Осенняя повесть

Таксист свернул во двор и спросил, у которого подъезда остановить. Ника не услышала, а, спохватившись, махнула — мол, здесь. Она полезла в сумочку, проклиная привычку не пользоваться кошельком. Последний Ника потеряла года три назад, и после этого зареклась покупать новый. С тех пор деньги никогда не находились вовремя. Наконец, Ника нащупала купюру и, не глядя, протянула водителю. Настал его черёд шарить по карманам и в бардачке в поисках сдачи, но дверца хлопнула — Ника пробежала мимо. Даром таксист окликал её. Набрав код, Ника скрылась в подъезде. Лестничные пролёты. Исписанные перила. Банка из-под кофе с окурками на третьем этаже и из-под чипсов — не четвёртом. Железная дверь с бардовой обивкой. Ника стояла перед ней, пытаясь отдышаться. В груди клокотало, шумело в ушах. На языке вертелась какая-то глупость, уместная в дешёвых мелодрамах. Ника удивлялась и корила себя одновременно. Она всё представляла, как войдёт, как успокоит Мирослава, обо всём расспросит; они поплачут вместе, а там позвонит Хмелевский и оградит их от этого кошмара. Но правильные образы никак не складывались воедино, и с дыханием не удавалось справиться. Мысленно Ника приказывала себе собраться — на деле нервничала пуще прежнего. Решившись, она дёрнула дверную ручку. Заперто. Ника секунду колебалась и вновь полезла в сумку. Блокнот, клубок из зарядки и наушников, книжка, салфетки, жевательная резинка одна и вторая, перчатки, катающиеся по дну копейки, — выругавшись, она в сердцах бросила сумку. Хлопок поглотил всё пространство и быстро стих. Ника прикрыла ладонями глаза, зачесала чёлку, запрокинула голову. Она подбодрила себя и, шмыгая носом, собрала рассыпавшиеся вещи. Среди них были ключи: от дома, кабинета и этой квартиры. Их дал Дима, на всякий случай. Ника отперла дверь. Знакомая обстановка показалась заброшенной. Комнаты словно застыли в ожидании. Взгляд скользнул в сторону кухни. Ника будто ждала звона посуды и приветственного: «Ты вовремя! У меня всё готово». Но внутренний голос подсказывал, что этих слов ей никогда уже не услышать. И от этого Никой овладело щемящее желание убежать. — Мурчик! Мирослав сидел на полу, обхватив голову руками. Ника нескладно опустилась возле него, взяла за плечи, заставила посмотреть на себя. Заплаканного, раскрасневшегося Мирослава трясло, а при попытке заговорить, получались прерывистые хрипы, перебиваемые кашлем. Ника благодарила всех святых, что ни один вопрос не сорвался с её губ, и всё шептала имя Мирослава, обнимала его, гладила по волосам. А Мирослав был подобен собственной тени. Прятал лицо у неё на груди, до боли впивался пальцами в спину, выл и сипел. Ника сама дрожала. И не заметила, как выступившие слёзы высохли, как румянец утраты сменился тревожной бледностью, как голос обретал силу и она повторяла: «Успокойся. Пожалуйста. Возьми себя в руки». Слышал ли Мирослав её? Готов ли был сделать над собой усилие? Перестать плакать? Подняться? Обнять Нику, а следом уладить первостепенные вопросы? С нужными людьми обо всём договориться? Пообедать? Картинки в Никиной голове путались. На них Мирослав, да и она сама готовились в отведённый час соблюсти традиции, а спустя время в интимном разговоре вспоминали прошедшие годы с тихой грустью. И всё в её голове было чинно, прилизано, и они — собранные, спокойные. Но в действительности так не было. Пока воображаемая Ника стояла в траурном костюме и с букетом в руках, Ника настоящая умоляла Мирослава поговорить с ней, выплеснуть бурлящий поток из злости и отчаяния, а Мирослав продолжал цепляться за неё. Опоённый скорбью, он не замечал ни рези в горле, ни жара. От эмоций и мыслей кругом шла голова. И единственное, что имело значение — Ника рядом. — Мурчик, послушай меня… Милый… Милый, мой… Ника похлопывала Мирослава, целовала в солёные щёки, подбирала выражения, но вскоре начала путаться в них. Она пробовала отвести Мирослава в спальню, но ей не удалось хотя бы приподнять его. Затекли ноги, Мирослав давил Нике на живот, а кошка досужно тёрлась о локоть. Ещё и телефон трезвонил, как заведённый. Он лежал тут же. Ника бросила беглый взгляд на дисплей и ответила. — Я могу поговорить с Мирославом Юльяновичем? — спросили, не скрывая раздражения. — Не можете. На том конце растерялись. — Простите, но я звоню из школы. Он не вышел… — И не выйдет, — перебила Ника. Её резкость задела собеседницу: — Девушка, вы способны нормально объяснить, что происходит? В конце концов, существуют же какие-то обязательства, порядочность, — продолжила она, не получив ответа. — Я не понимаю, Мирослав Юльянович не хочет разговаривать? Ника поджала губы и зажмурилась. — У него умер… брат. — Вы сказали брат? — Да, брат! У меня умер брат. Я его гражданская жена, я беременна, и мне плохо. Мирослав мне нужен. Он никуда не пойдёт. Ни сегодня, ни через неделю. Разбирайтесь со своей школой сами! Ника не стала слушать возражения, а, поблагодарив за понимание, оборвала разговор. Сердце колотилось. Ника вспотела, ей хотелось высморкаться и выпить холодной воды. Хотелось позвонить мужу, высказать всё, что она думает о его железной дороге и послать его куда подальше. А ещё — поменять позу. Но Мирослав продолжал виснуть на ней, попытки растормошить его ни к чему не приводили. От утешений Ника перешла к угрозам. Она отталкивала Мирослава, колотила в грудь, срывалась на крик, но плечи его по-прежнему содрогались. Тогда Ника не выдержала и дала Мирославу пощёчину. — Моя вторая половина не может быть такой жалкой, — сама глотая слёзы, протянула она. Ника не поднимала глаз. Ладонь покалывало, и её собственная щека горела. Ника вздрогнула, ощутив этот жар как отголосок удара. Нику никто никогда не бил. Никто, кроме Мирослава. Та пощёчина обожгла каждую её клеточку. Смесь из стыда и муки проникли в естество Ники и навсегда залегли в потаённом уголке души. Теперь воспоминания ожили, и лицо Ники зарделось: она будто возвратилась на пол женского туалета, а Мирослав нависал над ней, выворачивая запястья. В неисправном бачке шумела вода, пахло хлоркой. Выцветшая картонка перегораживала половину окна. Между стёкол жужжала разбуженная солнцем муха. Ника прислушивалась к её жалобному «жу-жу-жу» и сравнивала с собой. Ника тоже была в ловушке: бьётся, бьётся, а выбраться не получается, а лучи проникают, пригревают, прижигают, и вот уже нечем дышать, крылья подпалены, она падает и иссыхает среди других невезучих товарок. Об этом говорила вся её фигурка. А ещё, что она не вернётся в класс, что ненавидит всех — и пуще других Мирослава. Он же всё знал — как не знать! — и не остановил её, не образумил. Он смотрел, как она убегает с уроков, прикрывал перед родителями, когда гуляла допоздна, и не спрашивал, откуда обновки. Ника дразнила его, но Мирослав не проявлял любопытства. Он сам отказался от неё. Разве Ника не упорствовала? Она дала Мирославу время, надеялась, что он подпустит её к себе, но этого не происходило. Ника устала. И ушла. — Вроде, готово… Сергей откинул тлеющие поленья и разгрёб золу. Прут уткнулся в толстую от копоти картошку. Сергей ещё потыкал в неё, подкатил одну к себе и хотел было взять, но картошка оказалась слишком горячей и, пыхтя, Сергей перебрасывал её из руки в руку: — Зараза! Ника сидела напротив и посмеивалась. Работало хрипящее радио. Девочки падали в горы хрустящей листвы, их смех разносился по всему палисаднику. Несколько человек развалились на покрывале и играли в «Двадцать одно». Парни обламывали ветки орешника, чтобы, когда картошка пропечётся, развести огромный костёр. Это Юля предложила устроить пикник, и вела себя как хозяйка: следила, чтобы никто не таскал еду, и командовала теми, кто шатался без дела. Но Ника вспылила, когда та начала ей указывать, а потом удачно спряталась за спиной Сергея и по-ребячьи показывала Юле язык. — На, ничего получилось, — он протянул Нике половинку картошки. — Спасибо. Она кусала осторожно, чтобы не обжечься. Мякоть приятно таяла во рту, а кожура оставляла на языке смешанный привкус соли и гари. — У тебя губы чёрные, — сказал он. Ника облизала их и ответила: — И у тебя чёрные. Серёжа подумал и тоже облизал губы. Так это началось. Ника не понимала: откуда взялась всепоглощающая эйфория, и почему она беспрерывно улыбается; зачем говорит сплошные глупости, зачёсывает за ухо невидимую прядь, и украдкой заглядывает в зеркальце. Она не понимала, откуда эта жажда прикосновений: дотронуться до плеча, будто случайно, задеть рукой чужую руку и претвориться, что не заметила; откуда тайная радость, что можно стоять неподалёку и даже не смотреть друг на друга, и всё равно ощущать близость. Ведь нет ничего двусмысленного в утреннем «Привет!» или в просьбе одолжить линейку, на физкультуре не замечаешь, кто именно подал тебе мяч, а на уроке оглядываешься на задние парты не чаще обычного — тогда зачем каждое слово и поступок Ника наделяла особым, чуть ли не мистическим, смыслом? Зачем загадывала на приметы и в прямоугольник из пальцев ловила на удачу самолёты? По той же причине она вздыхала за столом и поглядывала в окно, прислушивалась к голосам во дворе, дулась и огрызалась, когда родители подходили, по её мнению, не вовремя, обрывала их попытки узнать, как прошёл день. «У тебя в пятом задании восьмёрка получилась?» — «Тройка». — «Да? Блин, как знал, что неверно… Ну ладно, спасибо», — и Ника весь вечер припоминала короткий диалог, искала намёки, несуществующие детали, мечтала, как бы разговор сложился, если бы не подошёл Мирослав, или Серёжу не позвал приятель, как он продолжится в другой раз, когда самостоятельную проверят. Кто был прав: он или она? Кому делать комплимент и кому его принимать? Ника витала в облаках. Смутно она припоминала это странное тепло, разливающееся в груди. Оно охватывало всё тело, от него пекло и сбивалось дыхание, как при болезни, но ничего, кроме блаженства, Ника не испытывала. Снова она была красивой. Снова подчёркивала свои округлые формы. Она не скупилась на платья-колокольчики, на блеск для губ и духи из каталога. И без зазрения совести дерзила классному руководителю из-за размера каблуков. И в этот момент она сама себе казалась взрослой, независимой. И больше, чем обжечься, Ника боялась потерять эти ощущения. Они заставили её пойти до конца, простить Серёже суетливость и первую неловкость, и оставаться с ним пленительной, лакомой. Они не позволили ей надолго запереться в ванной и беззвучно оплакать свою невинность. Они же готовили Нику дать отпор крикам матери, воинствующим угрозам отца, пересудам сплетниц во дворе. Они подпитывали её гордыню. Отныне Ника не ребёнок, не вертлявая Лизка и не воображала Юля, которая всего лишь говорить и горазда. Ника возвысилась над ними. Казалось, все видели её в новом свете. Замечали, как изменилось её лицо, какими горящими стали глаза, каким грудным голосом она заговорила. Отныне Ника — взрослая. Подстрекаемая этим чувством, Ника вошла в класс. Поздоровалась со всеми и ни с кем одновременно. Пошутила. Прошла к своей парте. Сумку поставила. Ника не сразу заподозрила, что происходит. Серёжа прятал глаза, и это вызвало у неё первый холодок. По кабинету разливались солнечные лучи, а Ника ледяными руками доставала тетрадь, учебник, пенал. Самолюбие из последних сил ослепляло её и оглушало. Ника привычно бормотала под нос, лицо её ничего не выражало, но в том, как она вешала пакет, наклонялась за упавшей ручкой, было столько угловатости и неуклюжести, что не оставалось сомнений — она догадалась. Догадалась, что все про неё знают. Ника не помнила, как ушла из класса. Остатки достоинства довели её до туалета и уже там, хлопнув перекошенной дверью, Ника прислонилась к стене и сползла на пол. Она в ступоре смотрела перед собой. В эту секунду ей было спокойно, как во сне. Мирославу пришлось дозываться её, прежде чем Ника поняла, что не одна. Мирослав невпопад делал ей комплименты, называл самой красивой, доброй, говорил, что другие и кончика мизинца её не стоят, что она сильная (он всегда с неё пример берёт), и она не должна опускать руки, тешить самолюбие всяких мерзавцев. Ника и слушала и не слышала. Она махнула рукой, попросила его уйти, ещё что-то говорила и только когда собиралась подняться осознала, что всё это ей кажется, что она невидящими глазами смотрит на Мирослава, а он, бледный, кусая губы, гладит её по голове. Совсем как в детстве. Внезапно Ника отчётливо увидела Мирослава маленьким: невзрачным, чахоточным, всюду таскающимся за ней хвостиком. Ника на его фоне всегда была кровь с молоком, шустрая, за словом в карман не лезла. Она покровительствовала Мирославу, и кичилась этим. Галина не одобряла самомнения дочери: «Это ты сейчас бойкая, а придёт срок — будешь плакаться, чтобы Слава защитил тебя», — говорила она. Ника не соглашалась. Разве она когда-нибудь плакала об этом? Злилась на девчонок во дворе, ссорилась, дралась — это случалось. Ревела, если обстоятельства складывались вопреки её надеждам, или когда расшибала коленки. А в другой раз она и не придавала этому значение — игра была интереснее каких-то обид. Мирославу отводилась роль соратника. Он не дружил с детьми, с которыми не дружила Ника, повторял гадости про её врагов и хвалил её союзников, и пускался в слёзы, стоило захныкать ей. По-хорошему, Ника и не припоминала, поругался ли Мирослав с кем-то хоть раз. Не потому что она так решила, а потому что ему самому что-то не понравилось. Ника перебирала воспоминания, перелистывала, как страницы фотоальбома, но перед внутренним взором стоял всё тот же образ: маленький Мирослав оробелый и она, взъерошенная, доказывающая маме свою правоту. Когда же это было? Из-за чего? Что они натворили? Хотя почему «они»? Это она, Ника, во всём виновата. Всегда была виновата она одна, а Мирослав ни при чём. Дариа Юльяновна отчитывала его, но Галина наперёд знала, что Мирослав ни при чём. Нике хотелось думать, что они в немом сговоре, что у них одни мысли и поступки на двоих, а значит, Мирослав понимает её негодование и тоже испытывает его. Когда Нику в казаки-разбойники поймали из-за того, что Света замешкалась, или когда им с Юлей купили одинаковые кофты, и Юля пришла в ней в школу раньше, или когда на 8 Марта она предложила Вике поменяться блокнотами, та согласилась, а спустя урок уже передумала и забрала свой блокнот назад, — Мирослав испытывал то же самое, верно? Это: «Верно?» — сорвалось с губ Ники случайно. Мирослав нахмурился, набрал в лёгкие воздух, но помедлил с ответом, а когда заговорил, повторял прежние комплименты, и что любит Нику, и что на свете нет девушки милее, и ещё что-то. А заветных слов, что она ждала, не сказал. И Ника впервые испугалась, насколько они чужие друг другу. А вслед за этой мыслью пришла новая, поразившая своей простотой и жестокостью: Мирослав никогда не понимал её. Его учили: «Девочкам нужно уступать», — и Мирослав терпеливо относился ко всем выходкам Ники. В фильмах показывали, что дружбой нужно дорожить — вот Мирослав и молчал, когда тётя Галя бранилась, клещами вытягивая из детей хоть слова, зачем они полезли, куда не просили. В школе взывали к их лучшим качествам, а для мягкого, с детства покорного Мирослава исполнять наставления старших и было проявлением той самой «лучшей стороны». И когда Ника грезила о переплетении их душ, о чём-то неосязаемом, что навеки свяжет её с Мирославом, она именно что грезила. Обманывалась. Строила воздушные замки. Но и зависимость Мирослава от неё, Ники, и его влюблённость, ещё ребяческая, безвинная, с которой он не понимал, как поступить, как выразить физически — всё неправда. Да и сам Мирослав не настоящий. Ника выдумала его, как выдумывала тайные знаки, общаясь с Серёжей. А настоящего Мирослава она никогда не знала. Он рос на её глазах и вместе с тем оставался в тени. Что ему до соседской девчонки, которая неотвязно крутится вокруг него? Что на ней, свет клином сошёлся? И если всё это правда — тогда что Мирослав подумал о ней сегодня? Ника издала протяжный звук, смесь крика и стона. Она забила ногами, хватала себя за волосы. Мирослав в первую секунду отшатнулся, а затем постарался остановить её. Как мантру он повторял, что Ника замечательная и всё у неё будет хорошо, а сам пытался отвести её руки, прикоснуться, как бывало в моменты непорочной близости. Мирослав испугался, что Ника может поранить себя, в припадке удариться головой о стену, и сам опасался навредить ей. И он всё знал её, звал… Казалось, вот-вот начнётся перемена, охваченные любопытством и беспокойством ученики, учителя заглянут за приоткрытую дверь, ужаснутся при виде Ники, потребуют объяснений, потянут их в учительскую, возможно, вызовут медсестру, а там кто-нибудь позвонит тёте Гале, и кто знает, насколько растянется этот кошмар. Нельзя было допустить подобного. Вот почему Мирослав ударил Нику. — Моя вторая половина не может быть такой жалкой, — он говорил вкрадчиво, прислушиваясь к неровному дыханию Ники. Мирослав не стал дожидаться, пока она поднимет голову, и сам нежно приподнял её. Провел пальцами по лбу и щекам. Поцеловал в уголки глаз, осушая слёзы. Ника обхватила Мирослава за шею и прижалась к его скулам. Она хотела всё рассказать, но Мирослав и здесь предупредил своим: «Не надо», — полушёпотом. И Ника доверилась ему. Зачем тратить слова, когда Мирослав всё давно знает? Потому что они половинки друг друга.