Осенняя повесть

Обогнув переулок, Ника вышла к городскому парку. Эта часть города не отличалась оживлённостью, а сейчас, когда суматоха будничного утра утихла, она и вовсе казалась пустынной. Стрелка башенных часов неумолимо приближалась к девяти. Ника бросила на них быстрый взгляд, перевела дыхание, и повернула в сторону перекрёстка. Телефон она сжимала в руке. Иногда он начинал вибрировать, тогда на экране всплывало сообщение от Валентины или назойливая рассылка. Кобра сдалась и не названивала. Хмелевский молчал. Ника и не надеялась, что в начале смены у того будет время — ну а вдруг! Написать правду Ника не решилась. Набрала: «Дима», — а дальше пальцы не слушались, буквы виртуальной клавиатуры плясали перед глазами. Поджав нижнюю губу, Ника удалила всё и ограничилась просьбой перезвонить. Но в последние месяцы она несколько раз на дню дёргала Хмелевского по пустякам, и давно превратилась в мальчика из сказки — так что, когда пришёл «волк», осталась без поддержки мужа. Хотя, чем бы он ей помог? Подобрал бы правильные слова? А какие из них правильные? Предусмотрены ли для подобных случаев слова? Соболезную твоей утрате? Как это чудовищно? Я скорблю вместе с тобой? Ника перебирала в уме фразы, но даже после пяти лет филфака не отыскивалась хотя бы одна, чтобы выразить боль, ужас, смятение, тоску, которые ею овладели. Поплачь, поплачь, милый, полегчает — уж не это ли она должна сказать? Первый и последний раз Ника сталкивалась со смертью в детстве. Когда бабушка умерла. Тётя Даша сшила ей чёрное платьице с пышной юбкой и оборками на рукавах. Ника ещё выпрашивала кружева, и не понимала, почему мама просила её не говорить глупостей. И почему после поездки в деревню запрятала платье на дальнюю полку, хотя Нике оно нравилось. Гроб стоял посреди избы. Вокруг него толпилось столько народу, что Ника не успевала всех рассмотреть. — Пойдём, попрощаемся с бабушкой, — подвела её Галина. Бледное сморщенное лицо обрамляла косынка, на лбу торчала нелепая лента с крестами, а руки старушки перевязали ажурным полотенцем, — Ника не знала, зачем всё это нужно, и как ей прощаться. Галина наклонилась и поцеловала бабушку, но Ника не могла дотянуться, поэтому просто помахала. А уже в младших классах Мирослав пришёл на занятия в чёрном костюмчике, тоже сшитым Дарией Юльяновной. Учительница назвала его женихом и всё нахваливала, а когда Мирослав протянул ей записку — извинилась в лице. Мирослав сказал, что днём поедет на похороны дедушки Григория. — Это неправда, — заметила Юля, когда Мирослава забрала мама. — У него нет дедушки. — Есть! Он врач, и они с тётей Дашей часто к нему ходят. Нике объясняли, что дедушка Мирославу неродной, но очень близкий. И хотя она не до конца понимала, как так может быть, всё равно защищала его. На кладбище было людно. Разные дядечки выходили к могиле, говорили, каким хорошим Григорий Ефимович был, как им жаль терять его, а затем брали ком земли и бросали в яму. Мирослав с мамой тоже подошли и бросили. Ещё Дариа Юльяновна подвела его к женщине, которая всё время плакала. Взглянув на Мирослава, она похвалила его без причины и погладила по голове. И Ника, и Мирослав остались глухи к горю. Они пересказывали друг другу происходящее, и удивлялись. Похороны казались им чудной выдумкой — и всего-то. Но и когда Мирослав с Никой повзрослели и приняли сущность смерти, всё равно оставались циничными к ней. Как они бахвалились, как со знанием дела рассуждали о ритуалах и катастрофах. Чужая печаль не трогала их. «Ах, как жаль!» — единственное, чего она удостаивалась. Что ж, вот и настал их черёд. Навстречу Нике выехало такси. Она махнула, но водитель скривился. Он явно планировал проехать мимо, а, поравнявшись с Никой, заметил её живот и всё-таки притормозил. Заросший мужчина бросил в приоткрытое окно: «Ну, куда вы? Сажаем только на стоянке». Ника хмыкнула — рассказывай! — и, слегка наклонившись, спросила: «На Флёрова?» По лицу водителя всё стало понятно и, добавив: «Вы за мной», — Ника села в машину. Таксист осмотрел взволнованную беременную девушку в зеркало заднего вида, но ничего не сказал, отправился по адресу. Ника снова проверила сообщения. Ответила Валентине. Ещё раз написала Хмелевскому, отправила несколько ожидающих стикеров. После убрала телефон в карман и откинулась на сиденье. Взгляд сам собой скользнул по серому городу: редкие прохожие, неторопливые автомобили, омытые дождём дома. Всё их с Мирославом детство и юность прошли на этих улицах… Раньше на углу детское кафе было, они откладывали деньги из школьных обедов, чтобы в субботу после занятий заказать в нём молочный коктейль. Им никогда не хватало на второй, так что Ника делала маленькие глотки, чтобы растянуть удовольствие, а Мирослав, один раз попробовав, дальше претворялся, что пьёт. А на месте турагентства была пекарня, продавали пирожное с масляными розочками. Мирослав их терпеть не мог, поэтому вместо двух, Нике доставалось четыре. И она ещё долго облизывала рот, жмурясь от счастья. А у пешеходного перехода стояла чебуречная — они забегали зимой погреться. От запаха жжёного масла слюнки текли. Они занимали столику в углу, выгребали мелочь из карманов и собирали хотя бы на один чебурек, а лучше с горячим чаем. Теперь уже ничего нет, клумба. А в пятом классе они спустились под этот самый мост и, стоя по шею в воде, царапали на опорах «Мурчик + Ника». Тогда же Мирослав чуть не утонул: запутался ногой в траве и испугался, наглотался воды. На берегу его рвало. Ника сидела рядом на корточках и ревела. Они поклялись, что ни одна живая душа об этом не узнает. Совсем как во втором классе, когда Ника затащила Мирослава в подвал, скручивала в трубочку тетрадные листы и поджигала. Это они курить учились. А дома доказывали Галине, что во дворе листву палили, вот дымом и пахнут. Они всегда были друг у друга. Иногда, под настроение, Ника забиралась на колени к отцу, секретничала с ним. Леонид вспоминал разные случаи, смешные истории из её детства. И ни одна не обходилась без упоминания Мирослава. Позже Ника убедила себя, что сама помнит и как оставалась у тёти Даши на ночь, и как из одной тарелки с Мирославом ела и как капризничала, если он не ходил в садик. Во дворе их звали китайскими палочками: худые, на голову выше остальных детей и снуют туда-сюда, держась за руки. Становясь старше, Ника подмечала завистливые взгляды других девочек. И не мудрено. Мирослав не соглашался сидеть за партой ни с кем, кроме Ники. Подсказывал ей на уроках и решал задачки на контрольных. В столовой делился булочками. Как в старых фильмах, носил за ней портфель. И поощрял любую её шалость. Мирослав ни разу не усомнился в Нике. Не предал её. Учителя и соседи умилялись их интимной дружбе. Да и те, кто был знаком с Никой и Мирославом поверхностно, чувствовали химию между ними. И чистота этого чувства подкупала. Ровесники тоже подмечали особые отношения. Но, в силу возраста, не понимали до конца его природы. Мальчишки дразнили Мирослава, придумывали обидные прозвища, а ему как будто всё равно было. Мирослав ни за что бы ни променял Нику на их одобрение. Ника знала это. Как знали и все остальные, и ещё больше завидовали. Даже время, разводившее девочек и мальчиков по разные стороны, оказалось не властным над ними. Юля и Серёжа неделями не разговаривали, а Ника без смущения гуляла с Мирославом за ручку. Они без стука бегали друг к другу в комнаты, не делили вещи на свои и чужие, между ними не было запретных тем, как не было робости. Поэтому, наткнувшись однажды на запертую дверь, Мирослав оторопел. Он продолжал дёргать дверную ручку, а очевидная мысль позвонить не пришла в голову. И, когда Галина выглянула, Мирослав поднял на неё недоумевающие глаза, а о том, что следует поздороваться или спросить, не случилось ли чего, он тоже не подумал. — Славочка, ты пока не приходи, — Галина провела рукой ему по волосам. — Болеет она. — Я тогда уроки принесу? — Не надо. — Вечером… Галина взяла из рук Мирослава шапку и заботливо надела на него: — Если и ты заболеешь или мама, я буду винить себя. Ты лучше позвони потом. Она пожелала ему хорошего дня и закрыла дверь. А Мирослав остался стоять в общем коридорчике. Потоптался, поразглядывал пол и пошёл в школу. Ника частенько подхватывала простуду: чуть ноги промочит и уже с градусником под мышкой сидит. Но она никогда не болела дольше трёх дней. Это была её суперспособность. И никогда прежде Мирославу не запрещали с нею видеться. Попросит у матери испечь что-нибудь вкусненькое — и к Нике. Веселит её, дневные события пересказывает. А она с красным носом кутается с головой в одеяло и обещает назавтра поправиться. Вот и в этот раз Ника клялась, что ещё денёк и будет, как огурчик. — Мама сказала, что это, наверное, грипп, — гундосила она в трубку. — Сейчас многие болеют, поэтому береги тётю Дашу. Слышишь? — Слышу, — вздыхал Мирослав. Но прошло три дня, пять, семь, десять, а Ника всё лежала с высокой температурой. Начала кашлять Дариа Юльяновна. Она тоже не подпускала его к себе близко, так что Мирослав ел в одиночестве и всё время просиживал в своей комнате. В начале декабря Нику забрали в больницу с воспалением лёгких. Мирослав прильнул к окну, провожая взглядом «Жигулёнку» дяди Лёни. — Что ты куксишься? — Дариа Юльяновна читала. Когда возвращалась болезнь, она не брала заказов. — А Нику скоро выпишут? — Не знаю. Через пару недель. — А мы её навестим? — Нет. Мирослав запыхтел. Дариа Юльяновна не обращала внимания. Тогда он, разочарованный, ушёл к себе. И без того тихий Мирослав сделался совершенно незаметным. Говорил мало, вечерами просиживал за уроками или книгами. А перед сном проведывал Галину с Леонидом, спрашивал про Нику. Те угощали его чаем, рассказывали, что Веронике в больнице не нравится, и за каждый укол она, хитрюга, выпрашивает подарок под ёлку. У Мирослава так не получалось. Но ему хотелось хотя бы разок съездить к Нике. Галина была солидарна с Дарией и не разрешала. И лишь на день рождения дочери уступила. — Но заходить к ней мы не будем. Не дай Бог какую заразу маме принесёшь, — предупредила она. Дариа Юльяновна испекла торт. Мирослав помогал шить домашний костюмчик для Ники: сам выбирал ткань, кроил, пришивал фигурные пуговицы и кармашек с бантиком. И Дариа подписала открытку, которую он нарисовал. Галина передала подарки дочери и вместе с ней стояла у окна на первом этаже, а Мирослав подпрыгивал, махал им, дуэтом с Леонидом пел поздравительную песенку. И хотя их голоса звучали, как из банки, а слова угадывались интуитивно, Ника смеялась, подпевая, махала в ответ и посылала воздушные поцелуи. Когда родители уехали, она попросила медсестру разрезать торт, поделилась с ребятами из палаты, но ощущения праздника не было. Время, проведённое в больнице, оставило свой отпечаток: у Ники появились щёчки, она налилась, но самое главное, Ника стала девушкой. Сбиваясь в стайку, девочки находили укромный уголок и делились женскими тайнами. Пересказывали скабрёзные байки. Разглагольствовали. Строили планы на знакомых мальчиков. Одна из них умудрилась «завести парня» прямо в отделении. Они всюду ходили вместе и целовались в душевой, а после трещали об этом направо и налево. Ника впервые поняла, что испытывали её одноклассницы, видя их с Мирославом. И на хваставшуюся девушку смотрела так же, как одноклассницы смотрели на неё саму. Подростковое тщеславие противилась этому чувству, а оно скребло, щемило. Из-за него Ника раздражалась по пустякам. За возросшим себялюбием терялись её дружелюбие и умение со всеми находить общий язык. Грубость на невинное замечание стало чем-то само собой разумеющимся. Нике это не нравилось, но поступки опережали её желания. Новые подружки часами перебирали косметички, экспериментируя с макияжем. В журналах для девочек вычитывали о цветотипах внешности и модных тенденциях. Учились многозначительно вздыхать. Запоминали, какой вырез подчёркивает их формы и как игриво оголять плечики. Общение с мальчиками, соблазнение, умение добиваться желаемого, психология (всем особенно нравилось это словечко) отношений — Ника впитывала всё, как губка. Она пристально разглядывала себя в зеркало, с упоением отмечая, как набухают груди, как преображаются черты лица. Проходя мимо очереди за таблетками, стоило Нике качнуть бёдрами, как парни постарше сворачивали шеи. И от осознания этого по телу разливался горделивый жар. После вечерней игры в карты, один из них проводил Нику до палаты и, невзначай, спросил, не встречается ли она с кем. Ника кокетливо ушла от ответа. И хотя всё в ней ликовало, невинный вопрос посеял в Нике зёрна, готовящиеся дать всходы. Мирослав. Кто они друг для друга? Все в её палате уже с первого дня знали о мальчике, с которым Ника выросла. Она вспоминала о нём, о чём бы ни заходила речь. Девочкам хотелось знать, красивый ли он, спортивный ли, а получив неоднозначное: «Ну, в целом…» — теряли интерес. Но Ника продолжала говорить о Мирославе. И не понимала, почему другие улыбаются в кулачок. — А он тебе дарит что-нибудь? — Что, например? — Не знаю. Брелок там или мягкую игрушку. — Или кассету с песнями. — А водит тебя куда-нибудь? — Ну-у… Иногда ходим. — О! Так ещё не всё потеряно, — и в смех. Постепенно Ника догадывалась, почему девочки перешёптываются, почему бегают их глазки и что за тон проскальзывает, когда они к месту и не к месту приплетали Мирослава. Зато она быстро сообразила, что её с Мирославом отношения выбиваются из их представлений. Для всех они — пара, хотя Мирослав никогда не водил Нику на свидание. Это она вытаскивала его на школьные дискотеки и ни с кем, кроме Мирослава, не танцевала. Это она первая клала голову ему на ключицу, а уже после Мирослав брал её за талию. Это она решала, чем заняться на выходных, какой фильм посмотреть и идти ли с ребятами во дворе. Ну и что, что Мирослав ни разу не целовал её по-настоящему. Ника держится с ним за руку, обнимает сама и ей нравится, когда Мирослав обнимает её тоже. Да она запросто лежит у него на коленях! И готова поклясться, ни одна из этих зазнаек не делала ничего похожего. Она дорожит Мирославом. А Мирослав дорожит ею. И то, что официально они не встречаются, ещё ничего не значит. Да о чём тут рассуждать? Они же — половинки друг друга. В этом усомнится разве что слепой. Нику охватывало небывалое возбуждение. До сих пор ей не приходилось испытывать столь странных порывистых чувств. Они извергались в ней, как магма из проснувшегося вулкана. Но в следующую минуту Нику уже одолевали сомнения. Она просыпалась с мыслями о Мирославе, ела, ходила на процедуры. Думала о нём вместо того, чтобы сплетничать и смотреть сериал после ужина. Ника засыпала с его именем, но и во сне Мирослав не оставлял её. А он? Он думает о ней? Скучает? Ну да, жди! У Мирослава же инициативы, как снега летом. Может, в этом и беда? Он привык, что Ника первая делает шаг. Да и говорят же, что мальчики созревают позже. Любой бы убедился в этом, увидев Мирослава под окнами отделения — сущий ребёнок. Так она варилась в собственной голове. Додумывала то, чего нет, и искажала то, что есть. Фантазировала, как оно может быть.