне четырнадцать. Почти. Да, я местный. — Се Лянь вскинул брови, а Хуа Чэн, на секунду задумавшись, решил не уточнять, откуда он именно, вместо этого узнать побольше о его «сокамернике». — А гэгэ что-нибудь о себе расскажет? — Ну, хах. — Се Ляня будто позабавило обращение и он немного посмеялся. — Мне семнадцать. Не почти. День рождения был три месяца назад. Хмм, что бы еще рассказать… — Почему гэгэ такой сильный? — на самом деле Хуа Чэн хотел спросить «почему ты бросился спасать меня?», но не стал. — Сильный? — Се Лянь нервно усмехнулся и зачем-то посмотрел на свои руки. — Ты поднял меня без проблем. А я не маленький. — Ты выглядишь младше четырнадцати. А я занимаюсь профессиональным спортом. На «выглядишь младше» Хуа Чэн демонстративно обиделся, уткнувшись лбом в подтянутые к себе колени, но тут же об этом пожалел — слабый удар отозвался резкой болью во лбу и затылке. — Эй, давай как ты снова приляжешь. Состояние мальчика не укрылось от Се Ляня — он тут же сел рядом, аккуратно за плечи укладывая Хуа Чэна к себе на коленки. Тот не сопротивлялся и придавливал свои ладони к вискам, чтобы хоть как-то унять боль. Засыпал Хуа Чэн снова в руках Се Ляня: одна ладонь лежала на лбу, даря прохладу, вторая прижимала чужой свитер к плечам, согревая.***
Так прошли следующие пять или шесть дней — раз в день им приносили бутылку воды и две маньтоу, два раза в день выводили в туалет. Один раз дали принять душ, но ни о каких средствах гигиены или сменном белье речи и не было. Тошнота Хуа Чэна прошла через пару дней, головная боль не прекратилась, но стала не резкой, а тупой и где-то на фоне. А вот глазу лучше не становилось — он болел, слезился и немного гноился, так и не открываясь. Каждый раз, как их выводили в туалет, Хуа Чэн промывал тряпку, а Се Лянь накладывал повязку заново. Немного придя в себя, Хуа Чэн стал анализировать все вокруг и обсуждать это с Се Лянем. Здание, в котором они находились, раньше явно было промышленным: коридор, по которому их водили, был широким, по бокам была куча металлических дверей — какие-то одинарные, какие-то двойные. В одном конце коридора были двойные двери, а в другом — туалет, точнее две смежные комнаты: с несколькими унитазами и раковинами в первом помещении и душевыми лейками по стенам во втором. Во всех помещениях было холодно, но горячая вода с перебоями подавалась. Охраняли их два молчаливых бугая: один сторожил двери, ведущие из коридора, а второй открывал комнаты и сопровождал до туалета и обратно, он же отдавал еду. В туалет выводили по очереди, на вопросы никогда не отвечали. Так что узнать, зачем их тут держали, пока не представлялось возможным, но предположения были неутешительные. Все эти дни Се Лянь развлекал Хуа Чэна рассказами: о себе, своей жизни, своих родителях, своих друзьях, которые вечно ссорятся, но никому не дают друг друга в обиду и его тоже пытаются защитить от всего. Оказалось, что Се Лянь и вправду очень сильный, даже спустя несколько дней на почти пустом питании, большую часть которого он так и отдавал Хуа Чэну, он мог поднимать его — однажды они попытались заглянуть в оконце, которое было под самым потолком, но так там ничего не увидели. Се Лянь укутывал его в свой большой свитер, обнимал и гладил, чтобы мальчик быстрее засыпал и согревался, обрабатывал раны и постоянно спрашивал о самочувствии. А потом его забрали. И Хуа Чэн остался один на один с неизвестностью и холодными стенами камеры.***
Это случилось, когда было уже темно. Предыдущими вечерами они слышали, как кто-то приходит и открывает тяжелые скрипучие двери — в других помещениях тоже были люди, но услышать их было можно только по пути в туалет. Или когда их забирали — кто-то плакал, кто-то кричал, кого-то словно тащили по бетонному полу, усыпанному мелкой крошкой. В такие моменты Хуа Чэн всегда пугался, а Се Лянь обнимал его крепче и заслонял собой, шептал что-то на ухо, чтобы шум из-за двери не был слышен. Но его тоже забрали. Хуа Чэн сначала ничего не видел — Се Лянь закрыл его своими руками, а потом тепло пропало. Открыв глаз, Хуа Чэн увидел, как Се Ляня держит бугай-охранник, приподнимая над землей за футболку так, что она сдавливала парню горло. Сколько бы он не цеплялся пальцами, отодвинуть ворот не получалось и под его весом ткань начинала трещать. Второй человек смотрел на Се Ляня, подойдя вплотную. Хуа Чэн не мог видеть его лица из-за белой маски, но почему-то казалось, будто он улыбается. Потом человек еще сильнее приблизился к Се Ляню, глаза которого уже закатывались, и медленно коснулся его лба кончиком пальцев, убирая прилипшую прядь. В этот момент Хуа Чэн вышел из оцепенения, оттолкнулся ногой от пола и попытался ударить человека в маске, но тот лишь выставил руку в бок и оттолкнул ослабшего мальчишку. — Нет-х… Забери меня. Забер-ри… — глаза Се Ляня в панике расширились, а человек в маске положил ладонь ему на щеку, бережно поглаживая. — Конечно, заберу. Нежность в его голосе была так чужеродна этому месту и этой проклятой ситуации, что у Хуа Чэна по спине прошел холод.***
Без Се Ляня Хуа Чэн понял, насколько действительно паршивым было его положение. Стало холоднее и намного страшнее. Его все также выводили в туалет два раза в день, бугай все также стоял у двери и выдавал еду и воду. Половину булочки Хуа Чэн всегда заматывал в пакет и прятал. Сил становилось все меньше, глаз болел, голова из-за нового удара опять раскалывалась. Кажется, начала подниматься температура, его то колотило от холода, то было невыносимо жарко. Перед сном казалось, что Се Лянь как обычно что-то шепчет ему на ухо. Согревал только оставленный им свитер.***
А еще через пару дней пришли уже за Хуа Чэном. Когда его поднимали с пола и потащили куда-то за руки — сил сопротивляться уже не было. Одного человека хватило, чтобы буквально вытащить его наружу: двойные двери с охранником, пыльная лестничная клетка, пролет вверх, огромные приоткрытые двери — и вот они оказались на свежем воздухе. Хуа Чэн еле передвигал ноги, от глубокого прохладного вдоха голова закружилась еще сильнее. А потом вдруг рука, что держала его, ослабела и отпустила. Заторможено воспринимая происходящее он повернулся и, осев на коленки, чуть не расплакался. Се Лянь стоял рядом, широко расставив ноги, с какой-то огромной арматуриной в руках и тяжело дышал. Он был в другой, чистой одежде, с ссадиной на губе, но орудие в руках держал крепко. Бугай, который вывел Хуа Чэна из помещения, лежал рядом на земле, под его головой наливалась лужица крови. — Сань Лан, ты в порядке? — Гэгэ? — У нас нет времени. — немного отдышавшись, Се Лянь повертел головой, а затем схватил Хуа Чэна за руку и потащил подальше от дверей, во второй руке он все еще сжимал железяку. На улице сгущались сумерки. Сеть промышленных зданий, некоторые из которых соединялись воздушными мостами, нависали над головами. Се Лянь бежал быстро, Хуа Чэн старался за ним поспевать, но отстать у него в любом случае не получилось — не дала бы крепко стискивющая его ладонь рука. Когда сзади послышались голоса и топот ног — Се Лянь уже вывел их к высокому сетчатому забору с колючей проволокой наверху, Еще несколько минут ушло на то, чтобы оббежать его и найти, наконец, небольшой лаз у земли. Остановившись, Се Лянь просунул железяку под сетку где-то до середины и поднял, чтобы увеличить размер лаза — теперь в него как раз мог пролезть ребенок. — Быстро лезь! — Се Лянь шипел, потому что не мог кричать, но и сдержать эмоции тоже не мог. Не успев подумать, Хуа Чэн юркнул под забор. Пролезая под сеткой, он немного зацепил свитер и ободрал локти, но буквально через десять секунд оказался по ту сторону. Стало совсем темно, с этой стороны к забору подступал лес с высокой травой и кучей кустарников — лаз здесь явно появился случайно по вине какого-то животного или другого беглеца, потому что никаких тропинок не было. Обернувшись, Хуа Чэн ожидал увидеть Се Ляня, перелезающего следом за ним, но к его ужасу парень продолжал стоять в полный рост на том же месте, но теперь смотрел в ту сторону, откуда они прибежали. И откуда все громче слышались голоса. — Беги. — Се Лянь прошептал это почти одними губами. — Ч-что? Гэгэ, нет! Нет! Пошли со мной! — Хуа Чэн было бросился обратно, но Се Лянь уже достал из-под забора арматурину и ногой придавил сетку обратно к земле. — Беги! – это он выкрикнул уже громче, ударил рукой по сетке и бросился дальше по забору. Через пару мгновений Хуа Чэн попятился назад, а потом тоже сорвался на бег через кусты и ветки густого леса. Голоса и все шумы сзади вскоре стихли.***
Опомнился Хуа Чэн лишь тогда, когда споткнулся о что-то и растянулся на земле, глухо ударившись лбом о мшистую землю. Легкие ужасно драло, в горле пересохло, а на лице, кажется, были царапины от веток и все открытые участки кожи пекло. Перевернувшись на бок, Хуа Чэн попытался успокоить дыхание и прислушаться. На это ушло не меньше десяти минут. Вокруг было море звуков, наслаивающихся друг на друга: скрип деревьев и шум листвы, пение птиц, завывание ветра. Его громкое дыхание. Но никаких голосов и никаких шагов. Более-менее придя в себя, Хуа Чэн отполз под ближайший куст. Было холодно и темно, адреналин заканчивал свое действие и ему снова становилось страшно, больно и холодно. В теле опять ощущалась слабость и Хуа Чэн вспомнил о половинках булочек, что несколько дней откладывал в карманы в надежде на возвращение Се Ляня. Кое-как смог немного пожевать. Из своего укрытия он не двигался до самого рассвета, боясь наткнуться на кого-то — людей или животных — в темноте. Когда небо посерело, а затем начало принимать золотистые оттенки, Хуа Чэн поднялся с земли. Перед тем, как выдвигаться в путь он размял свои ноги и съел еще одну булочку, чтобы были силы двигаться. Весь день он продирался через лес: местами тот становился гуще, но иногда попадались более открытые полянки. Никаких не-природных шумов он не слышал и продолжал двигаться наугад. Последняя половинка маньтоу была съедена после обеда, когда он во второй раз чуть не упал в обморок. В лесу было прохладно и влажно, если Хуа Чэн правильно помнил, то сейчас должна была быть где-то середина октября, недалеко его день рождения. Интересно, как там родители, ищут ли его? Когда Хуа Чэн убегал из дома он думал, правда думал, что его не будут искать. Что родителям будет достаточно его успешных и послушных сестер, а он — такой взбалмошный неблагодарный неудачник может валить на все четыре стороны. Думая так о семье, Хуа Чэн еще больше злился и все больше делал им — живущим в его воображении — все наперекор. Так было всего несколько недель назад. А сейчас Хуа Чэн хотел, чтобы родители нашли его. Чтобы отец отругал, но потрепал по голове. Чтобы мама пожурила за грязную и порванную одежду, а потом дала чистую и расчесала ему волосы. Чтобы сестры пошутили, но втихую отдали ему свои конфеты, так, чтобы родители не увидели. А еще — чтобы они все вместе вернулись за Се Лянем. Потому что не мог Се Лянь оставаться там. Потому что он был слишком хорошим, заботливым и ласковым. Потому что он не оставлял его. Потому что Се Лянь спас ему жизнь, а Хуа Чэн в ответ на это предал его и сбежал. На последних мыслях Хуа Чэн уже глотал слезы и воздух, рыдая во весь голос. Голова снова раскалывалась, больной глаз жгло, но это все было не важно. Он оставил Се Ляня. Он его бросил. Он его предал. А потом вдруг лес закончился. Хуа Чэн запнулся и полетел кубарем вниз, а когда поднял голову и протер зрячий глаз — увидел, что он оказался в небольшой канаве на обочине трассы. Мимо проплывали машины, освещая деревья светом своих фар, отбойники ловили их свет и блестели в темноте. Отдышавшись, Хуа Чэн вскарабкался вверх и принялся махать руками, чтобы привлечь к себе внимание. Совсем скоро рядом с ним остановилась машина, из которой выбежала испуганная женщина. С ней он в итоге добрался до города и полицейского участка, где назвал свое настоящее имя, но оттуда его сразу повезли в больницу. Уже через час в палату ворвались его родители и сестры. Мама плакала и прижимала его к себе, сестры всхлипывали рядом и вытаскивали из его волос листья и ветки, отец дрожащим голосом объяснялся с врачами. И никто его не ругал.***
Глаз в итоге спасти не удалось, но других серьезных травм у него не было, а следов переохлаждения и истощения не стало уже через месяц. Все время от машины спасшей его женщины Хуа Чэн говорил про Се Ляня — что там остался человек, что он его спас, что его тоже нужно спасти. Но установить, где именно их держали, не удалось — в той части города было большое количество промзон, а точных ориентиров или описаний Хуа Чэн не запомнил. Через несколько недель после его освобождения в больницу приехали родители Се Ляня вместе с полицейскими. Выглядели они не так, как их описывал Се Лянь: отец сидел рядом с женой и не выражал никаких эмоций, смотря в одну точку на стене, а мама была очень худой, на осунувшемся лице ярко выделялись синяки под глазами,. Ее глаза — очень похожие на глаза Се Ляня — были потухшими и бледными. Хуа Чэн разговаривал с ними в присутствии своих родителей и полицейского, пересказывая все, что он помнит и знает, и постоянно извинялся. Госпожа Се выдержала недолго и начала плакать уже в начале их разговора, постоянно качая головой на каждое его «простите меня». Многие месяцы спустя Хуа Чэн продолжал слышать мягкий вкрадчивый голос, который успокаивал его перед сном.***
— Сань Лан? Из раздумий Хуа Чэна вывел Се Лянь, неожиданно ворвавшийся в его кабинет. Му Цин с Фэн Синем криками звали его на фоне, а потом тоже завалились в кабинет, чуть не сбивая вставшего в проходе Се Ляня с ног. — Что такое, гэгэ? — Хуа Чэн поднялся со своего места и начал обходить стол, но на полпути встал как вкопанный. Сань Лан. Так его никто не звал. Никто, кроме Се Ляня, который сидел с ним в заточении в промзоне восемь лет назад. Се Лянь пришел в себя первый и за пару больших шагов подбежал к Хуа Чэну, а затем притянул к себе, крепко обнимая. — С тобой все в порядке, в порядке… — он хаотично водил руками по спине, затылку и лицу, груди, словно хотел удостовериться, что человек в его руках действительно жив. — Боги, я боялся что не смог… не смог спасти тебя. — Со мной всё хорошо. И с тобой теперь тоже. Хуа Чэн притянул к себе непрекращающего бормотать Се Ляня и с легким нажимом уложил его голову себе на плечо — теперь их разница в росте позволяла ему это делать. Отчетливо слыша биение сердца рядом со своим ухом Се Лянь стал успокаиваться, перестал водить ладонями по чужому телу и обвил руками Хуа Чэна чуть ли не до треска ребер. — Гэгэ все такой же сильный. Хуа Чэн продолжал прижимать Се Ляня к себе и поглаживать его волосы. Сам Се Лянь в объятьях почти не двигался, но из-за близости чувствовалось, как его колотит мелкая дрожь. Му Цин с Фэн Синем, немного смутившись ситуации, ретировались на кухню, прикрыв за собой дверь.
