Осенняя повесть

Люди — это потерянные половинки, и они бродят по свету в поисках своей пары. Кто же знал, что рассказанная в детском саду история, до такой степени западёт Нике в душу. Она слушала воспитательницу, раскрыв рот, и с ужасом сознавала, что она, Ника, сломанная. Мама и папа — цельные, они отыскали друг друга. Юля и Серёжа — тоже цельные, они всегда играют вместе, во время прогулок стоят рядышком и когда к утреннику разучивают новый танец, Серёжа первым ревностно берёт Юлю за руку. Ника хорошая девочка, все так говорят. Её хвалят. Она добрая, общительная. Тогда почему взрослые не хотят её починить? Почему не помогают найти её половинку? Ника хлопала глазами, в носу щекотало, а вокруг суетились, смеялись. Никого не заботил страх Ники, её стремления. От этого становилось ещё обиднее. Но вот Ника почувствовала осторожные тычки. Мирослав не спросил, что случилось, он плюхнулся рядом и протянул её любимую куклу. С белыми кудрями, в синем комбинезоне — второй похожей в садике не было, и с самого утра девочки спорили за то, кому она достанется. И уж если удавалось завладеть игрушкой, потом до вечера её никому не отдавали. Ника долго смотрела на куклу. И, вместо того, чтобы взять её, крепко-крепко прижалась к Мирославу. Наверное, тогда-то она и подумала, что напротив его имени ангельской рукой начертано её собственное. Вот она — утерянная половинка.   Повесив трубку, Ника секунду стояла в оцепенении. Глядя на то, как она меняется в лице, её коллеги побледнели не меньше. Первой опомнилась Валентина. Она подпрыгнула к Нике, усадила, засыпала вопросами. Другой девушке, Ксении, велела открыть окно и принести воды. Заставила Нику отпить немного. Та сделала глоток, а в остальном отмахивалась. И всё повторяла: «Я ухожу». — Куда она уходит? Куда ты уходишь? Ты себя-то видела? Может, скорую? — тараторила Ксюша. Но Ника игнорировала её, только попросила подать чистый лист. Она дописывала шапку, когда диспетчер службы такси, наконец, ответила. — Куда ты поедешь? Если помощь какая нужна — говори, не чужие, — волновалась Валентина. — Нужна. Отдай Кобре, — Ника протянула ей заявление. — Скажи, плохо мне. Придумай что-нибудь. — С ребёнком что-то? — Да не каркай ты! — оборвала Ксению Валя. — Я скажу, но ты же понимаешь, она всё равно будет названивать. — Пускай. — Ника хватила плащ и уже убегала. Редакция газеты находилась в исторической части города, пряталась во дворах, и машинам приходилось немало покружиться, прежде чем они добирались до парадного входа. Ника не стала ждать, пока водитель разберётся в лабиринте подъездных дорожек и поспешила к центральной улице. Сорванные за ночь листья покачивались в лужах. Ника семенила, приминая их к земле, и не замечала ни увядающей красы, ни грязи на ботинках. Она остекленевшими глазами смотрела перед собой, а в ушах звучал голос Мирослава. Наверное, он не так что-то понял, не расслышал. Когда речь заходила о Щербакове, Мирослав делался слишком впечатлительным. Ника напоминала себе об этом, а сама старалась подавить тошноту, подбиравшуюся к горлу. В сумке настойчиво завибрировал телефон. Ника замерла, но на дисплее высветилось имя главного редактора. Не сейчас. Если Ника все силы потратит на споры с Коброй, то не сможет сохранить лицо при Мирославе. Не сможет поддержать единственного человека, без которого не представляла жизни. Они встретились ещё до своего рождения. В юности Ника приходила в восторг, думая об этом. Казалась, сама судьба свела их вместе в похожий осенний день, в самом начале девяностых… Городская швейная фабрика (теперь уже давно заброшенная) с горем пополам сдала в эксплуатацию двухэтажный домик. Претендентов на него выискалось немало, и вражда с теми, кому всё-таки посчастливилось въехать в собственные квартиры, стала в те дни привычной. Галя пришла в бухгалтерию, когда драка за квадратные метры была в самом разгаре. Она с удивлением слушала о перипетиях других и рассказывала, как весело в общежитии. Там же она познакомилась с Лёней. На фабрике он работал водителем и уже дважды реанимировал глохнувший на полуоборотах автомобиль директора. В администрации поговаривали, что он метит в личные шофёры, но в гараже Лёня со всеми оставался на короткой ноге и славился своей доброжелательностью. На их вечерние прогулки с Галей не обращали внимания, и мало кто заметил серебряное колечко, которое она украдкой трогала, боясь потерять. Все начали коситься на миниатюрную девушку после того, как они с Леонидом появились в списках на заселение. Бесхитростной Гале впервые пришлось испытывать характер на прочность. Лёня её ободрял, и, ставший привычным, ушат сплетен они смывали в отделе с детскими товарами. Им досталась двухкомнатная квартира на втором этаже. Несмотря на округлившийся животик, Галя порхала. Она придумывала незатейливые украшения, расставляла вазоны с цветами, радовалась, что на площадке много места для коляски и прочих вещей. Её идея поставить дополнительную дверь на лестничной клетке Лёне понравилась. Он как раз врезал замок, а Галя подавала отвёртку, когда перед ними выросла женщина. Немолодая и казавшаяся болезненной. Галя уже было занервничала, но тут увидела такой же округлый живот. — Здравствуйте, Дариа Юльяновна, — подхватывая чемодан, поприветствовал её Лёня. — Выходит, соседями будем? — Выходит. Её голос, тихий, смиренный, расположил, и Галя пригласила новую соседку на чай, по-девичьи щебетала, пообещала помочь с обустройством и в подтверждение дружбы подарила любимую герань. Вечером Галя расспрашивала мужа. — Дариа Юльяновна из швейного цеха. Она мне пару раз продукцию отпускала, потому и знаю. Вообще, — Лёня задумался, — не припомню, чтобы с ней общался кто-то. Замкнутая она. Но Галя не согласилась. Дариа была приветлива, подсказывала с готовкой, делилась выкройками и согласилась сшить шторы для детской. Женщины с удовольствием проводили вечера в компании друг друга. А вскоре стали вместе ходить на фабрику. В пять Галя ждала Дарию у проходной: через сквер до дома не дольше получаса, и они с удовольствием прогуливались, разговаривая обо всём на свете. Гале нравилось с Дашей. Она не замечала разницы в возрасте и чувствовала себя рядом с ней ни провинциальной дурочкой, ни неумехой. Покровительство, какое выказывали женщины на работе, от Дарии не исходило. Скорее, она была старшей сестрой, всегда внимательной и предупредительной. Выйдя в декретный отпуск, они все дни напролёт не расставались. Галя страшилось родов. Тётки иногда звонили, давали советы, охали-ахали, и чем ближе к сроку, тем тревожнее Галя прикасалась к животу: почему ребёнок не шевелится, почему ей постоянно холодно, почему мутит, как в первые месяцы? Галя знала, что у Дарии это тоже первый ребёнок, и поражалась её спокойствию. Лишь изредка она замечала, как та вдруг съёживалась и поглаживала грудь, с трудом вдыхая. Галя списывала это на возраст: Дариа давно разменяла четвёртый десяток, а выглядела и того старше; выпирающая ключица и неоправданно тонкие запястья тоже не красили. Галю разбирало любопытство, но она не осмелилась спросить о сокровенном. А позже подмечала про себя благодарность Дарии за это. — Вот замечательно будет, если у нас мальчик родится, а у тебя — девочка, — чирикала Галя, сидя на тахте в окружении подушек. — Ага, — поддакнул Лёня. — А исполнится им двадцать, Даша к нам переедет, а молодых здесь поселим. Может, не будем тогда перегородку ставить? Свою полуторку Дариа решила разделить на две комнаты. Леонид крутил и так, и эдак, но меньшая выходила длинной и узкой, да ещё и без окна. Но Дариа не могла позволить ребёнку спать в одной с нею комнате, особенно первое время. Леонид понимающе кивал. Он взял на себя все работы, в том числе беглый ремонт. Даже умудрился бесплатно раздобыть обои, светлые. И большую люстру. — Всё тебе шуточки. А всё-таки замечательно было бы, — вздыхала Галя. — Лёвочка любил бы её, оберегал. — Вы уже имя выбрали? — удивилась Дариа. — Это она. Глупостями занимается. — Не глупости это! — Всё бубнит вечерами… То имя-отчество примеряет, то заговоры на здоровье шепчет… Думает, не слышу я. — Знала, что смеяться станешь. А этим заговором ещё моя прабабка пользовалась. Или что, думаешь, тогда люди глупее тебя были? Ничего не понимали? А вот и понимали. И по более! — Погоди, Даша, она тебя ещё сушёным подорожником кормить начнёт. Что пятнами пошла? Я видел, как тебе тётка свёрток подсовывала. Облопается травками своими и плачет — живот болит. А где ему не болеть? Подорожник есть — это ж додуматься надо было… — Мама тоже его ела. И что я, плохой уродилась? — Вряд ли у меня будет дочка, — вдруг сказала Дариа. — Так тяжело только с мальчиками бывает. Галя навсегда запомнила этот тоскливый взгляд. В тот момент она подумала, что страхи её беспочвенны, беременность не была тяжёлой и ничего, кроме радости, она ей не принесла. Спустя месяц Галя убедилась в этом, убаюкивая Вероничку. Пухленькую, курносенькую, улыбающуюся беззубым ротиком. Лёня приходил под окна роддома, махал букетиком. Вспоминая его раскрасневшееся лицо и съехавшую на затылок шапку, Галя ещё долго смеялась. Дариа слышала для новорождённой костюмчик. Нахваливали его всей палатой. Галя рассказывала мимолётным подругам, какая та замечательная швея, что платье может сшить по одной картинке. И Галя знала, что Дариа будет замечательной матерью. Поэтому, когда поползли слухи, что она отказывается прикасаться к младенцу, истерит, у Галины почва ушла из-под ног. — Что ты мне пересказываешь эту мерзость? — кричала она в телефонную трубку. — Я Дашу знаю. У неё здоровье слабое, поэтому и не выписывают до сих пор. Я тебя порядочной считала, а ты!.. Галя посылала на разведку Лёню. Тот возвращался, пожимал плечами: встретиться не дали, в окно видел, всё в порядке. Нянечка то же говорит. Уболтал её мальчонку показала — ничего, вроде, славный. Галя пыталась дозвониться в приёмный покой, но в ответ получала: «Идёт восстановление», — о котором и без того догадывалась. — Да брось, — обнимал её за плечи Лёня. — Это всё из-за квартиры. Мало ли чего наши бабы выдумывают. Приедет Даша — все и угомонятся. Роженица Витковская оставалась в роддоме вторую неделю. Другие мамочки приходили, уходили, а Дариа лежала на жёсткой койке и смотрела на заснеженный двор, редких прохожих, да воробьёв, прыгающих по карнизу. Медсёстры ругались, но многие девочки тайком подкармливали птиц, и они с надеждой заглядывали в окна. Из палаты патологий, куда Дариа поступала с преждевременными схватками, её давно перевели; ребёнка никогда не приносили, а доктор — круглая морщинистая женщина — каждый день просиживала с Дарией не меньше часа и всё говорила, говорила, говорила. «Роженица Витковская, обдумайте мои слова», — заканчивала она и, окинув присутствующих испытующим взглядом, уходила. Образ Дарии обрастал домыслами. Холодность персонала только подливала масло в огонь. Одни нянечки, тётя Зина и баба Катя, были приветливы с ней: приносили гостинцы, просто поздороваться заглядывали. А иногда заговорщицки подзывали и отводили к колыбели. Дариа рассматривала существо, которое сама же и взрастила внутри себя, а нянечки пускали слезу и всё повторяли: «Какой он хорошенький. И такой крепенький, такой игривый. Глазки умненькие, носик маленький. Настоящий богатырь». Слушала ли она? Проникалась ли смыслом ими сказанного? Сын. Кровиночка. Родной человечек. Дарии казалось странным радоваться появлению новой жизни. К чему? К чему Галя с Леонидом устроили праздник, её позвали, показывали гору пелёнок, в которых и лица не отыскать. Гости поднимали бокалы за здоровье мамы и малышки, букеты дарили, конфеты. Галина светилась от счастья и пообещала, тоже встретить Дарию, отметить рождение маленького. И зачем это? Разве она сможет вырастить ребёнка одна? Дать ему хорошее воспитание? Научить, как лучше приспособиться к миру? Кабы знать всё и уметь, не стояла бы она здесь и не наблюдала за новорождённым. Не было б его. А к лучшему ли это? Может, и да. А может, и нет. Кто ж знает. В Бога Дариа не верила, так что и у него не спросишь. После кесарева сечения Дариа окрепла быстрее, чем полагали. Приступы кашля тоже отступали. Когда новая мамочка подходила к ней, спрашивая разрешения открыть форточку, Дария куталась в одеяло и шаль, переданную Галиной, но с наслаждением вдыхала морозный воздух и не чувствовала боли. — Таня (Вера, Наташа), возьмите и мой, — протягивала она отложенный хлеб. Забравшись на подоконник, девушка сыпала крошки. Её щёки тут же розовели, а закрыв форточку, она обдавала горячим дыханием дрожащую руку. — Извините, Дариа Юльяновна, я вас всё время беспокою, — она спускалась, осторожно ступая по кровати. — Ничего. Как ваша девочка? — Потешная — сил нет! Глазюки блюдцами и голос тоненький. Наверное, писклёй вырастит, — смеялась она, но сама о ребёнке не заикалась. У женщин в палате сложилось смешанное представление о том, что за человек эта «роженица Витковская». Когда Дариа ходила на процедуры или баба Катя уводила её посмотреть на сына, они неизменно задавались этим вопросом. Кто-то осуждал. Кто-то оставлял за ней право самой выбирать. Кто-то поглядывал на забытую книгу и брошенное в беспорядке покрывало и не знал, чью сторону принять. Накануне Рождества в палату заглянула доктор. Все ожидали, что она начнёт увещевать Дарию, но та подошла к только-только разродившейся мамочке. — Роженица Семёнова, как вы? — Спасибо, всё в порядке, — она насторожилась. Это не ускользнуло от опытного взгляда. — Нет-нет, — успокоила доктор, — ваш мальчик в порядке. Но есть ребёнок, который оказался в незавидном положении. — Я вас не понимаю. — Вы не согласитесь кормить второго младенца? Женщины заёрзали в постелях. Доктор не обращала на них внимания, как и Дариа. Она читала или делала вид, но ничем не выдавала себя. Илона Семёнова украдкой окинула хрупкую фигуру Дарии. Она ждала какого-нибудь знака. Может, просящего жеста или стыдливо опущенных ресниц. За пару дней в палате Илона уже наслушалась всевозможных историй о матери-кукушке, и то ли искала им подтверждения, то ли пламенно опровергала. Тщетно. — Если не хотите — не нужно. — А ребёнок здоров? — вырвалось у Илоны. — Здоров. — Ну, хорошо… Я покормлю. Доктор кивнула и вышла. Илона решила, что его принесут сразу же. Она поправила подушку, села удобней, но никто не шёл. В палате молчали. Ища, чем бы отвлечься, Илона взяла вязание, через пару петель ошиблась, отложила. Налила попить, но, поперхнувшись, закашлялась. Капли морса попали на простынь, Илона, поджимая губы, затёрла их тряпочкой, заменявшей носовой платок. Не зная, куда ещё себя деть, Илона бесцельно перелистывала засаленные страницы журнала. Казалось, остальные тайком поглядывают на неё, и от этого становилось неуютней. Илона снова искала опору у Дарии, а та продолжала делать вид, что происходящее её вовсе не касается. Подобное поведение злило. До того Илона сочувствовала Дарии. Ни мужа, ни близких родственников — конечно, тяжело. Ещё и ребёнок в этом возрасте. Может, для себя хотела? А сейчас растерялась. Её не обличать нужно, а помочь. Доктор же разговаривает с ней, объясняет, что одну не оставят, подскажут, подсобят. Вот Илона и поддалась, позволила втянуть себя в эту историю. Но больше она не попадётся на крючок. Дариа в её глазах превратилась в неполноценную женщину, княгиню Шадурскую. А ведь в ней есть что-то чужеродное. Может, она и впрямь считает себя выше остальных? Нагуляла дитё, и якобы не при делах. Презренная. — Вот, будем кушать, — тётя Зина вплыла в палату и передала мальчика Илоне. Он был заметно меньше её собственных сыновей — а Илона родила третьего. Белокожий, с полупрозрачными пшеничными волосиками и невероятно лёгкий, казалось, она держит пустое одеяльце. — Он ничего, спокойный, — говорила тётя Зина. — Другие кормилицы не обижались. Илона спустила край халата и приложила младенца к груди. Чистенький, ухоженный, в вязаном чепчике и новых не застиранных пелёнках. Об этом мальчике позаботились. Не знай Илона правды, никогда бы не подумала, что мать чурается его. Другие. Сколько он уже ходит по рукам? Молоко скольких женщин напитывало его тельце? Не потому ли он слабенький, не потому ли так тих? Он же чувствует, что не родной им. Что они из жалости продлевают его жизнь, а затем передадут следующей по цепочке. Сколько дней он живёт на свете, а до сих пор не знает прикосновений матери. Она не пестовала его. Не целовала. Не разговаривала с ним. Даже имени не дала. Как сорняк — вырвали из чрева и отбросили. А за что? Чем он успел провиниться? Вечером Илона подошла к Дарии. Не спрашивая разрешения, села у неё в ногах и спросила: — Вы не хотите побыть рядом, в другой раз? Дариа ничего не ответила, а когда нянечка принесла безымянного малыша, не проронив ни слова, села в ногах Илоны. Она наблюдала за сыном: как тот прикрывает глаза, как кряхтит, как пассивно молчит, когда его отнимают от груди. Можно ли в этих первых движениях прочесть темперамент? Догадаться, каким вырастит человек? Что ему будет нравиться, а что он искренне возненавидит? Что она успела вложить в него? Какими пороками наделила? И что нужно сделать, чтобы подавить их? И имеет ли она на это право? Перекроить живое существо? Тонкая фигура, наброшенная на плечи шаль, отпечаток усталости на лице — Илона по-иному взглянула на Дарию. Не было в этой кроткой женщине злобы и надменности. Не было и безразличия к ребёнку. Как Илона раньше не заметила этого грустно взгляда, нерешительности. Разве сама она не смотрела такими же глазами на старшего сына? Не думала, что отныне она несёт ответственность за нового человека, а ей было всего девятнадцать. Ещё вчера Илона заплетала косы кукле, и вот уже у неё на руках жизнь со своими чувствами и желаниями. И эта жизнь с ней навсегда. От неё не отмахнуться, потому что она, Илона, в ответе за неё. Она привела её в этот мир и пройдёт с ней тот путь, который осилит. — Дарья? Хотите его подержать? — Нет. Илона не настаивала. Вместо этого она рассказала о своих детях, о муже, о доме, о жизни в деревне, о родителях и семейных преданиях. Илона не хотела оставлять Дарию наедине с сомнениями, поэтому, как доктор, говорила, говорила, говорила. Дариа слушала вполуха и не отводила взгляд от сына. Улучив момент, Илона поделилась волнениями после первых родов. Она не признавалась в этом ни близкой подруге, ни матери. Страшилась порицания. Теперь она почувствовала необычайную лёгкость, словно благодать сошла. Об этом Илона тоже не стала утаивать. Свет уже выключили, в палате царила тишина. За окном хлопьями шёл снег, и женщины, как заворожённые, следили за его монотонным падением. — У нас за домом поля начинаются, так, всё белое, края не видно, — нарушила молчание Илона. — В городе зима другая. — Я тоже родилась в деревне. — Не жалеете, что уехали? Там хорошо! А вы откуда родом? —Тухиня. Но не уверена, что родом оттуда. — Переезжали? — Меня подбросили. Оставили в сене на конюшне. Я не обвиняю родителей, — добавила Дариа, — раз они решились на этот шаг, жизнь с ними могла оказаться горькой. — Зачем вы так говорите? Вы же не знаете всех обстоятельств. — Не знаю. Но вот вы — мать, что бы вас заставило так поступить? Илона вздрогнула и тут же закачала головой: — Нет! Нет, не хочу думать об этом. — Вот видите. — А как же вы? Вы же тоже — мать. Но Дариа не считала себя матерью. Что ж с того, что она родила этого мальчика. Разве это наделяет её привилегиями? Даёт особые права и власть над ребёнком? И почему ей одной? А как же отец? Он сопричастен его появлению, но спрашивают с неё одной. Возможно, так же спрашивали и с её собственной матери. Её решение обернулось для Дарии детским домом, текстильным училищем, скитаниями из городка в городок. А чем обернётся выбор Дарии для её сына? Она не хотела отвечать за его судьбу. Собственной управлять непросто. — Что вы, мамаша, взбаламутили всех? — утром в дверях появился незнакомый старичок с козлиной бородкой. Он был одет в добротный, но видавший виды костюм, поверх наброшен белый халат, на носу — очки. Заложив руки за спину, он прошёл к Илоне. — Полноте, не смущайтесь, — сказал и повернулся к Дарии. Она продолжала наблюдать за кормлением сына, но с Григорием Ефимовичем поздоровалась. — Вы хотите отказаться от ребёнка? — без обиняков спросил тот. — А он вам нужен? — Мне? — удивился Григорий Ефимович. — Мне не нужен. — Тогда зачем спрашиваете? — Да вот поговаривают, что и вам он не нужен. При этих словах Илона задрожала. Отзываясь, мальчик жалобно пискнул. Григорий Ефимович вновь поглядел на младенца, крякнул в усы и вдруг неожиданно настойчиво подхватил Дарию под локоть, принудил встать и увёл. Не успела дверь за ними закрыться, как палата загудела. Среди предположений и колкостей нельзя было разобрать безмолвного плача Илоны. Ребёнок, глядя на неё, тоже похныкивал. — Вот что, мамаша… Они остановился в уголке около окна. Григорий Ефимович достал платок, и с таким усердием протирал очки, что Дариа невольно улыбнулась. — Мне тут ваша доктор весь телефон оборвала. Видите ли, раз сунул морщинистый нос не в своё дело, то и нечего отнекиваться. Цаца! Нос ей мой не угодил… А я, между прочим, в молодости нарасхват был. — Боюсь, что и сейчас нас с вами переженили за глаза. Григорий Ефимович запнулся. Очки оставались у него в руках. — Навели вы шороху… Почему не написали отказ, коли решили? Зыркнули бы, как умеете, эта ваша доктор язык бы и прикусила. — Плохо вы о ней думаете. Наотрез запретила его у меня принимать. — Вот те на. Сердобольная выискалась. — Ещё и вас впутала. — Ну, допустим, я здесь, чтобы сказать, что анализы у вас хорошие. Держать вас в больнице не вижу смысла. — Так, я могу собираться? — Если не возражаете, я отвезу вас домой. — Зачем же? Я на автобусе. — С младенцем? Дариа выжидательно посмотрела на старика. — Дариа Юльяновна, — он произносил слова, словно прожёвывал их, — я понимаю, что сам отказал вам в аборте, но прислушайтесь ко мне ещё раз. Сделайте то, что надо, а не то, что хочется. — По-вашему, так лучше? — По-моему, так ответственнее. Они ещё какое-то время разговаривали. На прощание Григорий Ефимович пожал Дарии руку. В палате её встретили пустой болтовнёй. Дариа прошла к своей кровати, начала складывать вещи. Илона занималась собственным сыном, но стоило бабе Кате унести мальчика, поспешила к ней. — Вы же не возьмёте грех на душу? — еле слышно прошептала она. Дариа, не отрываясь от занятия, тоже прошептала: — Неизвестно, что ещё больший грех. Вечером измученная Галя расплакалась, повиснув у Дарии на шее. Она накрыла стол, показывала дочку, пестовала Мирослава и всё не хотела выпускать его из рук. — А ведь я совсем чуть-чуть ошиблась, — целовала она заспанное личико. — Пусть Слава оберегает Вероничку, любит её. Я только рада буду. — Опять затянула… — Да, затянула! Но ведь как замечательно будет… Верно, Даша? — Сами решат, — размешивая сахар в чашке, ответила Дариа. Галина ещё долго не сможет отказаться от мечты. Иногда она будет вздыхать — как замечательно бы было! И, каждый раз видя Нику и Мирослава вместе, как они тянутся друг к другу, насколько доверительные и нежные у них отношения, она не будет понимать, что же их развело.