Осенняя повесть

Домой Ника вернулась окрылённая. Оставила сумки на маму, прихорошилась и побежала к Мирославу. — Здравствуй, Вероника. — Дариа Юльяновна встретила её в дверном проёме. — Как у тебя дела? — Бью копытом! А вы чего болеть надумали? Поправляйтесь. Новый год же… — Тут уж не угадаешь. Ты к Мирославу? Нет его. Ника с подозрением покосилась на тётю Дашу. Она не знала никого настолько же прямолинейного, но в этот раз Ника решила, что Дариа Юльяновна над ней подшучивает. — Как нет? В магазине? Я подожду. — Гуляет он. Недавно ушёл. «Он же знал, что я приеду!» — чуть было не вырвалось у неё. Ника вовремя себя одёрнула. — С кем гуляет? — мнительно спросила она. Просто так Мирослав бы ни за что не показал носу из дому, потому что каждый день без неё, Ники, был для него мукой. Потому что и она без него не находила себе места. Мама не разрешала Мирославу приходить к ней, и Ника злилась, швырялась подушками, скандалила. Ему нельзя было навещать её в больнице, и у Галины мурашки по спине бегали от выражения глаз дочери. — Тётя Даша опять болеет, а если ей хуже станет? — в бессилии оправдывалась она. — А если Слава заболеет? Ты маленькая была, не помнишь, как папа возил его в диспансер. С этим не шутят. Но никакие доводы не действовали. Ника мучилась, давала себе обещания, что впредь их не разлучат, что пусть родители строят козни, но Мирослав — её вторая половинка, с ним она настоящая, цельная. И Ника знала, что он чувствует то же самое. — Вроде бы девочка из класса, — припомнила Дариа Юльяновна. — Лиза… Воронова? — Воронина, — подсказала Ника. — Да? Неудобно получилось: она звонит каждый день, а я всё как зовут забываю… — Не переживайте. С ней это постоянно. — Кажется, хорошая девочка. — Думаете? — Ника прислонилась к стене, скрестив за спиной руки. — По крайней мере, у неё талант помыкать Мирославом. — И что в этом хорошего? Дариа Юльяновна отвлеклась от вязания и лукаво посмотрела на Нику. В свою комнату она влетела метеором, игнорируя замечания матери. Закрылась и крикнула, чтобы её не трогали. Застыла. Не так Ника представляла себе воссоединение с Мирославом. Её переполняли предвкушение, надежда. Они вели её, разукрашивали простые события яркими красками. И Ника заранее светилась от счастья, заранее открывала перед Мирославом душу, миловалась с ним. Всё должно было быть иначе. И как ей поступить теперь? У ног Ники лежала полуразобранная сумка. Она потрогала её носком ступни, удостоверяясь, что та настоящая. А ведь она только-только приехала, а уже и больница, и её чувства, кажутся такими далёкими, ненастоящими. Чудеса! Подняв голову, Ника оглядела комнату. Вещи её, а как будто чужие. Плюшевые медведи, собаки, зайцы — вчера они были её сокровищами, а сегодня ничего приметного в них нет. Пропал пиетет к учебникам на столе, дневнику и оценкам в нём. И чего она плакала из-за тройки по математике? Нужна она ей, математика эта… Ника забралась на кровать и изучила фотографии в рамках: прощальный утренник в детском саду, чаепитие в начальных классах, она с мартышкой в клетчатом жилете, линейка первого сентября. Почти на всех снимках с ней был Мирослав. Ника всматривалась в его личико — с годами оно почти не менялось. Всё из-за глаз. Конечно, у него взгляд, как у тёти Даши: задумчивый, отрешённый. И улыбается он редко, а когда Нике удаётся его растормошить — делает это несмело. Вздохнув, Ника сняла фотографии со стены и сложила стопочкой. Собрала игрушки. Перемерила одежду в шкафу: кое-что оказалось тесным, кое-что никогда не нравилось и зря место занимало. Покончив с этим, Ника села за стол, вырвала лист и составила список того, что ей нужно: юбки, кофточки, косметика, украшения, сумка. В углу стояло зеркало в пол, и Ника то и дело осматривала себя. Какой круглолицей она стала! Понято, почему любимые джинсы на ней не застегнулись. А Лизка — щепочка. На физкультуре кувыркается, на руках стоит, быстрее всех бегает. И в вышибалах она всегда побеждает. Маленькой Ника тоже была юркой, лёгкой, от мальчишки не отличить. Неужели она так сильно изменилась в каких-нибудь два месяца? Или давно уже, просто не замечала? Перед самым ужином пришёл Мирослав. Ника ждала, что он будет осторожничать с ней, постесняется её вида и вообще её, но он бросился Нике на шею, наговорил приятностей, и что скучал, и что у него есть ещё подарок для неё, и удивлялся переменам в комнате, и планами на новогоднюю ночь делился. Ника знала, что соскучилась, но не думала, что насколько. Почувствовав тепло его прикосновений, услышав голос Мирослава, смеясь его рассказам, она забыла и досаду, и любовное чаяние, и саму влюблённость, напророченную по наитию. Остались бескорыстная привязанность и благодарность, что Мирослав есть, что он рядом, что не забывает её. Но история с Лизкой не прошла бесследно. Ника журила Мирослава, закатывала глаза, выставляла одноклассницу в невыгодном свете, а там и вовсе рассвирепела. Лиза отнимала всё свободное время Мирослава: таскала вечерами гулять, на выходных — в кино, звонила несколько раз на дню и обижалась, если он не подходил к телефону. «Слава у Вероники?» — уязвлённо спрашивала девочка. «У неё», — отвечала Дариа Юльяновна. Каникулы закончились, и Нике был нанесён новый удар — Лизка хотела, чтобы Мирослав провожал её домой. Подошла к их парте и спросила: «Идём?» Остальные девочки в классе посмеивались. Знай Ника, что окажется сильнее, непременно повыдёргивала бы им патлы. Мирослав тоже хорош: предложил Нике идти с ними. Где ещё найдёшь такого простофилю? Но Ника не была бы собой, если б отказалась. И она нарочно долго собиралась, и новенькая сумочка никак не хотела застёгиваться, а раз все тетради в ней не помещались, Мирославу пришлось нести её пакет, и ещё сменку и свою собственную, и для вещей Лизы ладони не хватило. Ника безапелляционно взяла его под руку, брела по расчищенным дорожкам, то и дело останавливалась, тяжело дыша, театрально хватаясь за грудь. Мирослав суетился вокруг неё: предлагал отдохнуть, посидеть, сбегать за водой, укутывал её своим шарфом. Напрасно Лиза перепрыгивала сугробы, скользила по припорошённому льду, ещё по-детски убирала выбившиеся пряди и светилась юностью. Обе девушки видели, в чём их реимущество. И если Лиза была вынуждена очаровывать, Ника уже поселилась в сердце Мирослава. Она — любимая подруга, и разорвать эту связь Ника никому бы не позволила. — Ты же сам себе хуже делаешь! — тюкала она Мирослава. — Зачем тебе эта Лизка? Одна морока. Они должны были делать уроки, но Ника чувствовала, как желчь из неё прямо-таки сочится. Отбрасывая учебник, она зарывалась в подушку и буквально рычала в неё. Мирослав переписывал задачки из решебника. Иногда он кидал на Нику виноватый взгляд. В соседней комнате работал телевизор, жужжала швейная машинка. Квартирку окутывал сладкий запах подходящего пирога. Ника специально принесла баночку варенья и упросила тётю Дашу испечь что-нибудь. Она с самого возвращения из больницы не отставала, и, наконец, Дариа Юльяновна сдалась. — Со скуки с нею помрёшь. Наверное, и целоваться не разрешает, — пробубнила Ника и тут же пошла пятнами, видя, как смутился Мирослав. Она подорвалась с кровати и вцепилась в него. — Ты что её… и обнимал? — Не обнимал. — Обнимал! — Нике было виднее. — Она же доска, как тебе не противно было? — Да не обнимал я её! — отбивался Мирослав. — И целоваться не нравится, — тихо добавил он. Ника шумно дышала, а когда Мирослав обеспокоенно потянулся к ней, с протяжным стоном отмахнулась. — Никогда ты меня не слушаешь, — она села на кровать и подтянула колени. — Учишь, учишь — никакого толку. Оставила на пару неделек, а он уже спутался. С Лизкой! Мирослав с мольбой посмотрел на Нику. Не то, чтобы он не ощущал за собой вины — никакой особой потребности в дружбе с Лизой он, правда, не испытывал, — но из-за того, что и объяснить, почему другая девушка, не Ника, отзывалась в нём утробным равнодушием не мог, Мирослав снимал с себя всю ответственность. Лиза предложила встать в пару на физкультуре, пройтись после уроков, спросила разрешения позвонить, потом погулять — Мирослав и не заметил, как она пробралась в его повседневность. Он проводил с ней время точно так же, как и с Никой: разговаривал на те же темы, ходил в то же кафе, включал те же фильмы. Он даже допустил мысль, что если Ника (та самая Ника, с которой он сроднился и без которой не мыслил себя) его бросит, Лиза сможет заменить её. Но Лиза не была Никой. Лиза просила обнять её на прощание и прижималась к Мирославу всем телом. Она приоткрывала рот и касалась его губ влажным языком. И ей хотелось знать, какими бывают прикосновения и замирает ли сердце, когда мужская рука проскальзывает под свитер. А рука у Мирослава совсем как у его матери — тонкая и с узкой ладонью. И по росту многие девочки давно с ним сравнялись. Лизе приходилось хитрить и вставать на ступеньку ниже, обвивая шею Мирослава. Но при поцелуе он медлил и не закрывал романтично глаз, а пронизывал ими Лизу насквозь. Наверное, поцелуи с Никой были бы такими же пустыми. И таким же обычным оказалось бы её тело: упругим, податливым, горячим. Но Ника ничего этого не просила у Мирослава, хотя они столько раз оказывались подле друг друга, и столько раз Ника повторяла ему, что они половинки друг друга. Славная, добрая, милая Ника. Его половинка. Мирослав и не сомневался в этом. Он любил Нику. Искажённо, неестественно, как мужчина не должен любить женщину. Но Мирослав любил. Пока Ника оставалась с ним, Мирослав не осознавал этого, но стоило ей исчезнуть, сама реальность перестроилась. И во время очередной прогулки с Лизой он признал, что их пара троится, и силуэт Ники неотступно следует за ними. А стоило ей самой вернуться, Ника полностью завладела вниманием и мыслями Мирослава. — Ты хоть знаешь, кто ты после этого? — ворчала она. — Вредитель, вот кто! Как думаешь, кому от этого хуже стало? Да тебе, болван! Лизка крутит тобой, а ты уши и развесил. Вот, назови хоть одну причину, зачем ты ей. Ну? Чего? Даю подсказку: нет их. Ты меня просто поражаешь, Мурчик! Ника бы ещё что-нибудь добавить, но вошла Дариа Юльяновна. Комнату заполнил аромат свежей выпечки и мятного чая. Ника водила носом и расточала комплименты, а Мирослав сгрёб учебники, чтобы мать поставила поднос. При этом он отводил взгляд. Фанера, служившая стеной его комнаты, никогда не была надёжным хранителем тайн, и звонкий голос Ники разлетался до входной двери. Отрешённость Дарии Юльяновны давала возможность им не таиться. Но иногда, оставаясь вдвоём, она отпускала нелестные комментарии. И Мирослав знал, какие темы мать считала нужными обсуждать, поэтому и опасался. От Дарии Юльяновны не ускользнула его напряжённость, и она, выждав, обратилась к Нике: — Знаешь, как говорят? Накорми и напои того, кто заблуждается, и, может быть, он сделает правильные выводы. Мирослав не понял, что это значит, но не сомневался, что речь о нём. Ника тоже не поняла, но мысль показалась забавной и, когда Дариа Юльяновна оставила их одних, подошла к подносу, поглядела на ещё неостывший пирог и таинственным голосом спросила: — Ты голодный? Мирослав поспешил покачать головой. — Не важно, — Ника отломала небольшой кусочек и протянула ему. — На, приятного аппетита. — Я не хочу. — Какая разница: хочу — не хочу. Ешь давай! Ника напирала, пока Мирослав ни съел свою порцию, а затем она заставила его проглотить и её порцию тоже. У Дарии Юльяновны был талант: из незатейливых продуктов она умудрялась готовить вкуснейшие блюда. Её: «Иди кушать», — звучало для Мирослава, как музыка. Но сейчас он давился бисквитом, попадавшая на зуб апельсиновая цедра вызывала резкую боль, от приторности варенья подташнивало. Каждый новый кусок обещал застрять в горле, но Мирослав стоически проглатывал его, а Ника уже подсовывала следующий. — Зачем это? — роптал он. — В чём смысл? Ника на минутку задумалась, и выглянула в соседнюю комнату. — Тётя Даша, а в чём смысл? — та посмеялась и ответила: «В сытости». Тогда Ника обернулась к Мирославу. — Ты сытый? — Сытый, — буркнул и в два глотка выпил остывший чай. — Ну и? Изменилось что-нибудь? — Ничего. Опёршись о стул, на котором Мирослав сидел, Ника нависла над ним, как неотвратимый рок. — Что, и мыслей никаких не появилось? — Не хочу больше пирога. Мирослав призывно заглядывал Нике в лицо, и она понимала его без слов. Но в ней говорили оскорблённые чувства. Ника полагала, что и Мирослав тоже должен обо всём догадываться, какую рану он ей нанёс. Она повторяла себе, что иначе и быть не может, ведь они — половинки друг друга. Ника не отказалась от этой мысли. Ни за что! Это было бы сродни вырванной печени. И она не ошибалась — Мирослав смотрел на Нику по-особенному. С преклонением. С обожанием. С бесконечным доверием. Точно так же, как и Ника, он не всегда понимал, почему поступает несоразмерно своим намерениям, и с запозданием сожалел об этом. Потупившись, Мирослав добавил: — И с Лизой гулять больше не хочу. — Ага! — Ника подпрыгнула от удовольствия. — Справедливость восторжествовала! Забравшись на кровать, она насмехалась над Лизкой, воображала, как ту перекосит, когда Мирослав даст ей от ворот поворот. — Я возьму тебя под руку, а она будет наблюдать с глупой рожей! — тараторила Ника. И вдруг она замерла. Прежнюю весёлость словно стёр кто-то. Мирослав позвал её, но Ника не ответила. Она разглядывала свои ступни и пальцы ног, поочерёдно шевеля каждым из них. Провела рукой от щиколотки к коленям. На ней был костюмчик тот самый, который дарил Мирослав, но Ника видела сквозь ткань: вот проступающая берцовая кость, мышцы и впадинка между ними, на левой коленке шрам — это она упала с дерева. Вспомнив об этом, Ника поманила Мирослава, и тот сел напротив. В тот день он первым забрался на толстую ветку и пытался втащить Нику, но свалился, расцарапав руку. Вот она отметина, если не знать, то и не найдёшь. Между собой Ника и Мирослав называли шрамы парными. Но и к этому занятию Ника потеряла интерес и чуть отстранилась. Мирослав опять позвал её и опять не получил ответа. Тогда он начал извиняться, пообещал поговорить с Лизой, заверял, что не хотел никаких отношений, а поддался её влиянию из-за тоски. Он поступил дурно, использовав Лизу, но, кроме Ники, ему никто другой не нужен. Про себя Ника усмехнулась: вот и пригодились уроки больничных подружек. Но они бы высеяли её, узнай, что Ника сама душит порыв быть ласковой с Мирославом. Это же лучшее время раскрыть карты! Мягко прильнуть, поцеловать, а назавтра объявить себя парой перед всем классом. Не мнимой, какой они были все эти годы, а взаправдашней. Но они смотрели друг другу в глаза, и Ника видела, что, поступи она подобным образом, в мгновение ока ниспадёт до уровня какой-то Лизки. И так горько ей стало от осознания этого, такое уныние стиснуло грудь. Нике хотелось закричать, наброситься на Мирослава с кулаками, но она сдержалась. — Дурак ты, Мурчик. — Я… ни с кем другим не хочу быть. — Всё равно — дурак. — Не злись… — Не злюсь. Просто обидно, что моя вторая половина оказалась дураком. — Что ты заладила? Ника встрепенулась и всё же стукнула Мирослава. — Знаешь, что? Ты можешь обнимать Лизку, можешь с Юлей роман крутить или ещё с кем. Это всё равно. Всё равно ты вернёшься ко мне, потому что мы — половинки друг друга. И без меня, Мурчик, ты будешь несчастен. Но ничего. Я подожду, пока ты поймёшь это. Не буду тебя торопить. Но когда ты снова окажешься у разбитого корыта, я приду и скажу, что предупреждала, а ты — дурак!