Осенняя повесть

Воскрешая теплоту тех объятий, Ника протянула к Мирославу руку. Он почти лежал. Всё ещё горящей от удара ладонью, Ника провела по его волосам, затылку, спустилась к шее, перешла на плечо, призывно сжала его. Мирослав откликнулся и припал к её груди. Он уже не наваливался, а невесомо обхватывал стан Ники. Она целовала его в висок, мочку уха, утирала слёзы и повторяла: «Милый, милый мой…» Когда Мирослав немного успокоился, Ника отвела его в спальню. Оставленная в беспорядке постель, верные своему ходу часы, скрежет карниза — он как будто вернулся в обрывки своего сна. Но скудный свет за окном и растрёпанная Ника твердили, что это реальность. На колени Мирославу запрыгнула Брунгильда. Она ластилась, тёрлась мокрым носом о его подбородок, ждала ответную нежность, но Мирослав не поднял руки, чтобы погладить кошку. Ника сняла плащ и разулась. Она умылась и сходила на кухню за водой — в холодильнике на нижней полке всегда стояла бутылка минералки. Дима покупал одну и ту же марку, средней газированности. Приходил со смены и мог два стакана выпить. Мирославу она казалась кислой. Ника достала свою кружку и налила немного. Осушив её залпом, она налила ещё и отнесла Мирославу. Тот выпил из её рук. — Нормально? В ответ — невнятное мычание. Ника вернулась на кухню. Ополоснула кружку. Поставил бутылку назад. Заметила на столешнице крошки и стряхнула их. У раковины сохла посуда. Ника всё вытерла и расставила по местам. Расправив полотенце, она повесила его на ручку духовки. Ещё какое-то время постояла, осмотрелась и пошла в комнату. — Надо что-то делать, — садясь около Мирослава, сказала она. Эта фраза не давала Нике покоя с самого утреннего разговора. Произнося её вслух, она уповала на озарение, как будто слова волшебным образом сами всё устроят. Точно также она в такси раз за разом включала подсветку дисплея, ожидая, что Хмелевский перезвонит. И в глубине души она всё ещё надеялась на это. Мирослав смотрел в пол. Он тяжело дышал, прикрывал рот в приступе кашля, хлюпал носом. Ника погладила его по спине, но от этого движения почему-то стало неприятно, и она отвела руку, положив её себе на живот. Из-за лишнего веса живот Ники казался округлее, чем был на самом деле. Родственники всё норовили потрогать его со слюнявым сюсюканьем — её это дико подбешивало. Даже когда Хмелевский приставал к ней, Ника отбивалась, выдумывая тошноту или тяжесть. Пока ребёнок не родился, Ника не отделяла его от себя самой и ревностно оберегала. В будущем этой возможности у неё не будет, она не огородит его от жизни. Ничего не говоря, Ника вышла в прихожую. Сумка, брошенная у дверей, завалилась, и кое-что из вещей выпало. Ника собрала их, заодно проверила оповещения: Валя спрашивала, как дела, в чате для мамочек обсуждали зимние комбинезоны. Смахнув уведомления, Ника подняла телефон Мирослава и ушла в зал, прикрыв дверь. Мама оказалась права: Ника плакала, чтобы Мирослав защитил её. И если сцену в женском туалете Ника всеми силами вычёркивала из памяти, то ей ни за что не забыть, с каким величие Мирослав привёл её в класс, как посадил за парту и ободряюще сжал руку повыше локтя. А после подошёл к Сергею и ударил в лицо. Девичий визг, возгласы, беготня, ярость в глазах классного руководителя, немедленный вызов родителей в школу и заинтригованность Дарии Юльяновны, когда Мирослава осудили за избиение одноклассника — Ника терялась в происходящем. Сергей комкал окровавленные салфетки и на расспросы взрослых не дал ни одного вразумительного ответа. Мирослав, собранный, немногословный, со своим пронзительным взглядом повторял: «Он хотел задеть мою честь», — которое учителей не устраивало. Но Ника знала — Мирослав исполнил её волю. С присущей ему невозмутимостью, с сокрытой в тонких руках силой, какой никогда не будет у Ники, — Мирослав поступил так, как она желала. Его не нужно было просить об этом — кому вообще нужны слова? Мирослав угадал тайные стремления Ники и воплотил их. Потому что они — половинки друг друга. Ника ходила по комнате и просматривала список звонков: из одной только школы десяток пропущенных, ещё от какого-то Юры и Лухверчик. Под вереницей имён единственный несохранённый номер. Ника узнала его: в гинекологии похожий же, но последняя цифра другая. «Здравствуйте, я бы хотела узнать…» — Ника продумывала разговор, примеривала фразы. Хотелось быть готовой к любому вопросу, и под этим оправданием она оттягивала звонок. Наконец, Ника облизала губы и нажала кнопку вызова. Гудок подавленно отозвался в динамике. Его тягучий механический звук поглощал все другие шумы. Ника считала про себя их количество. На втором десятке отвела от уха смартфон и убедилась, не ошиблась ли номером. Номер был верный, а гудки продолжали однообразно дозываться кого-нибудь. Окно оставалось открытым всю ночь, и в комнате было свежо. Ника с удовольствием вдыхала осенний воздух. Она машинально поправила декоративные подушки на диване, скользнула взглядом по книжным полкам — какой-то новый корешок появился в ряду русской классики. На комоде в вазе-бокале с косым срезом лежали высохшие лепестки жёлтых роз. Ника запустила в них руку и перемешала с лёгким шуршанием. С фотографий за ней наблюдали внимательные глаза. Половину Ника сама делала — сколько она грызлась с Коброй из-за использования редакционного фотоаппарата в личных целях. И всё равно, когда Дима спрашивал, не будет ли у неё проблем, Ника заверяла, что никаких. Наоборот, ей надоело излишнее Димино беспокойство. К чему оно, если всё равно никому другому они не позволили бы снимать себя. Ни перед кем другим не смогли бы быть столько откровенными друг с другом? Эти фотографии — доказательство их отношений. Ника с опозданием поняла, что ходит по комнате и слушает тишину. Чертыхнувшись, она опять нажала вызов, и потянулись новые секунды, отмеренные телефонными гудками. Бесполый голос, сопровождаемый уставшим вздохом, прозвучал в точности, как один из них: — Да. Из-за этой апатии Ника запнулась, задуманная реплика вылетела из головы, и она бессмысленно шевелила губами. Ей помогли: — Кто у вас умер? К горлу подкатил ком. Это короткое слово вызывало у Ники мандраж. Хотя до сих пор оно было ни лучше и не хуже остальных слов в языке, но с сегодняшнего дня оно склизкое. От его звучания Нику бросало в пот и руки становились неприятно липкими. — Мой гражданский муж, — Ника насилу заговорила. — Фамилия. — Вероника Хмелевская. — Его фамилия. Ника извинилась за свою невнимательность. — Дмитрий Щербаков. Где-то вдалеке раздался душераздирающий кашель и высокий женский голос. Ника различала отдельные сочетания букв и окончания. Постепенно кашель удалялся, а женщина говорила по-прежнему властно. — Щербаков Дмитрий… Девушка, он скончался в ночную смену, его уже отправили вниз. Кстати, имейте в виду, что мы передаём тела в морг по мере освобождения мест, и вам самой нужно контролировать этот вопрос. Возможно, придётся забирать тело из нашего холодильника. В поисках опоры, Ника ухватилась за искусственный камин. Как люди так легко говорят о смерти? Как можно говорить в подобном тоне о человеке? Ника убеждала себя, что профессия накладывает отпечаток, но никто не рождается бобылём, все чувствуют одинаково, дорожат общими вещами. Тогда откуда это безразличие? Откуда право не считаться с горем других? Пусть для них «Щербаков Дмитрий» всего лишь запись в журнале, и его потеря не находит отклика, но уважения же он заслуживает! — Хорошо. — Ника говорила с долгими паузами. — А что вообще следует делать? — Вы как с Луны свалились… В отделении загса оформите свидетельство о смерти. Без этого денег на похороны вам не выплатят. Покажите справку из больницы и паспорт, его заберёте вместе с другими вещами. — Где? — В приёмном покое. Пройдёте к дежурной медсестре, вам всё отдадут. Не забудьте документ, удостоверяющий личность. — И справку отдадут? — Девушка, справку выписывают в административном корпусе, в третьем кабинете. Но учтите, там очереди. — Спасибо… — Ника не успела договорить, как послышались короткие гудки, плаксивые и бессердечные.